***
Для меня, что сорвался однажды
(той осенью, верно, помнишь?)
непременно отчетливо громким
твой ответ показался словом,
тяжелой и звонкой каплей,
упавшей, чтоб вслед за нею
остался как звон колокольный
всепронзающий вдруг отголосок,
вне времени – суть! – стоящий,
лишь неистово мой скользящий
взгляд к заоконному миру
под струнные эти марши,
конвульсивно, приливами страшно.
Отступил. Прошептал: «бешеный»,
и неслось это – «злой», «повешенный» –
маятник, крик, в погоню! –
по ветру, как алые кони.
Хлынуло – вон! – пространство,
подавай мне в придачу полцарства!
Увенчаю его, нареку;
мне б за гриву схватить и держать
лишь бы раз на своем веку!
***
Мне из-за очков
верхний контур губ своих
волоском чудится,
и все во мне порывается,
его снять с лица,
выбросить,
с пальцев стряхнуть.
Как мне жаль
неотвеченных писем.
Остывает цветочный чай.
Я с завидным упорством снова
пишу рассылаю клею
ищу
как свою утрату
прямые углы квадрата.
Как до смерти я их жалею,
так и их прямоту прощу
отыщу
отпущу.
Бесконечные вечера
чайные
и лишь частые вылазки
до киоска за сигаретами,
и волосок вместо губ.
***
И не было солнца ярче,
и тоски моей не было шире;
мне все виделись бледные пляжи
и открытое плоское море.
Днем в полях собирать апельсины
и ловить трескотню насекомых,
как и новые к нашим лицам
морщинки,
и стареть друг за другом едино,
будто сплав,
и взбираться на горы за снегом,
и в ладонях носить его к волнам,
и постичь совершенных глаголов счастье –
увидеть, вдохнуть, принять.
Только не было солнца ярче,
и тоски моей не было шире;
трамвай задрожал на стрелке,
ты – в Москве, а я вижу из окон
клубок убегающих линий
и банальный всевидящий синий
цвет, что мне должен надежду,
высоковольтную башню.
И течет бесконечно ток.
На восток.
Я приеду.
AMSTERDAM
Какой, скажите мне, город
не мечтает свое отдать
сердце под порт
кораблям да лодкам –
якорями его терзать,
цеплять и стоять, колыхаясь,
на вóлнах?
Ах, город!
Дайте ветра мне, соли и криков
и январской сухой тоски,
надломленной, злой и дикой,
и нельзя поднести руки –
отобьет!
Только мне нагадало море
на ладони моей покой –
я как будто его накрою
обагренной рукою
(другой).
ГРАНИЦЫ
Мой октябрь, ты стал вдруг бессмертен,
ты во всех моих днях с тех пор
стучишь за окном интерната,
когда я сквозь истоптанный двор,
под своим прогибаясь узлом,
на спине закрепленным ремнями,
в просторный допущен был дом.
Круглолицый засунул нос
в мой паспорт –
бумаги в порядке,
и меня потрепал за ворот;
ваша комната, душ, белье,
на стене распорядок –
приколот,
после восьми не дозволено
вам покидать территорию,
в подвале бильярд и истории
других одинаковых юношей.
Одеяло тяну на голову,
стук ложек, подносов, в столовую
плетусь коридорными тропами,
и все слышу я, чую улицу,
мальчик Алеша и Черная курица –
старая снежная сказка.
И учу как молитву французский,
английский, немецкий и русский,
и смотрю по ночам на звезды
сквозь стекло, и томлюсь,
и мечтаю о море.
Оно бес-словесно.
Оно без-гранично.
***
Вдоль воды я шагаю уныло.
Безветренно, тихо, туманно,
пронзительно влажно и я
различаю чертеж корабля,
я слышу сирены, я вижу тебя,
мой прекрасный и хищный город,
и если бы не, что бы было? –
как и ноги других пешеходов
по тяжелым камням где-то справа,
моему тяжелому сердцу,
барабан, симметрично, как тихо! –
так дрожат в предрассветный час травы,
так заходит и всходит солнце,
механически, с сотней загадок, —
неужели так будет и было? –
неожиданно резко в лицо
лицо, как и сотни других,
не хочу быть опознанным и
опознавать – не хочу, пропустил,
и все ближе к воде, по краю,
спускаюсь,
я играю,
я притворяюсь,
как и сотни других,
плечами пожал, улыбнулся,
мне нет никакого дела,
кто вы в другой своей роли
или действительности – кто? –
я вас буду любить так, как вижу,
и внезапно сойду с ума.
Кто
заметит?
***
Мне в мою в три окна квартиру
да еще, чтоб осталось от мира
утро осеннее в одно воскресение
с видом на крыши
спящих домов
и пекущийся хлебный запах
и в еще не потушенных лампах
свет голубой у фонарных рядов
и в руках одинокого дворника
асфальтовый взмах метлы
***
В ромашковый зной на террасе
стрелец близорукий с книгой:
читает балладу о стрелах
и пальцы в стакан с земляникой
пускает и, щурясь на солнце,
мечтает о звонком ударе
копыт – и полете над сталью,
и бронзовым криком струны
умыт,
как античной печалью,
его глубоглазый лик;
в отражении древних строк
как волной удивляется бровь,
на арену срывается
кровь,
как с купальщика капля в песок;
под ударом упала муха
красной от сока руки,
пущенного из ягод,
поднятой от тоски,
вечной,
длиною на год –
июль только новый виток.
Ежегодно густеющий сок.
***
Мой последний день
клóнится
последний
как завтра война
один скалится
другой молится
третий прыгает в рай с окна
день да день
возгорается
только думал я
что уже остыл
не избавиться
не узнается
что последним был
вспоминается
мой последний день
из окна впустить
не понять
не быть
ОСЕНЬ 2004
Листопыт мой,
ты сыт? до хруста ли?
механически, только вслух
я листаю тебя без устали,
мой бумажный всесимвольный дух.
Ветролом,
мое зелье искомое,
корешок в порошок на огонь,
мной засушенное
насекомое,
мной разгаданный
крылоконь.
Лицелов мой,
затылок в зеркале,
душестранник мой, душегуб,
по щеке не ударила ветка ли?
не прошел ли в саду мягкоступ
со своею добычей пряною?
ХМУРАЯ!
Ни одной не оставила строчки
от пальцев — насквозь — в голову,
разделила на после — поровну —
в косы лук, луковицы —
в чулочки,
каминной на локоть сажи —
озорно! — и в кулак всю птаху,
воробьиное сердце с размаху
по ниткам бежит и грохочет
даже.
Иль не мне твое имя, рябину,
рвать, седея, с куста до сока,
как в забор проржавевший осока —
хмурая! — бумага скользит
в корзину.
Мой август, мой шепот, мой умысел,
явился, стою, стой! —
мое сумасшествие, камень — мой —
прямиком
да на губы сел.
Губы съел, на тебя похожий —
губоспел —
я — твой прохожий!
***
Грязь. Покосясь,
открещиваюсь,
отказываюсь,
отлечиваюсь —
из всех подворотен и скважин
глаза омерзительно мажет
и высится темногор,
вкругшейный позор,
душнотвор,
до лысин блестящий
вздор!
Я съел тебя, страх, проворно,
да так чтоб бескровно, покорно,
не сердца одной непреложности,
как сердцедрожности зов,
сердцекожности,
веревкой обвить по оплошности —
Нет!
От душности я,
от пошлости
вернуть этот дар согласен.
Принять не посмел.
Бел — висок. Лоб —
ясен.
***
По миру чумы и принцев,
зарождающихся
эпох
и колонок энциклопедий
ищу надбумажным мизинцем
лирический след трагедий,
страницу одну за страницей,
и на каждой —
закладкой вздох.
Как тобой напиться,
ясеневый — порез на руке —
изгиб? Ноябрьский сбег к реке
и солнечный шрам в кулаке —
больше не за что
ухватиться.
С кресла сдернутый — мой обряд:
картины смотреть из-за дверцы,
силуэты на шторах. Гнать
безлиственный взгляд от сердца.
Всех несказанных строк — одна,
как яблока хруст, как молот
на мой рот без углов,
свежесрезанных снов
и сырого железа холод.
И совсем уже близко, так,
будто вижу, а как — не знаю,
чуть узнал, разглядел
по краю
этот кем-то мне поданный знак.