Повисшая штора выброшенная за окно порывом ветра
Словно высунутый язык собаки
Безнадежно разговаривает с облаками
Пританцовывая на цыпочках
Она поднимает к небесам свои края
Похожие на отборные каллы
Безразличие расходится кольцами в колодце зеркал
Исчезает сознание
Как дыхание со стекла
Вставленное в оконную раму с видом на Млечный Путь
Треснутым колокольчиком поет ибис
Разбрасывая пятнами окрест свою тень
Тебе нужен тот кого можно дождаться из рая
Огонь дышит миррой там
Где жемчуга разгоняют позолоту небес
Которые ничем не питаются
Человеческая плоть рождена
Ни для чего другого как для сновидений свиданий
Свидание может осквернить
Взгляд путника воспламененным крылом подсознания
Цвета мирабель и не простясь
Уйти сбросив одежду
В колыбель самой ранней надежды падает погремушка грез
И разбивается на множество слухов
Крылья бабочки дрожат трепетом
В паутине патины перед неизвестностью
Собирая пыльцу для радуги пламени
Новая жизнь рикошетом отскакивает от священнослужителя
И уносится в небытие
Ушная раковина слушает штиль моря
Морская — последний вал души
Пантомима снимает маску со зрителя
Под предлогом интермедии
В чьей-то груди остывает синее молоко
Куст крапивы пользуется короткой памятью периферии
Ночник зрачка распахивает пространство и время
Сквозь ресницы бдений биением импульса
В каземате рассыпан бисер из интерьера анфилад в ознобе
Дремлет снег охраняющий алого волка
Словно живая вода вуаль стекает музыкой гримерных
Особым приметам не нужна свобода хлебом солнца
Сотовый дождь пчелиным роем
Плетет из ручейков гамаки
И трофейный занавес облаков напевает дыханием вод
Восковые вены фигур перенаполнены жалостью крови
Не спугни одежды той идущей по жизни незагорелыми стопами
Да не спугну одежды той, идущей по жизни незагорелыми стопами…
🙂
Черт! Кто же ты?! Кто?!
Бубен — лысая ромашка?!
Ты — солнца круг в речном венке?!
Ты ходишь по земле, не загорая…
Ты заблудился в зеркалах, —
лепечет позыв императивный.
Незагорелая стопа? Не помню.
Вчера держал я погремушку —
и не разбил её.
Я больше не хочу читать.
Я не умею слушать.
А то, что слышу — убивает.
Забыл. Забуду. Спать хочу.
Убей меня обратно, Майзельс!!!
Мне видеть Погремушку Грёз нельзя.
Прощайте.
Сахранов! И куда ты чухнул?! Писать тупые рецки для трубодыр и трубодырок?! Какой же ты тогда Ронсар, скажи мне? Укрылся — конь в пальто! — плащом ИСПУГА и убежал на поле благопристойной брани? Вернись. И здесь живи. Здесь жизнь. Здесь Муза. Поговори со мной, Сахранов. Николь не скажет слова никогда. Поэзия молчит. Поэзию читают поэты безответно. Я сутки жил в таком уделе! в таком пределе! что все луга моих воспоминаний померкли в музыке стихов Николь. Ронсар, ты слишком дорог мне, чтобы тебе позволить задохнуться в однообразном шуме попугаев дрессированных!
Никто тебя не просит одежды рвать. Но любоваться можно той, той, той, которая всегда приходит под разным именем в любые времена. Побудь со мной, Сахранов! Насладись восторгом. Восторг прекрасным я разделить с тобой хочу!
И лепестками драгоценных музык хочу с тобой упиться до отвала!!!
Твой друг Реми Белло.
Да здесь я, здесь. Засосан был назойливым оффлайном.
Ты друга своего как видно плохо знаешь,
коль в трусости благопристойной обвиняешь.
Матильда? Я песни пел ей, уйдя в пещеру Муз.
Особо дорожу я тем, кто хочет разделить восторг со мной.
Спасибо, друг, за миг украденный из цепких пальцев
святого и смешного Йорика.
Твой Ронсар.
Николь, я знал – ты существуешь, ты никуда и никогда не исчезала. И потому тобою бережно ласкал я незнакомых женщин – ты ласкала.
Бог создал океан из слёз. Да, видно, плакал мало изобретением своим. И потому он в страхе произнес:
— Не пожелай, не сотвори, —
И стал закатом алым.
Николь, ты неземная суть и не обман – Европа под быком кровавым…
Я слышу твой оргазм дождем последним в океан – и за тобой ныряю возмущенной лавой.
— Какой-какой?
— Соплями в монитор.
Я слушал Погремушку в сотый раз. Я не могу остановиться.
Всё внове. И каждая строка передо мной выстраивала забытое, загубленное и заговоренное.
Ронсар, так сколько же мне лет? Откуда я? Что вечностью зовут, скажи? Я ничего не понимаю. Я глупым стариком сижу на лавке деревянной и погремушкой раздражаю ухо.
«Быть может, что иной читатель удивится
Предмету этих строк, подумав свысока,
Что воспевать любовь — не дело старика.
Увы, и под золой живет огня крупица.»
Ты мертв, мой друг — у вечности в плену.
И плен тот называется свободой!
Живому это понимать вдвойне досадно —
Пылаю и тону по собственной охоте.