Притчи

Мезальянс

Птица вышла замуж за дракончика.
Он был потомком славного древнего племени, но выродившегося. Дракончиком его называли потому, что размеры его были очень малы – всего-то 60 сантиметров в холке, а весил не более 16 килограммов, хотя он и был вполне сформировавшийся, половозрелый дракон… нет, все-таки не дракон, а дракончик – рука не поднимается называть это убогое существо таким громким именем. И крылышки его были так малы, что не могли поднять над землей даже такое тщедушное тело.
Дракончик уверял всех, что крылья у него не выросли не потому, что его род угас, а в результате инцеста – вот когда будет приток свежей крови, тогда результат превзойдет все ожидания: его потомки станут настоящими драконами, существами с могучими крыльями и высоким интеллектом. Поэтому дракон-недомерoк выбрал Птицу. Именно заботой о будущих потомках дракончик объяснял свой выбор в кругу друзей. Сам дракончик долго не мог понять, зачем ему этот брак. То ему казалось, что из-за выгоды материальной, но Птица не была богатой. То ему казалось, что из-за положения в обществе, но Птица не была знатной. Дракончик был в растерянности: к Птице у него было неясное, но очень сильное чувство. Дракончик был настойчив, он долго искал определения этому своему чувству и, наконец, нашел – это была зависть. Огромная, с большой буквы, настоящая, полноценная драконья Зависть. Он даже обрадовался, когда осознал это. Ведь теперь у него были цель и мотив: уничтожить предмет зависти, чтобы не чувствовать собственную ущербность. Именно крылья Птицы, ее полет были предметом зависти. А чтобы их уничтожить, надо подобраться к Птице поближе, стать ее господином, а потом безнаказанно расправиться. Он рассмеялся от того, как легко все у него получится, если он добьется того, чтобы Птица вышла за него замуж.
Глядя в глаза плюгавому драконышу Птица видела (или ей казалось, что видела) мрачные огненные пейзажи, выжженные могучим дыханием древних предков ее избранника. Ей было жутко, ее пугал этот беспощадный огонь, эта раскаленная вулканическая лава, которая бежала по артериям и венам драконов, заменяя им кровь. Но собственная Сила, огромные крылья, зачастую мешавшие ходить по земле, но безотказно державшие ее в небесах, тот могучий холодный поток горних высей, который всегда нес Птицу и был ее домом, дали ей уверенность в том, что она справится со всеми трудностями и поможет дракончику вновь почувствовать полет, вернет ему самоуважение. Птица была уверена, что ее любовь, терпение и бесконечное сочувствие к дракончику помогут ему обрести настоящее счастье. В это понятие Птица вкладывала, кроме семьи, обязательный полет!
И уже тогда, когда они вместе составят единое целое – этакий веселый вихрь, кувыркающийся в чистых воздушных утренних потоках, только тогда, когда вся печаль оттого, что они жили так долго друг без друга, растворится в жарких объятиях, у них появится драгоценное Яйцо! Ведь это такая удача, что птицы и ящеры, которыми, по сути, являются драконы, родня: и те и другие вылупливаются из яиц. Ах, что это будет за яйцо! Твердое, звонкое, чуть шершавое, теплое, приятное на ощупь, нежное и сильное. Мечты, мечты… среди них была и такая важная для Птицы мечта, как та, что она и Дракон вместе будут высиживать яйцо и заботиться о птенце.
Бедная наивная Птица! Она не знала обычаев драконов. Даже ничтожнейший драконыш – все дракон. Его предки откладывали яйца в еще неостывший пепел вулканов или горячую грязь гейзеров, и нимало не заботились об их дальнейшей судьбе, уповая на везение. Почему же дракончик должен был относиться иначе к своему потомству – ведь он считал себя настоящим драконом.
— Нет, мама, это не мезальянс! – говорила Птица своей матери, когда та предостерегала ее от союза с дракончиком, — Я люблю его! Но если тебе этого мало, то мой суженый тоже с крыльями, пусть и не такими большими, как у меня. Но когда я покажу ему красоту настоящего полета, он сумеет меня понять. Со временем, как и у всех женатых, у нас появится много общего, и куцые крылья уже не будут помехой для полета – ведь летать мы будем вместе, помогая и поддерживая друг друга.
Мать Птицы снисходительно возражала:
— Это у тебя аберрация близости.
—
Кончина дракончика

Первое время после заключения союза дракончик и Птица жили обычной жизнью молодоженов и даже посещали клуб с названием «Крылья». Кого только не было в этом клубе: и птицы, и летучие мыши (среди них были летучие лисы, летучие собаки и даже вампиры), летучие рыбы, насекомые. Иногда в клуб залетал даже самолет!
Но даже видимость благополучия закончилась, когда Птица отложила яйцо. Она вынуждена была высиживать его одна.
Дракончик пьянствовал, гулял с ящерицами, жабами, змеями, лягушками и говорил всем и всякому, что он свободный дракон, брак не брак, жена не жена, а как привык, так и будет жить.
— Меня к своему гнезду не привяжешь! Ишь, размечталась, курица! Вообразила себя невесть какой важной Птицей, а сама обыкновенная курица! Сидит в гнезде на яйце и сопли на кулак мотает! А чтобы пустых разговоров не вела, я ей крылышки-то подрезал, а чтобы перья на крыльях снова не выросли, я их огоньком-то прижег, хорошо так припалил, славно так! Что значит потомок настоящих драконов! Беспощадных, алчных, безжалостных! У меня оставался один-единственный огненный выдох, так я его для своей возлюбленной жены не пожалел – никогда меня не забудет. Ведь я перед ней новую жизнь открыл – что она видела в этом холодном пустом небе? Ни-че-го! Махала себе крылышками «бяг-бяг-бяг-бяг», да и все. Сейчас же – другое дело! По земле топать – это не такое простое дело, зато очень интересное и доходное. Надо быть ближе к земле. Будь проще – народ к тебе потянется.
Вот так и ходил он в компании таких же конченных, как он, от лужи к кочке, от кустика к заборчику и кричал, и пил, и ругался, а потом как-то в пьяном угаре и позабыл, чего это он кричит, чем возмущен, кого клеймит. Постепенно забыл Птицу, гнездо, яйцо, цели и мотивы. Так и бродил бы дракончик по болоту, пугая ящериц своими огненными очами, если бы не поперхнулся раскаленным радиоактивным осколком и умер.
Потом кончина его обросла легендами, одна из которых говорила, что перед смертью стал дракончик оборотнем. Странным оборотнем, перекидывающимся в разных животных. Если пил из лужи, в которой остался след козьего копытца – становился козлом, если из той, где след овечьего копыта – бараном. А однажды выпил из лужи со следом от индюшачьей лапы – стал индюком, задумался и в суп попал.

Улет

Она летела долго, то подымаясь в верхнее слои атмосферы, где воздух был разрежен, и крыльям почти не на что было опираться, то опускаясь к самой земле, к густому, замешанному на ароматах цветов, нагретой почвы, трав и тягучих, прилипчивых запахах человеческой жизни, воздуху. Здесь крылья с усилием раздвигали эту тяжелую завесу испарений. Дышалось с трудом. Но лететь низко было так надежно! Земля была родной, она была домом, здесь бегали когда-то любимые ножки…
Она так долго была единственной опорой.
Но сейчас все кончилось.
Земля по-прежнему лежала, нежась на солнышке, только птица еще не знала, что для нее здесь уже не было места.
Она летела, изредка опускаясь, то в лесу, то в степи, то у городских окраин, пытаясь поймать то состояние, которое охватывает любое существо, когда оно вдруг понимает – я дома! Лес кормил, но не любил, степь прогнала ястребом, город поставил птичьи силки, ловушки и клетки.
Птица полетела на Север. Там, на Севере, птичья жизнь летом била ключом! Интересные романы с толстыми залетными гусями быстро прискучили однообразными разговорами, телодвижениями и стремлениями. Птичий мир был огромным, шумным скопищем плоти. Быстро разобравшись с тем, что девиз птичьего базара: «Размножаться, размножаться, размножаться и еще раз – размножаться» — это не ее девиз, птица покинула оглушительно заявляющих о себе пернатых. Терпеть бесконечные крики, несущиеся со всех сторон: «Я снесла яйцо! Я снесла яйцо! Я снесла яйцо! – это невиданное, это неслыханное, это героическое событие! Какой подвиг — я снесла яйцо! Смотрите все — я снесла яйцо! Восхищайтесь все — я снесла яйцо! Преклоняйтесь предо мной — я снесла яйцо! Восхваляйте меня — я снесла яйцо!» — было выше сил уставшей, опустошенной птицы.
— Сколько усилий из-за такой малости — думала птица, «покидая край изведанный повторенных слов и дум».
Она летела над вечной мерзлотой, едва прикрытой летним длинным, влажным мхом, совершенно одна, легко играя с встречным, и попутным, и боковым ветром. Этот переменчивый ветер дул ей в уши, и вдруг птица услышала, угадала, уловила в монотонном свисте воздушных струй гармонию и мелодию. Это была музыка. Ветер пел ей песню Севера. Он открыл птице светлую, холодную прозрачность воздуха, тот незаслоняемый простор, когда взгляд в любую сторону становился продолжением линии соединения неба и то ли воды, то ли земли, а вдох, казалось, длился бесконечно.
Север покорил птицу. И ей показалось, что она дома. Но прошло какое-то время, и ничего не менялось: простор, ветер, вдох, свет, свет, свет… Это был северный день, а длился он целое лето, вызывая тревогу, раздражение и усталость.
Птица не дождалась окончания северного летнего дня. Она стосковалась о тайнах ночи и полетела за ними на Юг. Но печаль об утраченном холодном, светлом просторе Севера навсегда поселилась в ее сердце.
На уставшем от бесконечных развлечений и жарких ночей Юге сердце птицы отогрелось.
Однажды она залетела в прохладную беседку и закрыла газа, чтобы летающие во тьме светлячки не отвлекали от ночных звуков. И, когда тьма обострила слух, до птицы вдруг долетел шепот – она узнала голос ручья. Потом шепоту ответил сердитый порыв – это ветер завел свою песню. Когда во влажную беседку вошел путник — от его сандалий долетели шаркающие звуки, а посох родил стук. Падающая звезда принесла в беседку вибрацию эфира. Все вместе вдруг упало куда-то вниз, в пропасть, и стало стремительно удаляться и, наконец, все звуки погасли, съеденные глубиной. Птица открыла глаза и улыбнулась. И здесь все тайны – это тайны любви ручья и ветра, путника и звезды.
Ночь открыла птице еще одну тайну: полет по кругу. Куда бы ты ни летела, возврат неизбежен. Кто-то считает, что это движение по спирали вверх. Но ночь и птица точно знали, что это полет по спирали вниз.
И птица полетела – вверх, но вниз, вперед ногами, под углом 45 градусов, в голубое бесконечное небо, медленно превращаясь в точку.