Борис Алферьев
СЕ ОСТАВЛЯЮ.
Сказку начнем мы, как водится, с присказки: однажды некий человек, который наслушался сказок и легенд о свободе и демократии, взялся выучить свои гражданские права. Выучил. Тогда он сам, заметьте, сам решил пойти на Исаакиевскую площадь, и начать разъяснять их права всем. Даже текст подготовил. Получилась, скажем так, проповедь. Причем, исходя из того принципа, что проповедь изначально декларированного христианства, например, всегда воспринималась как ересь, так и вышеуказанные тезисы воспринялись бы властями как антигосударственная пропаганда, если бы это дошло до властей.
Отчетливо понимая это, ибо дураком он не был, наш герой для смелости принял мерзавчик водки. Ну и пошел.
Дошел он недалеко. Мало того, что был он под газом, так еще нервничал, боялся, что не сможет выдержать разговор по душам с многочисленным электоратом, и не знал, какие вопросы ему начнут задавать. Поэтому он на ходу проговаривал все те красивые и высокие слова, которые он должен был сказать Народу, жестикулировал, и так далее. И проезжающий милицейский патруль решил подвезти нашего героя, только подвез не до Исаакия, а в вытрезвиловку.
А в вытрезвиловке отмолотили нашего героя как поп Миклушку, а когда уяснили, что тот еще и правозащитник, и может и вонь поднять — сам он им и пригрозил этим — тогда с испугу за честь мундира добавили дополнительно. И еще бутылку водки насильно в рот залили. И за решеткой сутки продержали. Потом отпустили. Он еще благодарил их за это.
Боже, как же труслив человек! Все мы хороши, но этот с тех пор стал бояться выходить на улицу.
Работу бросил. На что жил — неизвестно, известно только, что жил плохо. Ночью выбирался только — папирос купить, да из еды — что найдет. И на что хватит. Потом тем же порядком — домой, туда, где и стены помогают. Дома мастерил всякую всячину — слесарь он был необыкновенный, с четырех домов только к нему и ходили по всяким своим надобностям.
Станочек у него стоял — хороший станочек, токарный, только вот этот станочек, не тем будь к ночи помянут, свет во всем доме отключить мог, то есть что мог — только это и делал. Из-за этого сосед мой, Стас, компьютерщик, к человеку тому постоянно ругаться ходил. Человек, его Леней звали, дверь пшеку-компьютерщику не открывал, и тот под дверью в основном изощрялся в вербальных построениях в три и более этажей. По польску, как и положено пшеку. И до того звонко и смачно, что скоро весь дом знал, как грамотно и с нужной интонацией посылать оппонента до дупы холерной, и еще кое-куда подальше. Словом, веселья в доме у нас было всем довольно, можно бы и поменьше.
Центром культурной жизни двора наших четырех домов являлся Женя Корецкий — этот, несмотря на фамилию и врожденную кучерявость настолько пропитался русским духом, что стал так же отрицать возможность трезвой жизни — вслед за российским поэтом Николаем Рубцовым, покойником. Женя пить начинал с 18.00 — тогда заканчивался адвокат Корецкий, и начинался подлинный Женя: гулевой алкаш в зеленом клубном пиджаке и галстуке-селедке. Пил он всегда водку, всегда (исключая зимнее время) — на лавочке во дворе, и всегда призывал интеллигентных людей, проходивших мимо: разделить с ним компанию, и водку тоже. К часу ночи он обычно бывал готов: начинал распевать, причем я бы не удивлялся, распевай он «Хавва Нэгила», но он мог артистически исполнить даже китайский патриотический шедевр «Переход через Ялу-Цзян»! Удивительный человек, что сказать. К двум часам Женя отправлялся спать с чувством исполненного долга, а с утра, проспавшись, катил к себе в контору, где весь день занят был тем, что либо ломал оргтехнику — тогда вызывался по тревоге наш пшек Стас — чинить, либо прислонялся к сотрудницам и стажеркам, и тогда Стас, понятное дело, за ненадобностью не вызывался.
Ваш покорный слуга вызывал в Корецком почтение в основном тем, что мог в любую минуту рявкнуть: «Р-рядовой Корецкий!» таким голосом, что Женя вскакивал, вытягивался во-фрунт, и инстинктивно отвечал: «Я!»
Про меня здесь знали, что я — журналист. Не знали больше ничего, и уж понятно, не знали того, что я изложу в кратком резюме: Романов Константин Георгиевич, разведчик-корректировщик. Скрытен, подвижен, способен быть совершенно незаметным, умело маскируется. Очень меток. Участвовал в боях, где — не скажу. Не героическая была операция. Заработал там денег, больше нигде не заработал. Здоровье потерял там же. Активен в ночное время суток, днем спит. Неврозы: не переносит яркого и солнечного света, без оружия чувствует себя неуверенно — как голый. Последние годы лишен оружия, поэтому постоянно чувствует себя как голый. Много пьет, хотя и знает, что это — плохо. Сходится с людьми тяжело, и поэтому поставленные задачи предпочитает выполнять один. Не терпит бездействия и пустого дома. А поскольку и того и другого у него через край, готов бежать от этого куда глаза глядят, только вот как пытается бежать, так, естественно, спотыкается об Женю Корецкого, или Стаса Лобыстанского. Здесь и остается. Потом его отводят обратно. До следующего побега от себя самого.
В данный момент я тоже остался здесь. Больше чем на час.
— Что пассия твоя тебя спасать от нас не торопится? — поинтересовался Женя, выпив водки.
— А она ксенофобией не страдает. — парировал я. — У самой рыльце в пушку. В ханаанском.
— Говорено тебе было, что я не еврей, а молдаванин по национальности! — насупился Корецкий.
— Юрист ты по национальности…
— Он ее нынче утром попер, — разъяснил Стас то, о чем его никто разъяснять не просил.
— Куда попер? — поднял брови Корецкий.
— Куда полагается — до ясной холеры. Слышал с утра через стену ее вопли.
— Еще что слышал?
— Все. У меня камера над дверью, и на компьютер пишется. По событиям. Я просмотрел: она явилась домой в пять тринадцать утра. Загуляла девушка. Счастья захотелось. Простого и человеческого.
— Заткнешься? — спросил я.
— Да ладно, свои все! — оживился Корецкий, — Чего дальше-то, Стасик?
— Дальше Костя ей устроил. Выволочку. И в морду той селедкой, в морду, как у классика А.П.Чехова. Она в крик. В умоляющий.
— Уходить не хотела?
Вопрос повис в воздухе, и мне пришлось на него ответить.
— Из дому — не хотела.
— Хорошее дело! — захохотал Корецкий, — Гулять хотела без тебя, а жить хотела у тебя?
Я пожал плечами.
— Нет, я их теперь решительно не понимаю! — покачал головой Корецкий, — Оттого и пью. И что теперь?
Я снова пожал плечами.
— Что мнешься-то?
— Мне мяться нечего. А дальше что — сам знаешь. Се оставляю вам: дом сей пуст. У меня есть дом, в котором никого нет. Даже кошки, и той не осталось. Померла кошка. Панлейкопения.
— У других даже такого дома не имеется, — вслух подумал Стас.
— Я в этом виноват, по-твоему?
— Нет, ты в другом виноват.
— Это в чем? Разъясни, сделай такую божескую милость!
— Плохо воспитывал свой личный состав, герр официр. И себя тоже. Тебе и наука: не делай других зависимыми от себя. Не будет повода для ненависти.
— Но останется повод для зависти.
— Так есть.
— Так что же теперь? — Корецкий явно не желал уступать лидирующей роли в разговоре.
— Теперь с вами пью, — объяснил я.
— Только поэтому? Что дом сей пуст?
— Только поэтому. А ты что думал себе?
— А когда не был пуст?
— Он давно пуст.
— Ну ты дерьмо!
— Какой есть.
— У меня только один еще такой имеется, вроде тебя. Но ему простительно, чувашу.
— Чуваши — люди не наши, — согласился Стас, — Однашды шарк’й летн’й день — медветь болез щерез плетень.
— Как? — расхохотался Корецкий.
— Пчеле его за нос кусил. Ой-ой, сказ’л мед-ветть, и стал пчеле бой-матть.
— Пошла ксенофобия, — оценил я, — Арии, тоже мне! Кавуз и Рустам, Сыны Агурамазды!
— Ты не утончен, Костик! — вернулся ко мне Корецкий, — Надо быть утонченным и романтичным, ты интеллигент все-таки, причем ты еще и умен… но от твоего ума тебе одни накладки. А ты хам и свинья, ты — капиташка и кубанский казак. Р-раззудись плечо! Мне дышать темно, и воздуха не видно! И выше нас, пальцем деланных, себя считаешь, а посмотри на себя — хрен ты поросячий! И денег у тебя нет.
— А у тебя есть?
— У меня есть.
— И как, счастлив?
Корецкий вздохнул:
— Честно?
— Честно.
— В гробу я это счастье видел!
— Поезжай в Израиль.
— Слушай, не хами, Константин! Поссоримся! Тебя обидели, согласен, даже могу сказать, что ты этого не заслужил. Именно этого — не заслужил. Но я-то здесь не при чем! И пьешь ты мою водку!
— Водки прижалел?
— Глупости говоришь. Но имей к тому, кто что-то тебе дает, уважение и благодарность. Даже если дают эту вот гадость. Будь благодарен за то, что дают. За то, что ты кому-то еще нужен.
— Я нужен нации.
— Хреново тебя кормит твоя нация, оттого грош ей цена! Не тебе, ей.
— Замолчи, Женя.
— Что, не хочешь правды слышать?
— Я ее не хуже твоего знаю.
— А знаешь, так пей водку, угумок! Утром посцышь собственными мозгами в унитаз, и знай, что день прожит был не зря. Какое-то мозгам, а применение.
— Слушай, адвокат!
— Что, адвокат? Я не про тебя говорю, про себя в основном. Пилю сук, на котором сижу, и знаю, что пилю. Делаю это сознательно — надоело на суку сидеть, красоваться. А у тебя еще все хорошо будет. Только беги из этого своего дома, беги опрометью! В другой, желательно получше обставленный. Лицо сделай попроще, и беги. А то сопьешься тут со мной, каза-чок! Наливай.
Выпили еще по одной, и закусили свежим воздухом.
— Спиваемся, Россия? — вопросил Стас, наливая еще.
— А пшеки что, не спиваются?
— Поляки, проше панство говорить. Спиваются, как же. Вшистко едно, что мы, что вы. Скучно. А со скуки можно…
— Хрен себе вывихнуть?
— Или так, — пожал плечами Стас, — Но я не любитель. Сижу вот, играюсь со своей машинкой. То она меня, то я ее.
— В детство впадаешь. В мозговой разжиж.
— Это вы впадаете в мозговой разжиж. А я разжижаю свободное время. У меня его слишком густо.
— Работать поди.
— Это как ты что ли, Евгений Александрович? Не, меня и так неплохо кормят. Сытно и спокойно. И шестивесельные шлюпки в ванне топить не приходится, как некоторым. Я сижу и жду, когда ко мне что-то само прискачет, да еще и попросит очень, чтобы я обратил на него внимание. Вон, разведка меня оценит: сижу в засаде, и жду, когда цель сама на меня выйдет. Бью только наверняка. Разведка и сам так делает.
— Это как когда, — отозвался я.
— Всегда! — утвердил Стас, — Ждем-с!
— Можете считать, что дождались.
— Га?!
Господи, ну расслабились! И мне позор, да и прочим: за спиной у нас стоял старлей Володя, участковый, которого мы прозывали «Анисовкин». Володя был популярен и крут: по какой-то причине терпеть не мог алкоголиков, в каком бы виде они ему не попадались, как бы их ни звали, и кем бы они ни были.
Сам Володя не пил, зато однажды отличился тем, что отдубасил жену пээром. Впрочем, за дело отдубасил. Вообще он жену любил.
— Н-да, — сказал Женя, — Что теперь? Взятки брать будем? То есть ты — брать, а мы давать.
— Не надо, — покачал головой Володя, — Я честный. Что пьете?
— Водку.
— Вижу.
— А чего спрашиваешь, если видишь?
— Юрист, а не знаешь. Чистосердечное признание. Смягчает вину. И все такое.
— А! Тогда ясно.
— Двинься лучше. Дай присесть.
Володя уселся рядом с Корецким.
— Это чего ты такой добрый? — изумился Стас.
— Что не нравится?
— Все нравится. А это только сегодня, или теперь всегда будет?
— Как вести себя будете.
— Выпьешь? — ернически предложил Корецкий.
— Нет, — отказался Володя. — Ну что? Не надоело самим-то?
— Есть другие предложения? — спросил я.
— А что, заняться нечем?
— А — чем? Приведи примерчик.
Володя долго молчал, морщился. Думал.
— Ну что? — поощрил Стас.
— Ничего. Ладно. Слушайте: только можно серьезно?
— А если нет? В камеру закроешь?
— Могу и закрыть.
— Тогда у нас и выбора нет. Серьезно, мужики! А то кормить нам клопов у Анисовкина в холодной!
— Во-от… — Володя еще пораздумал, — Вот что. Вот представьте, что я — Дед Мороз.
— Ты? — расхохотался Стас.
— Ну. Чего ржешь?
— Да я представил!
— И что?
— Похож, что!
— Кончай ржать.
— Ладно, ты не обижайся.
— Я вот что хочу: вот если б я был Дед Мороз, что б вы меня попросили? Ну, я б исполнил, понятно…
— Это не разговор, — заявил Корецкий, — Ты дело говори: есть что-то на продажу?
— Иди изюм коси! — послал Корецкого Володя, — Сказал же — если! Хочу знать.
— Чего?
— Какого хрена еще людям надо, вот чего.
— А-а-а-а, вон ты куда?
— Вот туда. Ну, давайте, мужики. Ну?
— Да тут думать надо.
— Думайте, я мешаю?
— Нам чтобы думать, пить требуется.
— Хрен с вами, пейте.
— Нолили! — заорал Корецкий, — Власть разрешает!
Выпили. Крякнули. Задумались.
— Допустим, ты — Дед Мороз. — начал Стас, — И вот чего ты докопался до нас в сентябре месяце?
Теперь задумался Володя. Ему подсунули бутерброд со шпротами, он его задумчиво и медленно сжевал.
— Ну?
— А что ну? Ну, мне вас просто жалко стало.
— Ни в чьей жалости не нуждаюсь, — повторил я ту фразу, которую говорил каждой женщине, которую выставлял за дверь при внезапно начинающейся колике.
— В моей — нуждаешься, — веско сказал Володя. — Я — Дед Мороз.
— Хватил! Это я-то?
— Ты-то. Так что? Только быстро. У меня мало времени. И ждать надоело. Ну?
Корецкий улыбнулся:
— Ничего мне от тебя не надо, дедушка Мороз. Шел бы ты в ж..пу.
— Оборзел, да?
— Да. Оборзел. Не хочу ничего. Я здесь сижу в г..не по уши, мне хорошо и тепло. Правда, не стоит беспокоиться.
— Ну и сиди! Значит, одному могу дать два желания. Кто быстрее будет. Стас?
Стас покачал головой:
— У меня все есть.
— Мало чего у тебя есть.
— Все мое. Мне был бы компьютер сильный. Он у меня есть. Понадобится сильнее — сделаю сильнее. Проехали эту остановку. Станция Марсксистская. Переход на Троцкистско-Зиновьевскую линию.
— Ты не в Москве, — поправил Корецкий.
— Ничего. Все путем.
— Не, ну это здорово! — обратился Володя ко мне, — У тебя все три желания налицо. Слушаю. Или у тебя тоже нет желаний?
— Почему, есть, — ответил я.
— Так говори. Или они из тех, что не хочется, чтобы они исполнялись?
— А есть такие? — спросил Стас.
— Множество. Некоторые хотят умереть, например. — сказал я. — Рэй Брэдбери, «Синяя бутылка».
— Давай, говори.
— Да не стоит.
— Отчего же?
— А ты этого не сможешь сделать.
— Я? Не смогу?
— Нет, не сможешь.
— Говори! Я Дед Мороз!
— Не скажу. Жалко.
— Кого тебе жалко? Ты сколько народу на тот свет отправил?
— Я не считал. И отправил ли… Я авиацию корректировал по вспышкам. Вспышки прекращались. Но это и все.
— Любые, Романов! Исполню! Обещаю. Это что такое, в самом деле? Один, как и прежде, будет хлестать водку с горя, которого он никогда не видел, другой пойдет жечь глаза за своей любимой машиной, и не будет больше никогда любить никого, кроме нее… а ты пойдешь спать в свой пустой дом, и будешь, пока не заснешь, плакать, как и всегда? — Володя уж больно вошел в образ, будто и впрямь чудотворец, хотя, кто и знает? — разные люди фуражкой накрываются, — Романов! Все, что ты пожелаешь, тут же, понимаешь — тут же! Скажи! Даже если ты хочешь стать таким как я…
— Нет, — улыбнулся я, — Этого не хочу. Хочу чтобы ты стал таким, как мы.
— Ты сказал! — улыбнулся Корецкий, доставая из-под лавочки еще водку, — Эй, Владимир-Чудотворец? Пить будешь?
— Наливай, — вздохнул старлей Володя, — Гори оно все огнем! Закуска-то еще есть, или сбегать? Не умею без закуски.
— Привыкнешь, — обнадежил Женя, — Дело такое: раз, два… твое здоровье, Анисовкин. Не грузись — в жизни всякое бывает!
Санкт-Петербург, 1.10.2000