Причина молчания

В электричке было мучительно жарко и душно. Огромная толпа вспотевших, раскрасневшихся и озлобленных людей быстро преодолевала пространство, плотно прижимаясь при этом друг к другу. Сергей стоял у стены возле выхода, придавленный со всех сторон людьми и сумками, так что опираться можно было лишь на одну из имеющихся в наличии ног. Спина жутко затекла, а собственная тяжеленная торба, нагруженная всякой всячиной, нещадно оттягивала руки. Поставить на пол ее было просто некуда.

Прошло уже почти два часа с тех пор, как Сергей, мастерски растолкав народ вокруг себя, с трудом защемился в эту душегубку. Нервы и силы были на пределе. А в мыслях он не раз уже проклял безграничную щедрость своей милой бабушки, так плотно упаковавшей его багаж гостинцами для своих ненаглядных внучат и деток. Да, кому они вообще нужны, эти кислые яблоки, полусгнившие грушки и опостылевшие за лето сливы? Да еще и в таком количестве!

Какой-то седобородый рыбак начал медленно пробираться к выходу, ненароком зацепив Сергея бамбуковой удочкой. Ерунда, конечно, можно было бы и промолчать, но Сергей не сдержался:

— Поосторожнее! Смотри, куда прешься! Рубашку чуть не порвал!

Мужчина хотел что-то сказать в ответ, но, видно решил, что задерживаться не стоит, иначе вообще выйти не удастся. И только какая-то правильная старушка тихо заойкала где-то поблизости, скрытая за широкими спинами многочисленных пассажиров:

— Ай-ай-ай! Такой мальчишка симпатичный, а как старшим грубит! Вот, молодежь вырастили-то! Ай-ай-ай!

— А Вас кто трогает? Не трогают – вот и помалкивайте, бабуля! Или Вы хотите со мной поругаться? Ну, так давайте! – выпалил Сергей на повышенных тонах, пытаясь разглядеть в толпе свою неожиданную оппонентку. Но старушка ругаться с ним явно не хотела. Она лишь тихо ойкнула еще пару раз и замолчала.

А Сергей, милый молодой человек, никогда ранее не позволявший себе вступать в конфликт со старшими, уставился насупившимся взглядом в окно вагона, с удивлением прислушиваясь к неведомому ранее чувству кипящей ненависти ко всем окружающим. Ненависти, которая незаметно прокралась внутрь его изможденного тела и давила, давила, угрожая при первом же удобном случае вырваться наружу дикой оскорбительной бранью на всю эту бестолковую и неуклюжую публику.

На вокзале людей было ничуть не меньше, чем в электричке. Они суетливо сновали во всех возможных направлениях, толкаясь и наполняя окружающее пространство раздражением и тихой взаимной ненавистью. Обычный вокзал обычного большого города.

Жаркую утробу электрички Сергей покинул без особого труда. Конечная остановка. Он просто выплыл наружу, ловко вписавшись в хаотичную струю, образованную стремящейся на волю толпой.

Подгоняемый течением, вливаясь то в один поток людей, то в другой, Сергей стал медленно продвигаться в сторону метро, цепляясь за прохожих тяжелой сумкой.

В метро, конечно, была очередь за жетонами. Причем довольно внушительных размеров. Впрочем, этого и следовало ожидать. Если уж не везет, то по полной программе. «И почему я сразу жетонов не купил побольше?» – упрекнул он себя и обреченно встал в самый конец длинного, лениво галдящего хвоста.

Мучительно медленно продвигаясь к заветной цели, парень успел и здесь проявить себя, жестко и довольно громко одернув женщину с румяным малышом на руках, которая пыталась отовариться без очереди. Женщина не стала спорить, просто вздохнула и с нескрываемым сожалением на лице направилась в конец очереди, безуспешно успокаивая изнывающего от жары ребенка. Перехватив на себе осуждающий взгляд какой-то полной женщины в цветастом балахоне, Сергей многозначительно отвернулся с красочным выражением отвращения на лице.

«И пусть только сунется, пожалеет! Черт бы побрал эти поездки в деревню по выходным! Конечно, помочь бабушке – святое дело, но как же все это надоело-то! Обязательно маме скажу, что не поеду больше. Должен же быть у человека какой-то отдых. Пусть сами ездят, если им так хочется. А от меня они такой жертвы больше не дождутся!»

Почему-то вдруг вспомнился велосипед, с его отвалившимся месяц назад колесом. Опять нет времени чинить. Каникулы кончаются, а отдыха никакого. Сергей безумно любил кататься на своем горном велике, хоть ему и было уже девятнадцать. Увлечение детства. Когда-то он всерьез занимался велоспортом, а теперь времени вообще ни на что не хватает, а на увлечения – тем более. В течение всего года — учеба, учеба и учеба. Лета еле дождался, а оно все вот так и прошло. Бестолково как-то. Дед занемог, приходится в деревню ездить чаще обычного. В земле ковыряться, дрова колоть, ведра с водой таскать. И спать, накрывшись старым дедовым тулупом, не сменив белья и не приняв на ночь душ…

Сергей протянул в окошко деньги и, решив запастись жетонами на несколько поездок вперед, попросил:

— Пять штук, пожалуйста.

— По два на руки, — девушка небрежно швырнула в тарелку жетоны и сдачу.

— Что значит по два?! А если мне целый день туда-сюда мотаться? Мне что, каждый раз такие очереди стоять? Дайте еще три! – и Сергей снова швырнул в тарелку деньги.

— Ваши проблемы! – выкрикнула девушка противным писклявым голосом, — Следующий! Быстрее давайте!

— Нет уж! Никаких следующих! Или давайте еще три жетона, или я на вас пожалуюсь вашей администрации за то, что вы отказываетесь обслуживать как положено! – Сергей попытался всунуться лицом в окошко для большего устрашения, но был безжалостно отодвинут следующим за ним по очереди высоким мужчиной в майке.

— Давай, проходи, не видишь что ли, всех задерживаешь.

— Чего это Вы раскомандовались? Я сам знаю, что мне делать!

Мужчина, совершенно не обращая внимания на его попытки добиться справедливости, молча забрал свой жетоны и скрылся в толпе. «Ладно, козлы все!» — и Сергей с еще большей злобой, чем прежде, направился к турникетам. Через турникет он прошел с трудом, задрав свою тяжеленную ношу на уровень груди, мускулы резкой болью запротестовали против такого издевательства, но ничего не поделаешь, турникеты слишком узкие для такого объемистого груза.

Внизу народу было так же много, как и на вокзале. Впечатление складывалось такое, словно здесь вообще никто никуда не уезжал, все просто спускались вниз и накапливались тут, наводняя собой и без того не очень большое пространство. Однако, вопреки всем подозрениям, поезд все же приехал. И на самом гребне шумной волны хлынувшего внутрь народа Сергея занесло в вагон. Пристроив между ног опостылевшую сумку, он устало повис на поручне, и приготовился к продолжению длительного и малоприятного путешествия.

И все было бы относительно нормально, если бы кто-то, вошедший следом, не поставил свою такую же нелегкую ношу прямо ему на ногу. Сергей, закипая от справедливого возмущения, повернулся в сторону обидчика и увидел стоящую рядом девчонку лет шестнадцати. Она была, мягко говоря, более чем просто невзрачная. Сутулая, с реденькими рыжими волосенками, давно немытыми и небрежно сплетенными в тоненькую косичку. Он явно страдала от лишнего веса и повышенного потоотделения, а ее круглое лицо было нещадно усыпано большими красными прыщами.

— Ну, ты! Уродина! Сними свою сумку с моей ноги!

Девчонка испуганно подняла на него глаза, видимо сразу не сообразив, чего от нее хотят.

— Ты глухая, или что? Убери сумку с ноги!

Уродина, растерянно потупив взор, торопливо передвинула сумку.

— Извините, — промямлила она, не поднимая глаз на Сергея.

— Извините! Смотреть надо, куда ставишь! – выкрикнул в ярости парень, не обращая внимания на то, как она, густо покраснев от стыда, вся сжалась и по-черепашьи втянула голову в пухлые плечи, — На твоем месте человека три могло бы встать! А ты одна тут влезла… — «да еще сумку на ноги людям ставишь!» – додумал он начатую мысль до конца, но вслух почему-то ее не досказал. «Ну, уродина! Редкостная дура!»

Сергей встал поудобнее, гордо распрямив широкие плечи и бесцеремонно раздвинув ими окружающих. Стыдно признаться, но ему было приятно чувствовать свое превосходство над этой толстухой, так же впрочем, как и над всеми остальными. Ощущать себя сильным и наглым представителем современной молодежи, способным унизить и оскорбить любого, кто посмеет доставить ему неудобство. Почти героем в своем роде.

Вот в таком горделивом превосходстве он и ехал до конца линии. Люди сновали мимо него, сменяя друг друга, толкаясь и суетясь, но к последней остановке их стало гораздо меньше.

Какая-то женщина торопливо прошла мимо него, пробираясь к выходу. Внезапно поезд сбавил скорость, и она, не удержавшись на ногах, чуть не упала, толкнув Сергея в спину. «Куда прешься, дура! Все равно конечная, все выходят! Так нет же, прется! Не успеет она!» – злобно подумал Сергей, но вслух, правда, ничего не сказал, зыркнул только на обидчицу убийственным взглядом.

Покинув метро, Сергей долго стоял на остановке в ожидании автобуса. Здесь не было даже навеса, под которым можно было бы спрятаться от палящего солнца. Минут двадцать пришлось простоять тут вот так, истекая потом и с сожалением осознавая, что солнечного удара, похоже, не избежать.

Втискиваться в автобус и втягивать за собой сумку пришлось под недовольные осуждающие реплики других пассажиров. А в подъезде дома лифт, конечно, не работал. Как обычно. На шестой этаж пришлось из последних сил подниматься пешком. Медленно шаркая по ступенькам, Сергей уже представлял себе, что он скажет родителям, как возмущенно швырнет ненавистную сумку с гостинцами на пол и грубо наотрез откажется больше ездить в деревню.

Дверь открыл отец в шортах и майке без рукавов.

— О! Сергей приехал! Наконец-то! Наташ! Иди, помоги сумку разобрать! Ну, как там бабуля?

Сергей молча стягивал ботинки с опухших от жары ног.

— Ну, рассказывай! Дед Кирилл как там?

«Вот сам съезди и узнай, если тебе так интересно» – подумал Сергей, но в ответ промолчал, удивившись самому себе. Он снял мокрую от пота рубашку и кинул ее прямо там же, в коридоре, на тумбочке.

— Чего молчишь? – начал злиться отец, — что ты обиженного из себя строишь? Подумаешь, съездил раз, помог старым людям! Не развалился же!

Сергей, на ходу расстегивая ремень на брюках, устало пошлепал в ванную. Отец грозно последовал за ним.

— Да, не трогай ты его. Устал человек. Пусть в душ залезет. Пошли лучше мне поможешь, – мать потянула отца за рукав, давая Сергею шанс беспрепятственно скрыться за дверью ванной комнаты.

Прохладный душ после долгих мучений! Что может быть лучше!

***

То, что произошло, не сразу заметили. Странно, но потребовалось несколько дней, чтобы понять – что-то не так. Сначала родители решили, что сын строит из себя обиженного, отец долго пилил его своими нотациями о необходимости помогать старшим. Потом Виталька подумал, что брат его игнорирует и хочет в гордом одиночестве закончить ремонт велосипеда. Обиделся. Потом стали возмущаться соседи: «Ой. Какой мальчик рос хороший. А сейчас совсем что-то испортился. Не здоровается ни с кем. На вопросы не отвечает, на замечания не извиняется». Ох уж эти соседки, и до всего-то им есть дело!

Но проблема была вовсе не в отношениях с окружающими. Плевать на всех. Сергей все больше и больше пугался самого себя. Он пытался делать вид, что мнение окружающих ему абсолютно безразлично и что он просто не хочет ни с кем говорить, но это было совсем не так. Он хотел, но не мог. Каким-то непонятным образом он не мог заставить себя вымолвить хоть слово. Он выслушивал все, что ему говорили, и молчал, как в рот воды набравши, хотя много чего имел сказать в ответ. Слова просто не выходили из его растерянной утробы, оставаясь внутри, словно в заточении. И ему становилось от этого страшно. С каждым днем все страшнее.

В то утро мама тихо как обычно собиралась на работу. Сергей слышал, как она встала, как умылась, как готовила завтрак, как проводила на работу отца. Потом она мыла посуду, стараясь не греметь тарелками, чтобы их с Виталькой не разбудить. Скоро она уйдет. Сергей лежал, прислушиваясь к шагам на кухне. Он не спал этой ночью. Никак не мог уснуть. Просто лежал всю ночь и думал. Пытался понять, что же все-таки с ним происходит. Почему он не может сказать ни слова. Чувство безысходности сводило внутренности, обжигая их кипятком своей жестокой реальности. Что же делать? Как заставить себя снова заговорить? Что предпринять?

Он тихо поднялся. Стараясь не разбудить брата, натянул брюки и вышел на кухню. Мама увидела его и улыбнулась:

— Доброе утро. Что мы так рано встали?

Сергей стоял в дверях и молча смотрел на нее. Все та же обжигающая безысходность завладевала им сильнее и сильнее. Посмотрев на сына, не желающего отвечать на ее приветствие, мама грустно опустила глаза и продолжила мыть посуду. Не хочет говорить – и не надо, меньше всего ей хотелось конфликтов с самого утра.

Сергей подошел к маме сзади и обнял ее за плечи. Мама повернулась. Слезы душили его, не давая дышать. Он совсем не хотел сейчас плакать, и, чтобы не показать свою позорную слабость, он прижался к ней и уткнулся лицом в ее мягкий халат.

— Ну, что ты, что ты. Я на тебя не злюсь. Хочешь позавтракать, пока я не ушла? – Обнимая сына, мама в который уже раз с гордостью отметила, каким же высоким и сильным вырос ее сынок, ее некогда маленький и худенький карапуз-шкодник. Однако, отодвигая в сторону нахлынувшую нежность, в душу прокралась вдруг совершенно необъяснимая тревога. Что-то не так с ее мальчиком. Что-то не так, как всегда. У него явно какие-то проблемы, о которых он не хочет рассказывать. Или боится?

— Сережа, что случилось? – мама отстранилась из его объятий и заглянула сыну в глаза. Боже мой! Да они полны слез!

— Что случилось? Не пугай меня так! Расскажи мне. Если ты боишься отца, так я ему не скажу, я обещаю. Ты боишься, что отец узнает?
Сергей отрицательно помотал головой, стыдясь поднять на нее глаза.

— Тогда что? Ну, говори же. Ты ведь знаешь, мы с папой тебе всегда поможем. В любой беде. Сынок, что у тебя случилось?

Сергей очень хотел что-то сказать в ответ, но не смог и, охваченный еще большей паникой, чем раньше, выбежал из кухни. Мама стояла, с ужасом глядя ему вслед. Она не понимала, почему он так себя ведет, и какие серьезные проблемы должны быть у ее мальчика, что он на отрез отказывается о них говорить.

Через минуту Сергей вбежал в кухню с листом бумаги и ручкой. Он шлепнулся за стол и, быстро написав что-то на листе, протянул его матери.

Я не могу говорить

Мама вопросительно уставилась на него. Какое-то время она растерянно обдумывала прочитанное. А потом разразилась заговорщицким шепотом, поглядывая на незатянутое шторами окно:

— Во что ты ввязался, сынок? Тебя что, преследуют? За тобой следят?

Сергей грустно улыбнулся, оценивая по достоинству ее реакцию. Мама любит детективы. И боевики по телевизору. Но ситуация к сожалению вовсе не была комичной. Он взял из ее рук бумагу и снова быстро написал:

Нет! Я просто не могу говорить

Мама медленно осела на стул напротив Сергея. И, глядя округлившимися глазами, все тем же загадочным шепотом произнесла:

— Как это?

У меня не получается. Я стараюсь, но не могу. Я онемел. Потерял дар речи. Не знаю, как это еще можно назвать. Мама, помоги мне, я не знаю, что делать

***

Сергей протестовал, как только мог протестовать в своем необычном состоянии. Но ничего не вышло из его протестов. Мама зашла в кабинет вместе с ним. Позор! Как с маленьким мальчиком, чуть ли не за ручку. Мужчина в белом халате сидел за столом у окна и что-то писал. Это был уже четвертый доктор, к которому они обращались за помощью. Сначала был ЛОР, который невозмутимо констатировал, что и со слухом, и с голосовыми связками все в полном порядке. Как будто он и сам этого не знал. Потом был хирург, с вопиющим равнодушием заявивший, что травм и видимых повреждений ротовой полости и головы – нет. Сотрясения мозга – тоже. А логопед, так тот вообще ничего по существу вопроса не сказал, утверждая, что лечит дефекты речи и абсолютно ни чем не может помочь пациенту, у которого речь вообще отсутствует.

Этот был психотерапевтом. Родители не пожалели денег на то, чтобы отвезти Сергея в самую дорогую в городе платную клинику. Лето подходило к концу, скоро должен был начаться новый учебный год. Нужно было поторопиться с лечением. Доктор внимательно обвел взглядом усевшегося напротив пациента.

— Ну. Что Вас беспокоит?

Сергей промолчал. За него ответила мама, стоявшая позади него, водрузив руки на спинку стула.

— Доктор, он говорить не может.

— Хорошо, тогда этот вопрос – к Вам. Что же беспокоит?

— Вот это и беспокоит. Понимаете, раньше он мог говорить, а теперь – не может. Мы уже были у некоторых врачей, все говорят, что он здоров. А почему молчит – не понятно.

Мама суетливо достала из сумки тонкую школьную тетрадку в клеточку и ручку. Положила все это перед сконфузившимся Сергеем и снова отошла за спинку стула. Это нехитрое приспособление должно было временно заменить пострадавшему утерянные способности. Врач недовольно на все это покосился, но перечить не стал.

— Итак. Расскажите мне, как и когда Вы потеряли речь.

Я приехал из деревни от бабушки. Две недели назад

— Это происходило постепенно, или Вы резко онемели?

Не помню. Я не заметил резкой границы. С утра все было хорошо. А дома – уже нет. Я только потом обратил внимание

— Может быть, Вы почувствовали какую-нибудь резкую боль, головокружение.

Нет

— Может, испуг, потрясение.

Какое-то время Сергей сидел задумавшись, поднимая в памяти события того злополучного дня. Потом неуверенно написал:

Вроде бы нет

— Подумайте об этом. Если не вспомнили сейчас, то, может быть, позже вспомните. Какой-нибудь стресс, может, Вы переволновались, перенервничали.

Все было в порядке

Написав это, Сергей еще глубже усомнился в своих словах. В порядке? Разве можно так сказать про то состояние, в котором он тогда пребывал? Он был зол, раздражен, очень устал. И это называется порядок? Врач заметил некоторое замешательство на лице сидящего перед ним парня, дал ему еще время подумать, потом настойчиво переспросил:

— Ну, так как? Не было стрессов?

Мне было очень жарко, все вокруг раздражало. Я даже несколько раз поругался с окружающими пока ехал домой. Обычно я так никогда не делаю.

потом, немного подумав, робко добавил:

Мне хотелось их всех поубивать.

Доктор задумчиво прочитал запись, обхватив ладонью подбородок.

— Раньше такое случалось?

Нет. Никогда

— А тепловой удар? Вы полностью исключаете такую возможность? У Вас не поднималась температура?

Нет. Не поднималась

— И никакого физического перенапряжения?

Нет

— Только агрессия? Приступ неконтролируемой агрессии, я могу так называть Ваше состояние в тот день? Или все было не так страшно? Может просто легкая агрессивность?

Легкая агрессивность. Смешное словосочетание. Явно не медицинский термин. Но насколько точно!

Я думаю, легкая агрессивность – это наиболее точно. Хотя не могу сказать, что мне было легко с ней. Это очень неприятно

Разговор продлился неожиданно долго. Доктор задавал какие-то совершенно посторонние, по мнению Сергея, вопросы. Долго выспрашивал о событиях того злополучного дня. Заставлял вспоминать каждую мелочь. Расспрашивал о детстве, об учебе в школе и институте, об отношениях с окружающими, о детских заболеваниях и страхах, об увлечениях. Было заметно, с каким увлечением он слушал мамины рассказы и читал записи Сергея. Пациент явно вызывал у него неподдельный интерес. Неизвестный науке случай. Такой необычный. Такого за время его относительно недолгой практики еще не было. Но на его лице читалась такая озабоченность и такое нескрываемое расстройство, что мама начала беспокоиться о том, сможет ли он помочь Сергею.

Когда казалось, что уже все, что спрашивать больше не о чем, они уже практически обо всей Сергеевой жизни ему откровенно рассказали и написали, отняли почти два часа драгоценного, в полном смысле этого слова, рабочего времени, доктор внезапно замолчал, задумчиво глядя на Сергея. Они так и сидели, молча, глядя друг на друга, один с удивлением и полной обескураженностью, другой с еще теплящейся в душе надеждой. Только мама нервно ерзала на кушетке позади Сергея.

— Ну что, доктор? Что с ним? Вы определили? – Не удержалась она и прервала, наконец, это затянувшееся молчание.

— Вы знаете, мне крайне неприятно Вам это говорить, но… я не знаю.

По лицу доктора было заметно, насколько он расстроен своим бессилием и насколько ему неудобно перед пациентом за такой диагноз. И не просто неудобно, а даже стыдно.

— Так что же нам делать? Ну, может, есть хоть какие-нибудь предположения. Может, что посоветуете?

— Я могу посоветовать Вам только одно, избегать возможных стрессов, перегрузок, переутомления. Было бы небесполезно провести какое-то время в спокойной обстановке. Может, за городом, в той же Вашей деревне. Я понимаю, что Ваш сын не очень-то любит там находиться, — перехватил доктор недовольный взгляд Сергея при упоминании о деревне, — но если бы Вы поехали туда на недельку вместе с ним, устроили бы ему небольшой отдых, безо всяких там полевых работ, это было бы очень неплохо. Правильное питание, свежий воздух.

И он замолчал, осознавая всю бесполезность своих слов.

— Да, простите, у меня есть еще один совет, только, пожалуйста, отнеситесь к нему спокойно, в этом нет ничего страшного или зазорного, — голос доктора догнал Сергея с мамой уже в дверях, — Вам абсолютно не помешает обратиться в школу глухонемых. Не могу, к сожалению, подсказать адрес, но это нетрудно выяснить. Я знаю точно, в нашем городе есть одна такая. Пусть научат его говорить жестами, это в любом случае не помешает. Он не глухой, и не маленький. Взрослый умный парень, это не будет для него большой проблемой. Я думаю, болезнь может затянуться… к сожалению…

Отец был уже дома. Он вернулся с работы раньше, чем Сергей с мамой вернулись из клиники. Услышав шум в коридоре, он вышел им навстречу с неподдельно озабоченным выражением лица.

— Ну, что? Что вам сказали? — выпалил он, забыв даже поздороваться.

— Да, ничего, — мама медленно снимала туфли, — ничего не сказал. Даже денег не взял, хотя целых два часа на нас потратил. Честный.

— Что, совсем ничего? Никаких даже предположений?

— Совсем. Посоветовал только побольше отдыхать, хорошо кушать, дышать свежим воздухом, не нервничать. Да, в общем, ерунда это все.

— А вдруг не ерунда? Возьми, может на работе за свой счет недельку – другую. Отвезу вас на выходные в деревню, побудешь там с ними, поухаживаешь, пусть отдохнут, пока каникулы не закончились. Заодно и старикам чем поможешь. Как ты думаешь?

— Вот и доктор так же сказал. Что ты скажешь, Сережа? Поехали, а?

***

Наташа сидела за старым деревянным столом и молча наблюдала через окно, как ее сыновья помогают деду Кириллу рубить дрова.

— Доктор сказал, нельзя его работой загружать, — хриплый голос мужа в тишине дома заставил вздрогнуть, — Ему нужен отдых. Только отдых и никакой больше работы. Пойду, скажу ему, чтоб не рубил, Виталька поможет деду.

— Ерунда, — свекровь, сидящая тут же напротив и подпирающая рукой подбородок, шустро ухватила Наташу за рукав, сдерживая ее порыв подняться и осуществить задуманное,
— Труд никого еще не покалечил. Первый раз такое слышу, чтоб работать нельзя. Мы в свое время как трудились! Вам и не снилось теперь, при вашей городской жизни. И живы–здоровы все, Слава Богу.

— Так доктор посоветовал.

— Не слушай. Много он понимает, твой доктор. Знаешь сама, как они свои эти дипломы получают. А потом вот так вот и лечат. Абы что говорят.

— Мама, не спорьте. Говорят Вам – нельзя работать, значит нельзя. Согрейте лучше чайку. А я пойду, помогу им, пока не уехал.

Наташа взглядом проводила мужа, а свекровь поднялась и, медленно неуклюже переваливаясь с одной больной ноги на другую, поплелась ставить старый медный самовар, семейную реликвию, всю войну согревавшую воду для своих хозяев. Сколько раз уже Наташа предлагала ей модный электрический чайник в подарок, но свекровь никак не хотела менять самовар на это городское барахло, и по-прежнему предпочитала чаевничать со своим самоваром, заваривание которого Наташе представлялось настоящим искусством.

— Я вот что думаю, — перешла на заговорщицкий шепот свекровь, когда, завершив ритуал подготовки самовара к очередному использованию, снова уселась напротив невестки, — Я думаю, сглазили его.

— Кто это мог его сглазить? – Наташа искренне удивилась такому необычному объяснению случившегося.

— Это я не ведаю, кто. Но что сглазили – это точно.

— Да, нет. Глупости.

— А я тебе говорю, точно сглазили.

Старуха поерзала на стуле, устраиваясь поудобнее и посматривая на растерявшуюся Наташу уверенным и решительным взглядом.

— Я тут бабку одну ведаю. Да ты ее тоже ведаешь. Бабка Ганна. С Малиновки, что за речкой деревушка. Сведу его. Говорят, она сглаз может снять. Многим помогала.

***

Сергей с Виталиком шли вслед за бабулькой по пыльной деревенской дороге. Солнце не успело еще высоко подняться, но уже чувствовалось, что день будет жарким. Виталька нес полотняную торбочку с отборными, румяными яблоками, пирогом и небольшим количеством рыжих деревенских яиц. Сергей — двух буквально час назад задушенных и ловко ощипанных бабулькой кур. «Денег она не берет, — говорила бабулька, — только подарки, съестное всякое».

Сергей знал эту бабку. Бабку Ганну. Старая такая, сухая совсем, маленькая. Ее иногда можно было встретить в лесу или у речки. Все ходит, травки какие-то собирает, веточки. Странная такая, не разговаривает ни с кем, не здоровается, только иногда улыбается своим сухим и почти совсем уже беззубым ртом. Интересно, сколько ей лет? Бабулька говорила, что еще до войны, когда они с Кирюшей поженились и по воле судьбы приехали жить в эти сказочно красивые и плодородные места, она уже тогда была старая. Такой же, как и сейчас внешности. Ну, может, на счет внешности бабулька, конечно немного преувеличивает, но то, что травку, как и сейчас, собирала, не разговаривала ни с кем, так в этом и сомнений быть не может. Другой бабку Ганну и представить себе не возможно. Ни детей, ни родственников, ни мужа. Никого у нее нет, и не было. Соседи сторонились ее по началу, но потом попривыкли, поняв всю ее безобидность. А потом она кого-то вылечила от астмы. Никто не мог, никакие городские врачи и специалисты. А бабка Ганна взяла и вылечила. Вот с тех пор ее сильно зауважали. Стали почитать, как целительницу. Многие шли к ней со своими недугами. А она никому не отказывала. Всем помогала, всех лечила.

Сергей об этом знал понаслышке, и относился довольно равнодушно, даже скептически можно сказать. Никогда не думал, что самому вот так придется к бабке Ганне за помощью идти. Но, такое все же случилось.

И вот они шли. Молчали всю дорогу, гостинцы несли…

Это показалось странным и даже пугающим на первый взгляд. Но бабка Ганна как будто знала о том, что они придут. Стояла на пороге, открыв настежь дверь в свою старую деревянную избу.

— Идите, идите. Заходите, — прошамкала бабка беззубым ртом, когда их немногочисленная процессия приблизилась к ее двору.

Она пропустила их внутрь и плотно закрыла дверь. Пройдя через темные сенцы, гости оказались в тесной комнатушке. Окна в хате были почему-то плотно затянуты старой серой мешковиной, и утренний свет внутрь почти не проникал, оставляя комнату охваченной густыми и таинственными сумерками. Здесь пахло ветхостью, пылью, сырой землей и какими-то сухими травами. Дряхлая мебель состояла из нескольких табуреток, стола, пары лавок вдоль бревенчатых стен, большого старинного сундука и лежака, покрытого какими-то серыми полотнищами, служившего видимо постелью.

Бабка Ганна усадила бабульку с Виталькой на длинной давке у двери, а Сергея, успевшего только избавиться от своей ноши, сунув торбу бабульке, позвала за собой к столу. Подождав, пока он робко и неуверенно усядется, она и сама села за стол, напротив Сергея, с загадочной улыбкой заглядывая парню в лицо.

— Запали свечку, — голос бабки Ганны в сумерках, да еще и при полной тишине прозвучал довольно устрашающе, даже как-то мистически.

Сергей снова растерялся. Глянув на стол, он отметил, что кроме вышеупомянутой свечки, воды и пары каких-то незнакомых сухих растений ничего больше и нет. Взяв свечку в руки, он некоторое время соображал, как же можно ее зажечь, если спичек взять с собой они не догадались, да и кто бы мог знать, что они понадобятся. Бабка смотрела, все так же странно лукаво улыбаясь своими тонкими сухими губами.

Сергей поднялся и подошел к печи, сам не понимая, зачем делает это. Огня там и быть не должно по идее, кто же топит печь в такую жару? Однако к общему удивлению угли там тлели так, словно печь действительно совсем недавно топили. Свеча не сразу загорелась, но когда это все-таки произошло, парень, осторожно прикрывая хрупкое пламя рукой, снова уселся напротив бабки за стол, и протянул ей выполненное задание. Бабка не переставая все так же улыбаться, приняла свечу из его рук.

— Теперь травку в воду покроши.

Сергей взял в руки лежавшие на столе высушенные растения и начал послушно крошить их в миску с водой, стоящую на столе перед ним. Странно, но они тонули. Не должны были тонуть по идее, но тонули. Медленно опускались на дно посудины и укладывались там хаотичной горкой. Когда и это задание было беспрекословно выполнено, бабка подняла зажженную свечку перед лицом Сергея, и взяла его за руку свободной рукой. Сергей даже дернулся от неожиданности, при этом ее прикосновении. А она стала водить свечкой перед его напуганным лицом, на котором то появлялись, то исчезали блики отражающегося от воды в миске огонька свечи. Внимательными глазами всматривалась она в перепуганное лицо парня, не отнимая от него своей холодной, как сама загробная жизнь, костлявой руки. Бабулька с Виталиком, боясь лишний раз пошевелиться на своей лавке, словно в оцепенении следили за ее движениями, сплетающимися в какой-то загадочный и только ей одной понятный ритуал.

— Нет сглазу…- старуха поднялась, затушила свечку и понесла к выходу миску с водой, чтобы там выплеснуть все через порог, еле слышно что-то прошептав при этом.

Сергей попытался что-то спросить, но не смог, как и прежде. Когда старуха снова зашла из сенцев в комнату, бабулька робко спросила, приподнимаясь со своего места:

— Так он сможет говорить? Ты сняла сглаз, баба Ганна?

Старуха снова уселась за стол напротив Сергея и внимательно на него посмотрела уже без своей привычной тонкогубой улыбки.

— Я ж говорю тебе. Нет на нем сглазу. И даже порчи нет. Тут другое.

— И что же?

Старуха лукаво сощурилась:

— Обидел ты парень кого-то. Больно обидел слабого и беззащитного. Но он обиды на тебя не держит. А ты, мальчик сам себя наказал. Добрым надо быть к людям. Всегда.

Она шустро поднялась и засуетилась, снимая лоскуты старой мешковины с окон и укладывая их аккуратной стопочкой на сундук, словно забыв вовсе о присутствии в доме гостей. А гости лишь молча сидели, провожая взглядом каждый ее суетливый шаг по маленькой и душной комнатушке.

«Ну, вот и все, и тут ничего не вышло», — Разочарованно подумал Сергей, понимая, что пора уходить. На глаза наворачивались слезы, хоть бы только никто этого не заметил, стыдно. Он хотел встать, но тут старуха снова заговорила, продолжая при этом наводить в комнате порядок:

— Знаете, есть такие люди. Они не такие, как все. Вот, к примеру, я – не такая как все. Но я об этом знаю. А они бывает, что и не догадываются даже об этом. Это добрые люди, не злые. От злых мыслей бывает порча на человеке, от завистливых – сглаз. А тебе зла совсем не желали. Просто так получилось, что твоя же злоба к тебе же и вернулась. А вернулась, знаешь почему? Потому что тебя простили. Ты обидел, а тебя простили, даже не на секунду не сомневаясь. Сразу же простили, как только ты обидел. Но только, видимо, в мыслях этот человек очень хотел, чтобы ты замолчал. Вот ты и замолчал. Для таких людей ничего нет невозможного, хоть они и сами того не понимают иногда. Они отмечены свыше за свою доброту, за любовь ко всем без исключения, за бескорыстие. Я уже ничего тут не сделаю.

Старуха замолчала, глядя на Сергея непривычно открытым и до мурашек по коже пронизывающим взглядом. Краем глаза он заметил, как нервно заерзал на лавке Виталька, поглядывая на двери. Старуха отвела взгляд и снова замелькала по комнате, шаркая по полу сухими ногами и продолжая делать какие-то совершенно неуместные в данном случае дела. Так, словно кроме нее в комнате никого и не было вовсе. Они поняли, что пора уходить.

— Ну, спасибо тебе, Ганна. Хоть не помогла, все равно спасибо. Тут тебе гостинцы я оставлю.

Бабулька встала, Виталька – за ней. Они медленно друг за дружкой вышли из хаты. Сергей последовал за ними, но уже стоя в дверях, услышал снова голос старухи за спиной:

— Только ты сам себе, парень поможешь, если захочешь. ДЕЛАЙ ДОБРО ЛЮДЯМ, не обижай. Люди злыми стали. От этого и все их беды, все болезни. А ты не будь злым. ДОБРО ДЕЛАЙ. Может, тогда и тебе добра пожелают. Глядишь – и снова заговоришь…

***

Слова старухи глубоко запали в душу Сергея. И вроде бы ничего нового она не сказала, ничего необычного. Такое кто угодно мог бы посоветовать безо всяких там веточек и свечек. Но он почему-то снова и снова возвращался в мыслях к ее словам. Он думал о них и днем и ночью. Они словно въелись в его сознание, ухватились за самое сердце своими виртуальными коготками. Они не хотели отпускать ни на минуту не позволяя ему о себе забыть. И он, словно повинуясь непонятным, совершенно незнакомым доселе и абсолютно нехарактерным для него порывам, носил воду, колол дрова, косил траву. Причем не только своим, но и соседям старался помочь, чем только мог. Труднее всего было начать, предложить кому-то свою помощь. Но, сделав это впервые, он понял, что ничего зазорного или постыдного в этом нет. И вовсе это не выглядит глупо со стороны, и то, что доброта нынче не в моде, вовсе не уменьшает ее значимости. Главное – это хотеть помочь. А уж чего-чего, а желания помочь было теперь, хоть отбавляй. И откуда только оно взялось в таком количестве? Может это СТАРУХИНА работа? Она же не такая, как все. А может, вовсе и не в старухе дело, да и не важно теперь в чем.

***

Жизнь изменилась. Причем катастрофически резко.

Родители сначала были в шоке. Радовались, конечно, но просто не ожидали, что из обычного современного подростка парень может вот так, без видимых причин стать вдруг совершенно другим человеком, сознательным, бескорыстным и добрым. Однако это произошло. И теперь они с нескрываемым удивлением и радостью видели перед собой своего любимого сына таким, каким они всегда хотели его видеть, но никогда не надеялись. Таким, какими все родители хотят видеть своих детей, но не надеются, в силу специфичности современной нашей жизни.

Прошла всего неделя, а Сергею казалось, что прошла жизнь. Но это прошла лишь его старая жизнь. Теперь началась новая. Другая. Непривычная. К сентябрю они с мамой и Виталиком вернулись в город. Успели всего за пару дней обежать магазины, скупая канцелярские принадлежности в преддверии нового учебного года.

А потом началась учеба. Виталик отправился в школу, Сергей – в институт. Но та студенческая жизнь, к которой он уже успел привыкнуть, закончилась. Нужно было приспосабливаться к своему новому положению. К положению не совсем полноценного человека. Это оказалось труднее, чем представлялось вначале. Труднее морально. Многие друзья отвернулись от Сергея, узнав о его болезни. Но он не обижался ни на кого из них. Ведь они не со зла так себя повели, не потому что они такие плохие и жестокие. Просто им стало совсем неинтересно с ним. Не побеседуешь как раньше, не услышишь в ответ его шуток. Но кое-кто все-таки сохранил верность дружбе даже в такой ситуации. Правду говорят, друзья познаются в беде. Несколько первых месяцев учебного года показались Сергею сплошным кошмаром. Иногда он просто в отчаяние впадал от безысходности. Но потом все становилось на свои места, и жизнь текла дальше.

С преподавателями все оказалось гораздо проще, чем он мог даже предположить. Да и с учебой в целом все тоже складывалось наилучшим образом. Мама встретилась и переговорила с каждым преподавателем, каждому объяснила ситуацию. И все они отнеслись с пониманием к его приобретенной за лето особенности. Они не только не стали к нему придираться или унижать его перед другими студентами, а наоборот, старались побольше внимания уделять именно ему, видимо в душе жалея своего студента. Сергей был толковым парнем, много читал, во многом разбирался. Никогда не пропускал лекции. Все-таки он ведь всего лишь онемел, но не оглох и не ослеп, Слава Богу. Экзамены и зачеты сдавал теперь только письменно и учился совсем без троек и даже почти без четверок. На красный диплом, правда, рассчитывать не приходилось, но все же табель обещал быть на зависть хорошим.

Однако, как бы не были насыщены событиями эти учебные дни, Сергей ни на минуту не мог выбросить из головы слова старухи, так глубоко укоренившиеся в его душе. Первое время он даже ездил на вокзал по выходным, забывая делать домашние задания. Он помогал людям носить сумки, помогал старикам забираться в электричку. Однажды он даже помог женщине вернуть украденную сумочку, хотя для этого пришлось долго преследовать подростка-воришку. Прямо как в американском фильме. Догнал. Хотел даже его побить. Но передумал, посмотрев на грязную рубашку и протертые до дыр штанишки маленького преступника. Отпустил, и очень пожалел в душе о том, что не взял с собой денег, чтобы дать ему.

Потом так стали проходить все выходные напролет. Он очень старался, и трудно было уже определить, делает ли он это для того, чтобы вернуть себе речь, или ему просто понравилась такая жизнь. Речь не возвращалась, зато появилось другое. Доброта. Осознание того, насколько нужна она всем нам. Всего лишь простая человеческая доброта, всего лишь пожелание ближнему удачи, даже если он этого вовсе не заслуживает. А речь… да ведь счастье-то не в этом, правда?

Родители безумно гордились им, ставили в пример младшему братишке, который тоже собирался поступать в институт после школы. А Виталька вовсе не обижался на то, что родители ставят ему в пример старшего брата, он и сам хотел быть похожим на Серегу, во всем ему подражал, даже людям стал помогать так же, как и тот. Скрывал, правда, это от всех, стеснялся – засмеют. Но не заметить этого было трудно.

Два последних года учебы в институте пролетели, словно во сне. Вот уже и диплом на руках. Распределение. Сергею удалось устроиться на работу в родном городе. Его взяли молодым специалистом на один из столичных заводов-гигантов. С устройством, конечно, были проблемы, но все преподаватели хором твердили, какой он умный и ответственный человек и что диплом отражает лишь сотую долю его способностей. Так что без работы Сергей не остался. Не Бог весть, какое крутое место, но для начала очень даже не плохо.

Прошло пол года со времени окончания учебы. Однако влиться в свой первый в жизни трудовой коллектив ему так и не удалось. К нему, конечно, хорошо здесь относились, но друзей новых так и не появилось. Он так и остался чужим среди веселых шутников-сотрудников. Зато начальство было просто в восторге от своего молодого специалиста, сразу безошибочно распознав в нем подающего надежды работника, обязательного, старательного, терпеливого, не коротающего рабочее время за пустой болтовней или за сигаретой в курилке.

В Армию его не взяли. Мама даже обрадовалась. Правда, Сергей долгое время ходил как в воду опущенный. Хотя не особенно-то он и рвался туда, задело другое: ему снова напомнили о его неполноценности. Обидно быть не таким как все. Но со временем и это забылось. Переживания ушли, все улеглось, и снова день полетел за днем, месяц за месяцем.

Стараясь каждый раз делать что-то хорошее окружающим людям, Сергей уже давно забыл и о старухе и о тех ее словах. Все это было уже где-то далеко, где-то в прошлом, и словно даже вообще не с ним. Но людям он все равно продолжал помогать. Это стало для него привычкой, нормой жизни. Непреодолимой потребностью, зависимостью, подобной наркотической. Вкусив однажды удовольствие от содеянного добра, он просто не мог уже остановиться. Слова благодарности, просветление в угрюмом взгляде, искренняя улыбка – он чувствовал необходимость в них гораздо больше, чем в чем-либо другом. А ведь когда-то он и предположить не мог, что творить добро так приятно.

***

Вот уже почти сорок минут, как он стоит на этой остановке, а автобуса все нет.Людей собиралось все больше и больше. Они переминались с ноги на ногу, топчась по весенней слякоти.

Снега этой зимой было много. И вот теперь он уже в течение нескольких дней неумолимо таял. Солнышко грело на удивление тепло, чем несказанно радовало уставший от зимы народ. Весна! Ну что может быть прекраснее? Иногда в холодные зимние дни Сергей думал о том, как хорошо, наверное, жить в жарких странах, где зимы вообще не бывает, где нет необходимости кутаться в теплую одежду, пытаясь защитить свое продрогшее тело от морозного ветра. Но в такие вот солнечные весенние дни понимаешь, какого все-таки чуда лишены жители тех вожделенно жарких мест. Чуда видеть, как пробуждается природа, чуда ощущать внутри себя это пробуждение.

С такими вот философскими размышлениями Сергей и дожидался автобуса уже сорок минут. А народ вокруг радоваться жизни почему-то не спешил. Скорее наоборот, люди волновались все больше и больше с каждой минутой. Слышались возмущенные голоса, на повышенных тонах справедливо осуждающие неполноценность нашего уклада жизни, безалаберность городских властей и правительства в целом. Но автобус почему-то никак не приезжал, не смотря на осуждающий ропот толпы.

Странно, почему эта женщина привлекла внимание Сергея. Обычно внимание окружающих привлекают красавицы и модницы. А эта ни к тем, ни к другим явно не относилась. Она была, мягко говоря, более чем просто невзрачная и одета совсем плохо. Она медленно плелась к остановке со стороны магазина. Огромная сумка с покупками оттягивала руку и невольно заставляла все ее тело наклоняться. Какое-то время он просто молча смотрел на ее бесформенную фигуру, неуклюже приближающуюся к остановке. А потом вдруг подумал, что эта уродливая внешность ему откуда-то уже знакома.

Его словно кольнуло что-то внутри от неожиданного предчувствия чего-то важного, чего он никак не мог понять. Округлые формы, сутулая осанка, красное от прыщей лицо… Просто дежавю. Девушка была молода, лет двадцать, никак не больше.

«Интересно, где же я мог ее видеть? А впрочем, где угодно. В магазине, на улице, в транспорте… наверное, она живет где-то рядом, если ходит в наш магазин» — Сергей успокоился на этой мысли и отвернулся, продолжая равнодушно ожидать автобус.

Внезапно раздавшийся грохот заставил всю остановку дернуться от неожиданности и, повернув головы, уставиться в одном направлении. Спустя мгновение удивленные и любопытные взгляды сменились искренним разноголосым смехом. Та самая женщина, о внешности которой Сергей только что размышлял, лежала, распластавшись посреди дороги, сумка валялась тут же неподалеку. Она, по-медвежьи покачиваясь и растопыривая ноги, медленно поднялась на четвереньки, и попыталась встать. Но ее попытка успехом не увенчалась, и она тут же снова упала. Остановка разразилась уже просто неприличным хохотом.

Сергею все это тоже поначалу показалось смешным, но выражение лица толстухи говорило о боли, которую она испытывала в тот момент, и ему почему-то стало очень жаль эту странную женщину. С трудом, но ей удалось-таки подняться на ноги. Она постояла немного, раскрасневшись от боли и стыда, потом подняла свою сумку, и хотела продолжить свой путь, но не смогла и шагу сделать. Ее занесло, и она чуть снова не упала, покачнувшись и взмахнув свободной от сумки рукой. Так она и стояла, растерянно озираясь вокруг, словно не понимая, что происходит. А потом поставила сумку прямо под ноги и уселась на нее сверху, молча уставившись в мокрый от талого снега асфальт полными слез глазами.

— Расселась тут посреди дороги, корова! – какой-то мужчина бежал в сторону остановки, разбрызгивая слякотный снег во все стороны и перепрыгивая глубокие грязные лужи.

Засмотревшись на пострадавшую, Сергей даже и не заметил, как пришел автобус, и толпа принялась его безжалостно штурмовать. Сергей тоже подошел к двери. Но почему-то остановился, оглядываясь на сидящую посреди дороги толстуху. Она медленно снимала с ноги сапог, словно сидела сейчас совсем не на улице, а у себя дома.

«Может, ей помощь нужна?» — пронеслось в мыслях у парня. Сделав еще пару шагов в сторону дверей долгожданного транспорта, он снова остановился, пропуская вперед себя людей. И так и остался стоять. Автобус со скрипом закрыл дверь и медленно поехал, покачиваясь под тяжестью непомерного груза. А Сергей все стоял посреди опустевшей остановки, как одинокое дерево в степи. Он смотрел на женщину и чувствовал, как жалость захлестывает его с головой. Она выглядела такой несчастной и такой одинокой в своем горе. Она сидела и потирала рукой поврежденную ногу, оставшуюся в одном носочке, как будто эти ее потирания могли что-то изменить, или как-то облегчить ее страдания.

Сергей подошел и присел рядом. Он взял ее за ногу и попытался легонько нажать. Женщина взвизгнула.

— Подвернула, наверное, — невнятно промямлила она, попытавшись выдавить из себя некой подобие улыбки.

«Ничего себе, подвернула, — подумал Сергей, — да тут и весь перелом, надо же так упасть. Как хорошо все-таки, что я не уехал, а то, как бы она одна? »

Сергей подобрал с мокрого снега сапог и начал натягивать его обратно на озябшую ногу. Женщина ойкала, всхлипывала, дергалась, но не сопротивлялась. Нога видимо за эти пару минут успела даже опухнуть, поэтому обуть ее оказалось не так-то и просто. Когда это, наконец, произошло, они оба облегченно вздохнули, посмотрев друг на друга. По красным от прыщей пухлым щекам катились слезы, а рыжие волосы неопрятно выбились из-под старенькой шапки. Она попыталась сквозь слезы улыбнуться Сергею, но у нее это как-то очень жалко получилось. Она молчала, видимо понимая, что не имеет права ничего у него просить, но взгляд сам все говорил за нее. Он беззвучно умолял: «Пожалуйста, не оставляй меня. Помоги мне». И, конечно, он ее не оставил.

Сергей на минуту задумался, взвешивая ситуацию. Вызвать «скорую»? Но как это сделать тому, кто не может сказать ни слова. Да и народ весь уехал, некого даже попросить. Помочь ей дойти? Но куда? Где она живет? Ну, ладно, куда идти-то можно выяснить, да вот стоит ли вести ее домой? Что она будет делать дома, даже если дойдет? Ту же самую «скорую» вызывать? А нога уже отекла, времени лучше не терять понапрасну. Вдруг что-то серьезное? Очевидно, что врач нужен как можно скорее. Но где его взять? Ну, где же еще, в поликлинике, конечно! Там же точно есть травматолог! Да и идти не так уж далеко. Чуть больше остановки, если дворами.

Парень поднялся, потянув женщину за локоть, и жестом приглашая ее встать. Она поняла и, ухватившись за Сергея, медленно со вздохом поднялась на здоровую ногу. Сергей поднял со снега изрядно промокшую снизу сумку и повесил себе на плечо. А на другое плечо приподнял пострадавшую. Она обхватила его рукой и облокотилась всем своим грузным телом. И так они медленно пошли в сторону соседнего дома, с трудом делая каждый шаг. Идти пришлось долго. Но все-таки шаг за шагом они приближались к своей цели. Женщина попыталась робко заговорить со своим попутчиком, спросить, куда он ее ведет. Но вскоре поняла, что это бесполезно, парень совсем не мог говорить. А куда он ее ведет, она и сама догадалась.

С трудом передвигаясь, сопровождая каждый шаг ойканьем и слезами, в конце концов, они все же добрались до поликлиники. Почти на руках Сергей затащил ее на лестницу, благо еще, что внутри здания был лифт, а то и на шестой этаж пришлось бы карабкаться по ступенькам.

Выйдя из лифта, они направились к дверям травматолога, очередь к которому заполоняла почти весь пролет. Уставшие и обозленные от бесконечного ожидания люди угрюмо толпились на скамейках и у стен. Приготовившись объяснять, что называется на пальцах, свою ситуацию очереди, Сергей случайно заметил у стены худенькую седую старушенцию, которая смотрела прямо на него, и загадочно улыбалась сухим почти беззубым ртом.

БАБКА ГАННА???

Сердце замерло, а руки чуть не упустили свою несчастную ношу, но вовремя подхватили ее, прижав покрепче, чтобы не уронить. Нет, это не она. Нет, конечно, не она. Ее и быть здесь не может. Померещится же такое! Эта старушенция на нее даже и не похожа.

Некоторые особо уставшие от жизни посетители хотели их не пропускать без очереди, но, покосившись на несчастную, грязную и заплаканную больную, почти уже совсем обессилено висевшую на плече крепкого молодого человека, никто не посмел и слова сказать, когда они зашли в кабинет.

Две молоденькие медсестры суетливо уложили пострадавшую на кушетку, бережно разули и принялись осматривать поврежденную и уже довольно сильно отекшую ногу. Доктор уверенным повелительным голосом распорядился дать ей пока обезболивающее и заморозку перед тем, как он сам приступит к осмотру.

С чувством выполненного долга и уверенностью, что здесь его подопечная уж точно не пропадет, Сергей поставил сумку женщины рядом с кушеткой и, с улыбкой подмигнув ей, желая хоть немного подбодрить, направился к выходу.

— Спасибо…- тихо всхлипнула она ему вслед своим тонким дрожащим голоском.

— Да, не за что. Поправляйтесь, — и он уверенным шагом вышел из кабинета.

16.02.2002г