Дело было рано утром, на рынке. Завывал морозный ветер. Я стоял у входа в мясную лавку и третью минуту пытался подкурить сигарету, вертясь вокруг своей оси. Рядом, на ступеньках валялся грязный бомж, весь в обносках, с красным, засохшим от холода лицом. Из открытых дверей лавки веяло теплотой и кровью. Гнилые прилавки подвергались наплыву покупателей. Из подворотни тянуло мочой и мусором. Люди мелко семенили, чтоб удержать равновесие. Дворники посыпали лед песком. Рядом кружились рваные газеты. Поджав хвост, пробежала собака. Шум нарастал, торговля только начиналась. Я все еще не терял надежду прикурить.
-Пчелы не виноваты, — кто-то брякнул вдруг мне на ухо.
Я обернулся и увидел пожилого человека в очках с внешностью научного сотрудника. Из под утепленной кепки выбивались нестриженые седые волосы. Узкие губы были приоткрыты, дыхание частое. Через дешевый дутый пуховик была перекинута старая спортивная сумка. Он не сводил с меня глаз.
-Пчелы не виноваты, — повторил незнакомец, голос его был суховат, но приятен.
-Что, простите?
-Пчелы, понимаете ли, не виноваты.
Я смотрел на него, не соображая. Он и не думал уходить. Я решился на очередную попытку прикурить, чиркнул зажигалкой, но внезапный порыв ветра чуть не повалил меня. Я в отчаянии посмотрел на незнакомца и удивился, заметив улыбку.
-Ничего страшного, — сказал он, — пчелы все-таки не виноваты.
-Да какие пчелы? – переспросил я раздраженно, он мне определенно начинал надоедать.
-Пчелы…ну которые в улье, знаете…я не пчеловод, не разбираюсь, знаете ли, — он потеребил кончик носа, потом утер его рукавом, — я бы вам ответил какие, но не в этом дело. Просто они не виноваты.
-А должны быть виноваты?
Мужчина посмотрел на меня с недоумением.
-Интересно, что вы задаете такой вопрос. Должны ли быть виноваты? – он на минуту глубоко задумался, на лбу у него обнаружилась складка. Я снова чиркнул зажигалкой, и снова ветер все испортил. Он вскинул на меня голову и улыбнулся еще шире.
-Может быть…да, вы знаете, они непременно должны быть виноваты, хотя бы ради меня. Тогда бы мне не пришлось заниматься подобного рода ерундой. Да и ко всем это применимо, не только ко мне. Виноваты были бы пчелы, все стало бы на свои места.
Теперь я посмотрел на него с интересом.
-Батенька, да вы философ будете, — сказал я, хлопнув его по плечу.
Он как будто и не слышал.
-Знаете, интересно, что вы задали мне такой вопрос…должны ли быть…
-Да не берите в голову, в вашем возрасте вредно…
Он вдруг очень серьезно на меня посмотрел, но без упрека, без печали, а даже с некоторым удивлением, как будто хотел сказать «кто бы говорил». И действительно.
-Да я, знаете, моложе вас буду, — сказал он, даже как будто не своим голосом. Я смотрел на него некоторое время, потом вдруг разозлился. Тогда, уже отчаянно стал вертеться, чиркая зажигалкой и добиваясь огня, красные руки мои болели от холода. Ветер вдруг яростно взвыл.
-Вот видите, — он уже не улыбался, — пчелы все-таки не виноваты.
-Да знаю я, понял я, хватит с меня! – потом я взял себя в руки. – Понял я фишку, не пчелы виноваты, а ветер…
-Вот видите, — сказал он, оживившись, — то-то меня и удивило, что вы так и не спросили, в чем не виноваты пчелы, но спросили, а должны ли быть виноваты. Знаете, кто вы…вы нигилист, после этого.
-Что-о? – я не мог поверить в эту чушь. – Да причем же здесь нигилист?
-Вы очень жестокий человек, потому что вы не хотите брать ответственность, а следовательно вы живете только для себя, почитаете только себя, наверное даже всех ненавидите, и пчел ненавидите, и наверняка бы вскрытие сделали…
-Какое вскрытие?! Кому?!
-Какая разница? Вы — нигилист. Ведь сделали бы вскрытие, а?
Я смотрел на него в изумлении. Даже то, что он начал брызгать слюной, а я ненавижу, когда брызгают слюной, я и не заметил. Но вдруг.
-Эх, мужик, — сказал я, — не к тому ты человеку пристал.
И я не промахнулся. Он чуть не заплакал от обиды.
-Нигилист хренов, — пробормотал он, еле сдерживая слезы.
-Нормально! Уважаемый, а не далеко ли вы заходите…
-Сволочь! – он уже рыдал. – Мало того, что задал вопрос…такой…должны ли быть виноваты, а не…в чем виноваты…ты равнодушная гадина. Ты думаешь, что ты разговариваешь с посторонним, ан нет…это я разговариваю с посторонним…
Я подумал, что тут какое-то противоречие. Если я посторонний, то с кем же я тогда разговариваю. Если он посторонний, а я – нет, то кем же тогда я прихожусь этому человеку? Короче, я окончательно запутался, но решил поделиться соображением с моим странным собеседником. Это что же, значит, что по его мысли, мы как будто исключаем друг друга?
-Подождите, так мы исключаем друг друга, что ли?…
Он что-то продолжал бормотать, но в какой-то момент я отчетливо увидел его зрачки и они вдруг, на какую-то долю секунды, цинично и жестоко, даже уничтожающе на меня уставились. Я теперь вспоминаю об этих глазах (нет, я все же настаиваю, что это были зрачки), так вот, вспоминаю и холодом пробирает. Нет причины объяснять, что я тогда решил не повторять вопрос.
-…я разговариваю с посторонним…потому, что ты безразличен даже к пчелам, тебе нет места в этом мире…
-А, про постороннего я понимаю. У Камю читал. Да вы, к тому же, интеллектуал, ха-ха… Нет, ты все же ошибся, мужик, не тот я, кто тебе нужен. Я никого не собираюсь убивать, на похоронах я буду плакать и не засну у гроба, как мсье Мерсо. Он курил на похоронах матери, а я даже здесь не могу закурить, и ты все еще говоришь, что я нигилист. Не приговорят меня к смертной казни, а если и случится, то совсем не хочется мне, чтоб в роковую минуту меня освистали. Так что я на своем месте, господин философ…
Он смотрел на меня с нескрываемым отвращением. И опять взялся за свое, но я скоро не выдержал. Он бормотал.
-…и вскрытие бы сделал, не моргнув глазом, мать родную бы вскрыл, и не плакал бы…сволочь…
Я побледнел. Он остановился, видимо почувствовав, что хватил лишнего. Лицо его стало таким же, как и при знакомстве; он чуть улыбался.
-Пчелы не виноваты, пчелы не виноваты, пчелы не виноваты…, — забормотал он.
Я посмотрел в открытую дверь мясной лавки. Там на огромных крюках висели туши. Один крюк был свободен. Я вдруг чиркнул последний раз зажигалкой, понимая, что если прикурю, то успокоюсь, если нет, тогда убью гада, насадив его на крюк. Он хорошо проследил мой взгляд и уже пятился назад, вполне подозревая, что если вдруг решится бежать, то далеко не уйдет, я мигом догоню его.
Но тут вдруг случилось так, что ветер успокоился, и на улице даже теплее стало. Я дрожащей рукой чиркнул зажигалкой, даже подождал секунд десять, и с легкостью прикурил. Глубоко затянувшись, я вскинул глаза и чуть сигаретой не подавился. Рядом никого не было. Людей прихлынуло еще больше, кто-то рявкнул мне, чтоб не мешал на проходе. Одно время я таращился по сторонам, с сигаретой в зубах. Бомж валялся в мусоре, собака уселась неподалеку, поджав хвост. Я нервно дернулся в сторону мясной лавки и вдруг, только на секунду, у меня перед глазами предстала картина: незнакомец, подвешенный на крюк, глаза закатились, из ноздрей и рта струится быстро подсыхающая на морозе кровь. Из живота торчит красный крюк. Я рванул вперед, поскользнулся и распластался на ледяных ступеньках. Сигарета выпала изо рта. Очень болела правая нога, видимо ушиб. С трудом я встал на ноги и, под удивленными взглядами прохожих, хромая, отошел в сторону. На запястье я заметил кровь. Ледяными руками я достал сигарету, но повертевшись пять минут вокруг своей оси, я плюнул и еле-еле побрел домой, проклиная неудачное утро. Понесла же меня нечистая на этот рынок.
Добрался домой я в половине двенадцатого, обработал рану, осмотрел ногу, оказалось ничего страшного, жить буду. Я налил себе молока, включил телевизор, но ничего там не видел, а все думал. Ведь действительно, не виноваты пчелы. Не виноваты, что такая долгая зима; что ветер сбивал огонек моей зажигалки; что у бомжа такое огрубевшее лицо; не виноваты в том, что собачки мерзнут на улице; даже в том, что я так ничего не купил, пришел с пустыми руками, да еще и хромой. Надо же было какому-то постороннему старичку испортить мне утро дурацкими разговорами; наверное, так и ждал, что я на него наброшусь с кулаками. А может, и подвешу на крюк. Совершенно безумный тип. Добрый я, а доброту так просто не искоренишь. И никакой я не нигилист. А пчелы виноваты лишь в том, что через несколько минут, поливая сладким медом хрустящие тосты, теплые и румяные, и запивая их молоком, я заметно повеселел. А рядом сидела моя подруга, только из ванной, от нее пахло шампунем, а зеленый халатик был чуть расстегнут. Она посещает солярий. Смотрела она на меня сладко-сладко. Я подумал, что она похожа на пчелку.
5 февраля 2004

Дело было рано утром, на рынке. Завывал морозный ветер. Я стоял у входа в мясную лавку и третью минуту пытался подкурить сигарету, вертясь вокруг своей оси. Рядом, на ступеньках валялся грязный бомж, весь в обносках, с красным, засохшим от холода лицом. Из открытых дверей лавки веяло теплотой и кровью. Гнилые прилавки подвергались наплыву покупателей. Из подворотни тянуло мочой и мусором. Люди мелко семенили, чтоб удержать равновесие. Дворники посыпали лед песком. Рядом кружились рваные газеты. Поджав хвост, пробежала собака. Шум нарастал, торговля только начиналась. Я все еще не терял надежду прикурить.
-Пчелы не виноваты, — кто-то брякнул вдруг мне на ухо.
Я обернулся и увидел пожилого человека в очках с внешностью научного сотрудника. Из под утепленной кепки выбивались нестриженые седые волосы. Узкие губы были приоткрыты, дыхание частое. Через дешевый дутый пуховик была перекинута старая спортивная сумка. Он не сводил с меня глаз.
-Пчелы не виноваты, — повторил незнакомец, голос его был суховат, но приятен.
-Что, простите?
-Пчелы, понимаете ли, не виноваты.
Я смотрел на него, не соображая. Он и не думал уходить. Я решился на очередную попытку прикурить, чиркнул зажигалкой, но внезапный порыв ветра чуть не повалил меня. Я в отчаянии посмотрел на незнакомца и удивился, заметив улыбку.
-Ничего страшного, — сказал он, — пчелы все-таки не виноваты.
-Да какие пчелы? – переспросил я раздраженно, он мне определенно начинал надоедать.
-Пчелы…ну которые в улье, знаете…я не пчеловод, не разбираюсь, знаете ли, — он потеребил кончик носа, потом утер его рукавом, — я бы вам ответил какие, но не в этом дело. Просто они не виноваты.
-А должны быть виноваты?
Мужчина посмотрел на меня с недоумением.
-Интересно, что вы задаете такой вопрос. Должны ли быть виноваты? – он на минуту глубоко задумался, на лбу у него обнаружилась складка. Я снова чиркнул зажигалкой, и снова ветер все испортил. Он вскинул на меня голову и улыбнулся еще шире.
-Может быть…да, вы знаете, они непременно должны быть виноваты, хотя бы ради меня. Тогда бы мне не пришлось заниматься подобного рода ерундой. Да и ко всем это применимо, не только ко мне. Виноваты были бы пчелы, все стало бы на свои места.
Теперь я посмотрел на него с интересом.
-Батенька, да вы философ будете, — сказал я, хлопнув его по плечу.
Он как будто и не слышал.
-Знаете, интересно, что вы задали мне такой вопрос…должны ли быть…
-Да не берите в голову, в вашем возрасте вредно…
Он вдруг очень серьезно на меня посмотрел, но без упрека, без печали, а даже с некоторым удивлением, как будто хотел сказать «кто бы говорил». И действительно.
-Да я, знаете, моложе вас буду, — сказал он, даже как будто не своим голосом. Я смотрел на него некоторое время, потом вдруг разозлился. Тогда, уже отчаянно стал вертеться, чиркая зажигалкой и добиваясь огня, красные руки мои болели от холода. Ветер вдруг яростно взвыл.
-Вот видите, — он уже не улыбался, — пчелы все-таки не виноваты.
-Да знаю я, понял я, хватит с меня! – потом я взял себя в руки. – Понял я фишку, не пчелы виноваты, а ветер…
-Вот видите, — сказал он, оживившись, — то-то меня и удивило, что вы так и не спросили, в чем не виноваты пчелы, но спросили, а должны ли быть виноваты. Знаете, кто вы…вы нигилист, после этого.
-Что-о? – я не мог поверить в эту чушь. – Да причем же здесь нигилист?
-Вы очень жестокий человек, потому что вы не хотите брать ответственность, а следовательно вы живете только для себя, почитаете только себя, наверное даже всех ненавидите, и пчел ненавидите, и наверняка бы вскрытие сделали…
-Какое вскрытие?! Кому?!
-Какая разница? Вы — нигилист. Ведь сделали бы вскрытие, а?
Я смотрел на него в изумлении. Даже то, что он начал брызгать слюной, а я ненавижу, когда брызгают слюной, я и не заметил. Но вдруг.
-Эх, мужик, — сказал я, — не к тому ты человеку пристал.
И я не промахнулся. Он чуть не заплакал от обиды.
-Нигилист хренов, — пробормотал он, еле сдерживая слезы.
-Нормально! Уважаемый, а не далеко ли вы заходите…
-Сволочь! – он уже рыдал. – Мало того, что задал вопрос…такой…должны ли быть виноваты, а не…в чем виноваты…ты равнодушная гадина. Ты думаешь, что ты разговариваешь с посторонним, ан нет…это я разговариваю с посторонним…
Я подумал, что тут какое-то противоречие. Если я посторонний, то с кем же я тогда разговариваю. Если он посторонний, а я – нет, то кем же тогда я прихожусь этому человеку? Короче, я окончательно запутался, но решил поделиться соображением с моим странным собеседником. Это что же, значит, что по его мысли, мы как будто исключаем друг друга?
-Подождите, так мы исключаем друг друга, что ли?…
Он что-то продолжал бормотать, но в какой-то момент я отчетливо увидел его зрачки и они вдруг, на какую-то долю секунды, цинично и жестоко, даже уничтожающе на меня уставились. Я теперь вспоминаю об этих глазах (нет, я все же настаиваю, что это были зрачки), так вот, вспоминаю и холодом пробирает. Нет причины объяснять, что я тогда решил не повторять вопрос.
-…я разговариваю с посторонним…потому, что ты безразличен даже к пчелам, тебе нет места в этом мире…
-А, про постороннего я понимаю. У Камю читал. Да вы, к тому же, интеллектуал, ха-ха… Нет, ты все же ошибся, мужик, не тот я, кто тебе нужен. Я никого не собираюсь убивать, на похоронах я буду плакать и не засну у гроба, как мсье Мерсо. Он курил на похоронах матери, а я даже здесь не могу закурить, и ты все еще говоришь, что я нигилист. Не приговорят меня к смертной казни, а если и случится, то совсем не хочется мне, чтоб в роковую минуту меня освистали. Так что я на своем месте, господин философ…
Он смотрел на меня с нескрываемым отвращением. И опять взялся за свое, но я скоро не выдержал. Он бормотал.
-…и вскрытие бы сделал, не моргнув глазом, мать родную бы вскрыл, и не плакал бы…сволочь…
Я побледнел. Он остановился, видимо почувствовав, что хватил лишнего. Лицо его стало таким же, как и при знакомстве; он чуть улыбался.
-Пчелы не виноваты, пчелы не виноваты, пчелы не виноваты…, — забормотал он.
Я посмотрел в открытую дверь мясной лавки. Там на огромных крюках висели туши. Один крюк был свободен. Я вдруг чиркнул последний раз зажигалкой, понимая, что если прикурю, то успокоюсь, если нет, тогда убью гада, насадив его на крюк. Он хорошо проследил мой взгляд и уже пятился назад, вполне подозревая, что если вдруг решится бежать, то далеко не уйдет, я мигом догоню его.
Но тут вдруг случилось так, что ветер успокоился, и на улице даже теплее стало. Я дрожащей рукой чиркнул зажигалкой, даже подождал секунд десять, и с легкостью прикурил. Глубоко затянувшись, я вскинул глаза и чуть сигаретой не подавился. Рядом никого не было. Людей прихлынуло еще больше, кто-то рявкнул мне, чтоб не мешал на проходе. Одно время я таращился по сторонам, с сигаретой в зубах. Бомж валялся в мусоре, собака уселась неподалеку, поджав хвост. Я нервно дернулся в сторону мясной лавки и вдруг, только на секунду, у меня перед глазами предстала картина: незнакомец, подвешенный на крюк, глаза закатились, из ноздрей и рта струится быстро подсыхающая на морозе кровь. Из живота торчит красный крюк. Я рванул вперед, поскользнулся и распластался на ледяных ступеньках. Сигарета выпала изо рта. Очень болела правая нога, видимо ушиб. С трудом я встал на ноги и, под удивленными взглядами прохожих, хромая, отошел в сторону. На запястье я заметил кровь. Ледяными руками я достал сигарету, но повертевшись пять минут вокруг своей оси, я плюнул и еле-еле побрел домой, проклиная неудачное утро. Понесла же меня нечистая на этот рынок.
Добрался домой я в половине двенадцатого, обработал рану, осмотрел ногу, оказалось ничего страшного, жить буду. Я налил себе молока, включил телевизор, но ничего там не видел, а все думал. Ведь действительно, не виноваты пчелы. Не виноваты, что такая долгая зима; что ветер сбивал огонек моей зажигалки; что у бомжа такое огрубевшее лицо; не виноваты в том, что собачки мерзнут на улице; даже в том, что я так ничего не купил, пришел с пустыми руками, да еще и хромой. Надо же было какому-то постороннему старичку испортить мне утро дурацкими разговорами; наверное, так и ждал, что я на него наброшусь с кулаками. А может, и подвешу на крюк. Совершенно безумный тип. Добрый я, а доброту так просто не искоренишь. И никакой я не нигилист. А пчелы виноваты лишь в том, что через несколько минут, поливая сладким медом хрустящие тосты, теплые и румяные, и запивая их молоком, я заметно повеселел. А рядом сидела моя подруга, только из ванной, от нее пахло шампунем, а зеленый халатик был чуть расстегнут. Она посещает солярий. Смотрела она на меня сладко-сладко. Я подумал, что она похожа на пчелку.
5 февраля 2004