Руны

У вас когда-нибудь было такое: он входит к вам в дом и вы понимаете, что все ваше только что стало его.

Вы стоите в своей гостиной, скажем, на лестнице, в одном из не самых шикарных, но удобных нарядов, будь то костюм или строгое приталенное платье. Сегодня вы мягки, сдержанны и вам нравится то, как начался ваш день: спокойный размеренный завтрак, приятный полдник с книгой у камина. Ваша единственная задача на сегодня – познакомиться с новым членом вашей небольшой семьи и вы хотите предстать человеком умным и уверенным в себе. Вы стоите на одной из последних ступеней, держитесь рукой за деревянные перила, сжимая пальцами другой руки отглаженный, теплый манжет. Утреннее солнце нагрело древесину и теперь она, в свою очередь, приятно греет вашу ладонь. Вам приятно, вы находитесь здесь, в своем доме, в своей крепости, годами создаваемой вашими родителями и прародителями атмосфере уюта. Большая входная дверь со скрипом открывается и входит человек, который со своего первого шага, с мгновения, когда носок лакированной туфли пересек границу дверного проема, перестал являться гостем. Чего бы ни касалась его рука, на что бы он ни посмотрел, сию секунду все принадлежало ему. Слуги ринулись к нему без той лицемерной улыбки и наигранного рвения, с каким они бежали ко вам. Отец не спускал с него глаз, с гордостью размахивая своей тростью, рассказывая историю дома, рода и путаясь в годах и князьях. За одну секунду все, что было моим стало его. Игорь забрал у меня все, лишь открыв дверь.

Ни на одного из моих потенциальных женихов отец не смотрел так: будто он действительно может продолжить его дело, пойти по его стопам и даже обойти. И уж точно не смотрел так на меня. Сначала я не поняла, как такого прожженного бюрократа как папа, смог обмануть какой-то мальчишка. Но потом, я осознала, что, по сравнению с ними Игорь не лгал. Он действительно верил, что сможет стать во главе империи отца. Глупый, безумный мальчишка.

Мои руки онемели пока я сжимала родную древесину перил. Уют, производимый домом и его обитателями, быстро перетекал к новому жителю, а значит утекал от меня. Как песок сквозь пальцы, я стремительно теряла власть, казавшуюся теперь призрачной иллюзией. У него вновь появился сын. Я больше ему не буду нужна. А была ли?

—        Знакомься, Игорь, это твоя сестра.

Я успела поймать разочарование в его глазах. Первое время мне казалось, что он был разочарован моей неидеальной внешностью. Через несколько недель я пойму,что это не так.

Он искажает мое имя и произносит его на свой лад, но для меня оно становится самым драгоценным звуком на планете. Его интонации, мягкие и ласковые, не привыкшему уху кажутся излишне женственными. Для меня же его голос как мед. Иногда я тайком слушаю записанные им лекции о генетике лишь для того, чтобы мысленно рисовать тонкую красную нить его плавной интонации. Я не понимаю и половины того, о чем он говорит, но мне и не надо понимать. Это не то, зачем я пробралась в его комнату во время очередного урока с отцом. Со стороны лишь покажется, что девушка желает знать больше о природе человека, но вы не видите мое лицо. Я закрываю глаза и растворяюсь в этом мерном, мягком голосе.

Сегодня мне наконец-то удалось до него дотронуться. Каково же было мое разочарование, когда он не придал этому никакого значения. Прикрыв глаза и опершись плечом о подлокотник софы, он,

скрестив руки и закрыв глаза, собирался задремать прямо в парадной. Я просто решила, что это мой последний на свете шанс дотронуться до его волос. будто я больше никогда не смогу быть на расстоянии вытянутой руки от него.

Какая удача, что он не слышал мой пульс, когда я дрожащей рукой коснулась его темных коротких прядей и задержала волосы между пальцами. Он даже не знает, как много значит для меня каждая деталь его внешности. Я внимательно рассматривала бровь, прерывающуюся тонким шармом, каждые несколько-секунд одергивая себя и не позволяя открыто улыбаться и показывать, как сильно я рада касаться его. Я была по-настоящему счастлива, он же либо не понял, либо не придал этому значения, но наше общение никак не изменилось с тех пор, а я получила доступ к детским неловким прикосновениям. В остальном я пользовалась тем, что его темный пиджак со спины часто прерывался тонкими волосками кошачьей шерсти. спасибо, что ты существуешь и продолжаешь пакостить, Арчи.

Я заметила, как из моих фантазий ушло касание руки и волос и идее-фиксом теперь стало поглаживание губ. Но я на это все равно никогда не решусь. Это будет слишком очевидно, либо будет неудачной странной шуткой. Не могу не касаться его.

— Небрежно. Нельзя тебя до людей пускать.

Григорий Ефимович отворачивается от тяжело дышащей оленихи и задумчиво почесывает бороду. От напряжения у меня ноют пальцы, я вытираю кровь бедного животного о подстилку и тупо рассматриваю руны на руках. Группа символов на тыльной стороне левого предплечья для меня действуют как некое подобие восстановления, заживления. Эта рука ноет до самого плеча, краска до сих пор жжется. У меня получается все хуже и хуже.

— Ты не концентрируешься. Голова совем другим забита.

“Знал бы ты…”

Учитель отворачивается и почти шипит последние слова:

— Если дальше будет хуже – бросим это гиблое дело. Лекарь из тебя никакой.

Вот это да, с самого моего детства я успешно выращивала для него любые цветы и даже саженцы деревьев и вдруг из-за временных неудач он решил прекратить меня учить?

— Может, это временно? Я сосредоточусь лучше в следующий раз

— Уж постарайся, но так мы с тобой всех оленей вокруг поместья искалечим. Да ты посмотри на нее, только мучаешь бедное животное.

Не сказала бы, что у старца была хоть капля сострадания к живым существам, стоит только подумать как он лечит царевича, тошно становится. Может, он раздосадован тем, что во мне этого сострадания с годами поубавилось? Если подумать, в детстве я тайком силилась спасти каждую подстреленную отцом утку, в слезах чертила вокруг бессильно шевелящей лапками белки древние руны и, не в силах совладать с заклинаниями подобного толка, долго плакала, засыпая окровавленными пальцами ямку с уже бездыханным животным. Что-то явно произошло к моим семнадцати годам. Я посмотрела в широко распахнутые глаза оленихи, ища в себе сострадание, боль и слезы. Но ничего такого не нашла. Вижу лишь страх на внутренней оболочке ее карего глаза. Страх темноты и смерти, ровный и холодный.

— Я тебя не спасу, смирись с этим уже.

Распутин резко повернулся ко мне и смерил очередным взглядом, полным досады и отвращения.

— Дурная.

Эти рисунки появились на моих руках не так давно, когда мне исполнилось пятнадцать. На левой круг символов, мешанина из лабуды, зачарованной на любовь, мир, женственность и прочие составляющие дешевых романов. Поначалу я отказывалась от подобного “розового” круга, но выяснилось, что на деле они действуют несколько иначе. Получив подобную квинтэссенцию рун на постоянной основе, я смогла соединять разорванные ткани и сплетать нити растений. Без этой руки я не смогла бы соединить даже разошедшуюся кожу на мелкой царапине, да что там: порванное полотно не смогла бы восстановить. Правое же предплечье мне больше по душе: энергия, свет, знания. Смотрится более уверенно, мужественно. Рука воина, именно такие применяли колдуны на древней руси в сражениях, покрывая тонкими линиями все от кончиков пальцев до ключицы. Но опять же, в моем случае подобная прелесть действует иначе: лучшее, чего я смогла добиться, это ускорение регенерации, прижигание жаром и иногда, только когда хорошо сконцентрируюсь тонкая струйка пламени. Ни о каком сожжении города, чем так бахвалятся старцы, и речи быть не может. Первое время я была чуть ли ни в трауре: любовь на левой и свет на правой, какая же из меня ведьма? Но учитель приободрил и долго проводил лекции на тему пользы магии восстановления и ведьм-лекарей в современной России. Со временем, я смирилась с этим, хотя и до сих пор тайком от него тренируюсь высекать огонь из правой. Но что самое странное, хоть моей кожи и не касались негативные руны, такие как черный, несчастье, смерть, я все равно будто вижу их, чувствую за своей спиной. Не знаю точно, когда я стала так тонко ощущать тьму вокруг себя, но точно задолго до нанесения письмен на кожу. Я и сейчас это чувствую, вижу их отражение в остекленевшем глазу оленихи, лежащей в этом душном подвале. Нельзя творить свет и добро, не окунувшись в эту тьму, что каждый день дышит у меня за спиной.

Во сне он мягко касается моих губ, выдыхая в меня дым, и у меня в голове проносится лишь его имя. Игорь, Игорь, Игорь.

Мантры, произнесенные трижды имеют обыкновение сбываться. Я призывала этого человека чтобы меня сжечь изнутри, изничтожить одним лишь существованием, пребыванием поблизости. Я звала и звала, день ото дня трижды произнося его имя, что теперь имеет надо мной куда как большую власть, нежели свет или тьма.

Есть вещи, о которых не принято говорить. Сегодня я поняла, что Игорь избегает меня. Это так нелепо и чудовищно больно. Стоило мне перебрать вина, как он тотчас испарился и любое упоминание о нем стало нести чуждый, грешный характер, хотя, казалось бы, обыкновенный человек с фигурой тонкого изящного мужчины и прошлым Виктора Франкенштейна. Вдруг любое упоминание его имени стало отождествляться чему-то не по-соблазнительному, но по-вражески запретному. Стоило мне прийти в комнату, где он спал, как Игорь тотчас ретировался, усмехаясь, сколь непоследовательными могут быть юные особы в хмельном состоянии. А я всего-то попробовала фирменую бражку “Гвидона”. О чем сейчас сожалению до слез, до боли сожалею о том, что он и без слуг понял. Понял и отринул. Ненавижу его за то, что не исполняет мои глупые подростковые мечты. Не воплощает то, что я задумала втайне ото всех. Ненавижу за то, что не приходит сейчас ко мне на балкон, хотя прекрасно слышит мои дымные вдохи и выдохи. Почему, почему он не воспринимает меня так, как мне хочется? Так, как того желает все мое сердце и душа? Так, как должно?

Есть вещи, о которых не говорят. Знают, бесспорно чувствуют, чуют, но не желают произносить вслух. Люблю? Нет, под Гвидоном все становится яснее. Хочу, хочу, хочу этого мужчину. Хочу моего холодного, лживо улыбающегося, столь недоступного брата.

Милен кладет на меня руку во сне, а я только и думаю, чтобы он зашёл в комнату, по-турецки сел на пол и изучающе сверлил  нас глазами ученого-биолога, представляя все то, что не вошло в мои представления о женской сексуальности. Но он не приходит. Не подает даже виду, что присутствовал на этом балу. Для Игоря все веселье окончилось, он отправляется спать даже не узнав, как сильно нравится мне, даже не ощутив то, с какой всепоглощающей похотью я впилась бы в его губы. Но он не приходит. Шутливо пожелав приятных снов этот сукин сын бежит от меня, бежит в другую комнату даже когда я со скуки прихожу к нему, он отнекивается со своим многоповторенным: ты пьяна, но это не производит на меня никакого впечатления. Он уедет, уедет в Екатеринбург и я не смогу ничего с этим поделать. Не смогу в пьяном бреду поцеловать его, коснуться так желанных мною пухлых губ.