(ОКОНЧАНИЕ)
Поставив свои сумки рядом на свободный прилавок, две старые подруги проговорили почти до закрытия магазина. У Веры все сложилось замечательнейшим образом. Года три назад она вышла замуж за парня, пришедшего в ее дом с кем-то из общих знакомых. Она долго не замечала, что скромный парень частенько смотрит на нее восторженными глазами. А когда заметила, процесс превращения общественного места в семейное гнездо, несмотря на неудовольствие членов этого домашнего клуба, все же состоялся, и незамедлительно. Мальчик — он был немного моложе Верки — оказался перспективным компьютерщиком и получил приглашение на работу в Штаты, куда они, уже семьей, с новорожденной дочкой, и переехали. Он работал, а Вера сидела дома, воспитывая прелестную дочку Марину. И у них было все замечательно, о чем свидетельствовал внешний вид давней подруги. Вера была хорошо одета, легкая полнота совсем не портила ее, а даже, наоборот, лишний раз доказывала, что жизнь стабильно и размеренно движется в правильном направлении.
— Приехала вот стариков проведать! — доложила она цель своего визита и, спохватившись, спросила:
— А вы как? Я тут видела Пашку, не понравился он мне
что-то, злой какой-то на весь свет…
Лена рассказала Вере все в общих чертах, подробностями делиться не хотелось, да и магазин уже закрывался. Прощаясь, они дали друг другу слово в следующий раз обязательно увидеться и поболтать за бутылочкой винца.
Она сидит на жесткой лавке. Покойный муж — на такой же лавке напротив нее. Как в купе или скорее в плацкарте. Теперь, когда она уже привыкла его видеть, никакого страха нет, одно любопытство.
— Ты же умер, почему ты приходишь ко мне как живой?
— Я жив, как все, как ты, только немного иначе… Я здесь не последний человек и сразу получил доступ к «окну». Поэтому приходил и приходить буду.
— А что это за «окно»?
— А вот оно! — он показывает на потолок этого странного купе. — Смотри!
В потолке — аккуратный квадрат. А за ним что-то вертится, то приближаясь, то удаляясь. Присмотревшись повнимательнее, она видит гигантский глобус, который крутится и раскачивается под воздействием неведомой силы.
— Это окно, — поясняет он. — Допуск к нему получает не всякий. Я получил, иногда я смотрю в окно и, как только промелькнет знакомая местность, выхожу навстречу.
— Я хотела у тебя спросить… Умирать — это так больно?!
— Лучшая смерть — это сердечный приступ. Мгновенный
переход сюда. Тебе не будет больно…
После этих слов он растворился, растаял внезапно. Видимо, пора было возвращаться.
Проснувшись, она поняла, что Слава еще немного приоткрыл ей завесу того, что простому смертному знать не положено. Хотелось плакать, но она передумала, а может, просто разучилась это делать. Надо было жить дальше.
Раздумывая так, она не торопилась вставать с постели. Сегодня воскресенье и на работу только завтра. Услышав приближающиеся шаги Павла в коридоре, она закрыла глаза и притворилась спящей: «Надо же, гад, несмотря на то, что ему давно выделена своя комната, обязательно заглядывает в мою. Или проверяет, так как не помнит, видел ли вчера? Или опять на скандал нарывается!?»
«Спит или притворяется?» — в свою очередь думал Павел, хмуро глядя на родное лицо, доброе и красивое когда-то, а теперь такое чужое и не очень-то привлекательное.
Они все больше отдалялись друг от друга. Последней каплей было последнее празднование Нового года. И если в предыдущий праздник он посидел с ней полчаса за столом перед тем, как уйти в веселую компанию своих друзей (вернулся он только через два дня), то в этот Новый год, явившись часов в десять вечера, он закатил страшный по своей лютости скандал, со швырянием стульев и хлопаньем дверей, а главное — со своим ором, из-за которого оказался почти не слышным звук включенного на полную мощь телевизора:
— Сука! Ты такая же, как все, сука! Ты отравила мне жизнь, женила меня на себе! И теперь я не нужен тебе? Отвечай, когда тебя спрашивают! — он тряс ее как липку, и она почувствовала знакомый водочный запах. «Что же будет теперь?» — подумала Лена, обмякая от страха. Было уже без четверти двенадцать, когда Павел ушел, напоследок шарахнув дверями так, что посыпалась штукатурка. «Погоди, я вернусь!» — сказал он, уходя, и Лена, представив весь ужас своего положения, протряслась до утра, ни капли не выпив и прометавшись по квартире под взрывы хохота, петард и громкую музыку вокруг..
Три праздничных дня были пыткой для нее. Сплошное ожидание. По его прошлому алкогольному опыту она знала, что можно будет расслабиться только тогда, когда он начнет выходить из запоя. А то, что это был запой, она уже знала наверняка. Самый буйный — первый день, второй — послабее, третий — на убыль, а на четвертый день он всегда «умирал», проклиная всех на свете и себя в том числе. Она почти любила этот четвертый день за то, что могла наконец-то отвести душу, ругая его и его друзей, а главное, могла выложиться в крике, не опасаясь, что он ударит ее. У него не было сил, и по его слабым возражениям казалось, что просыпались остатки совести.
Третьего числа Лена как штык была на работе, несмотря на то, что можно было не выходить, поскольку никого из руководства не было, а с ним заодно решило отдохнуть в рождественские каникулы — с первого по десятое — большинство сотрудников. Лена примчалась на работу, так как не могла больше находиться дома и сходить с ума от ожидания неизвестно чего.
В конце рабочего дня оставшиеся коллеги устроили небольшой «сабантуй», решили собраться в новом году и выпить за прошедшие и будущие праздники. Так Лена с опозданием отпраздновала Новый год. Веселилась после фужера шампанского больше всех уставших от долгого празднования и сидения за столом людей. Она произносила тосты «за новую жизнь в новом году» и от всей души желала этого всем, а себе — особенно.
Когда Лена вечером в приподнятом настроении возвращалась домой, она, уже подходя к дверям своей квартиры, почти точно знала, что Павел дома. Так и оказалось: он спал с открытой дверью в своей комнате, жалобно похрапывая, и одежда его валялась на пороге,
— Слава Богу! Какой замечательный день! — сказала она себе и легла спать рано, не желая тревожить «чудовище». Она засыпала под звуки телевизора у соседей за стеной. Ее телевизор находился в его комнате.
После Нового года дни потекли один за другим, растворяясь и пропадая в небытие, в то, что мы называем «прошлое». У Лены с Павлом, живущих разной друг от друга жизнью, эти дни проходили по-разному. Ленина жизнь окончательно раздвоилась. Видимая сторона ее жизни проходила на работе. Она хорошо зарабатывала и почти сделала себе карьеру, не достигнув положения «элиты», но заставив иногда прислушиваться к себе. Лена неплохо одевалась и выглядела почти беззаботно, обманывая всех своей улыбчивостью и легкостью в общении. Одевая «маску» каждый день, она почти привыкла к ней и, если бы при этом не чувствовала себя биороботом, наверное, была бы счастлива, извлекая положительные эмоции из своего положения «бизнес-леди». Но, к сожалению, кроме работы существовал дом, и этот дом был теневой стороной ее двойной жизни. Он стал для нее адом — в нем отсутствовали радость и смех. Он также стал ее крестом за все грехи, которые она отмаливала каждый день, живя такой непростой жизнью. Она стала набожной и, приходя домой и снимая «маску», становилась затворницей.
А в жизни Павла началась сплошная карусель. Все пороки одновременно сосредоточились в нем. Когда он уставал от беспробудного пьянства и прекращал пить «горькую» и дебоширить, считая это проявлением силы воли, он становился наркоманом. Тогда он изводил Лену бесконечными переменами настроения: накурившись гашиша или анаши, он становился добрым до глупости, приставал к ней вечерами, а по утрам истерично и бурно выяснял отношения. Она были счастлива, когда он отсутствовал, видимо, в поисках «травы», и ненавидела его «размазанные по лицу глаза» и заторможенную речь, когда он приходил. Все, что было когда-то связано с ним и с ее любовью к нему, было изгажено им самим. Раньше она любила готовить еду, могла колдовать у плиты часами, добиваясь превосходного результата, а теперь возненавидела это занятие, видя, как, обкурившись, он метет все подряд.
И снится Лене опять…
Она — в ужасном состоянии, в смятении от свалившихся на нее проблем, растрепанная, заплаканная, в общем, «на пределе». Кругом все серо. Серые лица людей, серые дома. Все мелькает и проносится мимо. Ее, как песчинку, тащит куда-то вперед, или она сама бредет, еле передвигая усталые ноги. Постройки остаются позади, и она попадает в коридор, похожий на улочку восточного города, где дома огорожены высокими каменными стенами. Зловещий серый цвет приобретает грязно-желтый оттенок. Несколько шагов вперед, немного в «горку» — и она уже видит свой «финиш», то, для чего она, видимо, сюда и торопилась: она видит его.
Он — в черном или в очень темно-сером костюме-тройке, в белой рубашке и галстуке, беседует с каким-то мужчиной. Она не обращает внимания на его собеседника, а видит только его. Ей кажется, что он тоже заметил ее, и не просто заметил, а ждал, хотя и не подает виду. Ее, словно кролика к удаву, тащит неведомая сила, ей кажется, что она под гипнозом. Она не противится, она как бы хочет этого…
И вот она рядом с ним, более того — в его объятиях. Он представляет ее кому-то, видимо, тому, с кем беседовал.
Она почти не видит его лица, не слышит голоса, и волна блаженного спокойствия захлестывает ее с головы до ног. Она ощущает только его теплые руки, которыми он гладит ее, как-то странно, вдоль всего тела, как будто елку или как будто рисуя конус. «Ты со мной, все будет хорошо!» — внедряется в ее сознание, и следом: «Ты устала, отдохни!»
Лена купила диктофон, он был нужен ей по работе, вернее, для повышения квалификации по своей специальности, когда она вынуждена была посещать курсы, гарантирующие свободное и легкое ориентирование в экономических вопросах.
Она не успевала записывать за преподавателями текст лекций из-за обилия схем и таблиц, которые тоже требовали внимательного изучения. Купив диктофон, Лена успешно справлялась с этой задачей.
Он стал ее маленьким другом после того, как она случайно набрела на мысль о его применении в качестве исповедника. Тайна исповеди уж точно была гарантирована! Диктофон всегда находился под рукой и был в полной готовности к психоаналитическому сеансу. Она надиктовывала ему свою оценку событий, с ней произошедших, делилась чувствами, переполнявшими ее, и мечтами. Была еще одна функция у этого маленького чуда электроники, отведенная ему Леной. Она немного успокаивалась, когда он находился рядом в моменты особого буйства супруга. Запись могла послужить уликой, если бы что-нибудь с ней произошло.
Так, незаметно для себя она начала периодически записывать свои горести и беды на диктофон, и это можно было назвать «электронным дневником.»
Пятое марта.
Я сегодня позволила себе непозволительную роскошь — в первом часу дня улечься на еще не застеленную после ночи постель и предаться своим невеселым размышлениям. Пятое марта — начало весны, а на улице, как на душе, — стужа. Зима не отступает, опушенные рыхлым снегом ветки стучат в окно. И ничего не способствует пробуждению во мне живого интереса к жизни. Что интересного в моей жизни? Только работа, работа и еще раз работа. Дом для меня — это мрак, ненависть и озверевший от безделья муж.
Надо бы сходить в церковь. У меня уже возникла потребность туда ходить. Побыть наедине с Богом, очиститься.
Надо же, я чувствую свое здоровье, но не в хорошем смысле этого слова, а наоборот. Оно сигнализирует мне всеми органами: болит желудок, голова начала болеть, ноги. Только на работе я забываю, что у меня все болит.
Последний его запой, мне кажется, был самый мерзкий и гнусный из всех предыдущих. Он куражился и издевался надо мной. Он был просто сумасшедшим тем, кому необходима смирительная рубашка. Пришел в пять утра и принялся орать, не обращая внимания, что уже очень поздно, вернее, совсем еще рано: «Я сейчас тебя буду убивать!» И начал делать это. А я молилась и, наверное, раз тридцать прочла про себя «Отче наш». Мистически, ровно в шесть часов, как будто с петушиным криком, сумасшествие прекратилось, и он обмяк, заснув на моей постели.
Сколько может длиться это существование двух совершенно разных людей, один из которых не может избавиться от другого, а другой, привыкший паразитировать, не хочет? Тупик. Тупиковый период.
Единственная моя мечта на сегодня — остаться одной. Наступила бы полная гармония. Мне кажется, что я была бы абсолютно счастлива. Эта мечта могла быть выходом из тупика, только бы избавиться от этого «спрута». Сколько еще мне нести этот крест? Осталось каких-нибудь пара грехов, за которые я должна пережить еще пару кошмаров. «На суд Божий» — говорю я, давя в себе ненависть и злость, и стараюсь нести свой крест безропотно.
А ведь сегодня пятое марта. Как раз тот день, который я всегда жду и которого почти боюсь. Крепко во мне засел тот сон, когда покойный Слава предсказал день моей смерти. Скорее бы прошел этот день…
Близится праздник — Восьмое марта. Как же я ненавижу все праздники и выходные, вместе взятые из-за того, что все время жду пьяного кошмара! Но он вроде отпился загодя, может, не будет на эти праздники, значит, в следующие. Они — скоро, весь апрель — сплошные дни рождения. Хочу уехать на свой день рождения, который тоже в апреле! Хочу в Прагу! Давно мечтала взять путевку и уехать в Чехию.
Последнее время я не люблю никого: ни себя, ни других. Это чувство нелюбви гораздо сильнее чувства любви. Может, это и мазохизм, но я наслаждаюсь этим чувством и с его помощью отрекаюсь от мира людей, в котором мне так тяжело сейчас.
Восьмое марта.
Как я ненавижу эти праздники! Все веселятся вокруг, одна я… со своим ожиданием загулявшего мужа. Ожидание это становится невыносимым.
Телефон молчит, только один раз позвонил кто-то из его друзей, разыскивал его и на всякий случай поздравил меня с праздником, Я процедила сквозь зубы «спасибо». А что церемониться, если они, его друзья, все равно считают меня стервой.
Десять часов вечера. На улице смеются и поют. Уже отпраздновали, высыпали гулять. Я тоже отпраздновала этот праздник по-своему. Постель не заправляла, немытая посуда, в его комнате просто бардак. Я давно у него не убирала и не собираюсь этого делать. Мы с ним теперь соседи, живущие в коммунальной квартире.
Где и в какой компании он гуляет, не волнует меня давным-давно. Если бы с ним что-нибудь случилось, я вряд ли бы очень расстроилась сейчас. Он отучил меня от переживаний по этому поводу.
Я все время хочу спать! Это постепенное впадание в спячку, когда весь день двигаешься, как зомби, и глаза закрываются на ходу, является для меня предвестником неприятностей, которые уже на пороге. Лучше действительно поспать, хоть полчаса, чтобы были силы противостоять негативу, и вообще я все время ожидаю чего-то страшного, хотя самого страха нет. Может, неизбежно сложится какая-то закономерность, с которой начнутся перемены в моей жизни…
***
Восемнадцатое марта.
Прошла неделя после праздников, отмечаемых этим «чудовищем». Сколько бы ни было этих праздничных дней, он все их празднует.
Пьет второй день. Ввалился в пять утра и, как всегда, стал ко мне приставать, но его сексуальные притязания были на этот раз умеренными и не нанесли такого ущерба, как в прошлый раз… Видимо, еще свежо воспоминание. А тогда это была настоящая пытка.
Я все равно не могу найти себе места. Что родится в его обкуренном пьяном мозгу в следующий раз? Какая «заготовочка» выплывет сегодня?
Не хочу ничего делать сегодня по дому. Бежать, бежать, бежать. Я все время думаю о побеге! Помоги мне, Боже, не дай иссякнуть моей вере в тебя!
За окном раздался вой сирены, мимо, по-видимому, проехала милицейская машина или «скорая помощь». Ох, если бы это было по его душу! Тогда бы он на какое-то время остановился бы, а может быть, и одумался.
Я не могу уже слышать мат и выносить «продуктовый рэкет», когда он кричит: «Что, пожалела сосисок сраных?» А еще звонят бабы. И я не удивлюсь, если он при мне здесь устроит бардак.
Он всячески демонстрирует оторванность от человеческих принципов. Водка и наркотики попеременно делают свое черное дело.
Двадцать девятое марта.
У меня прихватило спину. Не согнуться ни разогнуться. Невралгия. Еще бы — с такой жизнью! Но природа моей болезни все же кроется в аллергии на него. Как только он переступает порог, приступы усиливаются. За последние три дня я пережила настоящие муки. Давненько мне так не доставалось! К моему подавленному душевному состоянию присоединилась физическая боль. А этот союз опасен тем, что появляются мысли о смерти. Да, иногда я очень не хочу жить.
Слава Богу, физическая боль отступила, и я как бы заново родилась.
А он? Он, видя как я загибаюсь, просто смылся, наплевав на соседку по общежитию, да еще к тому же и кормилицу!
Опять звонят тетки. Я не отвечаю им, а просто кладу трубку. Интересно, знают они, какой он «подарок», или даже не догадываются, жалея одинокого и симпатичного мужчину? Наверное, и эти два дня, за которые от него ни слуху ни духу, его жалеет кто-нибудь.
Апрель.
Даже не знаю, какое сегодня число, не могу вспомнить. Я была в поездке — сбежала, чтобы не праздновать свой день рождения дома, чтобы никто не мог его мне испортить. Я наконец-то сбежала, но вернулась. Увы, вернулась к тому же, даже еще хлестче!
Он совсем сошел с ума. Стал буйно помешанным. Вчера ночью ворвался в два и до четырех глумился надо мной. Изводил меня ревностью, требовал показать, как изменяла, и прочие гадости, о которых не могу даже рассказывать. Настоящие гестаповские застенки. Сегодня тоже вломился днем и пытал на протяжении двух часов, крича: «Размажу мозги по стенке!» Мне было действительно очень страшно.
Когда он ушел, пошла в церковь. Поставила свечки всем святым, к иконам которых меня тянуло. Мне кажется, Бог отвернулся от меня! Почему? Нет сил. Вспоминаются самые жуткие рассказы о маньяках. Зажгла церковную свечу, смотрю на ее пламя, чтобы успокоиться. Раз десять прочитала «Отче наш» и еще раз десять — молитву «О ненавидящих и обидящих нас». Молюсь, курю ладаном. Изгоняю беса.
То, что он говорил, просто язык не поворачивается повторить! Господи, никто никогда не узнает, какое мучение я приняла!
От волнения во рту пересохло. Выключаю свет. Смотрю в окно, потому что слышу пьяные голоса в ночи. Он? Или показалось? Вроде его компания. Пытаюсь определить его настроение: агрессивен или нет. В самые трудные минуты я просто отделяюсь от своего тела, и душа моя как бы сверху смотрит на страдания бренной оболочки. «Боже, пронеси! «Отче наш, иже еси на небесех! Да святиться имя Твое…»
Ленина поездка в Прагу (а она все же подарила себе Прагу на день рождения) явилась для нее глотком свежего воздуха и передышкой перед очередным крутым виражом в ее судьбе, А последний кошмар в опостылевшем ей бывшем родном доме по приезду был последним всплеском уходящего старого периода ее жизни. Ей не забыть эту агонию никогда! Павел схватил и бросил Лену на кровать, затем его руки сжали ее горло. Он начал ее душить.
— Что, страшно? Бойся меня, я сын Сатаны! — изрыгал он
хулу, навалившись всем телом. Волосы его были
всклокочены, глаза впились в ее глаза буравчиками, а
ухмылка, блуждающая по его небритому лицу, вызывала
у Лены оцепенение.
И вдруг мысль, надолго запоздавшая, молнией пронзила ее мозг. Это было одно маленькое детское воспоминание: «Я знаю, что не дорисовала «Ему» тогда. Рога…»
***
Мама убиралась в комнате дочери после ее отъезда в пионерский лагерь и, вытирая пыль с полки рядом с кроватью, наткнулась на рисунок. С портрета на нее смотрело мужское лицо. «Отец! — позвала она. — Иди сюда!»
Через минуту в комнату вошел папа девочки, крайне недовольный, что его оторвали от телевизора, но не посмевший ослушаться жену: «Ну что там еще?»
— Смотри, — она протянула ему портрет.
— Ну и что? Хотя…- дочь-то у нас растет настоящей художницей! Смотри, даже щетину изобразила!
— А не кажется ли тебе, отец, что ей еще рановато думать
о мальчиках, и тем более — о мужиках! И потом, зловещий
он какой-то! Выброшу-ка я его от греха подальше!
— Может, не стоит? — усомнился отец, все-таки хороший
рисунок…
Но мама девочки уже выбрасывала «Его» в помойку.
— А если хватится? Что ты ей скажешь? — донесся в кухню
из комнаты голос отца.
— Что-нибудь придумаю! — ответила мама девочки,
вываливая в мусорное ведро картофельные очистки,
которые грязной кожурой полностью закрыли
скомканный лист бумаги.
***
Первое мая.
Сегодня первое мая, хотя от сегодня осталось всего сорок пять минут и настанет завтра. Я замечательно отметила праздник! Приехала подруга… Но сначала предисловие.
Осуществила побег из дома. Уже трое суток мотаюсь. Один день провела в гостинице, в скромном одноместном номере «Палас-Отеля». Очень дорого, не по карману. У меня, оказалось, есть друзья. Они искали мне квартиры, пансионаты, гостиницы подешевле. Не нашли ничего, кроме этого, Богом забытого полуразрушенного санатория. Денег я отдала немного и сразу за десять дней. Когда я зашла в номер, то была шокирована. Маленький и обшарпанный, он кишел тараканами. Было у этого места одно большое преимущество — он находился практически рядом с домом, буквально в соседней лесопарковой зоне. Никому бы и в голову не пришло искать меня среди этих развалин. Те же друзья приглашали меня к себе в гости на праздник, но я не хотела любоваться ничьей семейной идиллией и поэтому вежливо отказалась. Позже я пожалела об этом, потому что грусть навалилась на меня и мне хотелось выть на Луну.
Я два раза поела и два раза поспала. У меня были две бутылки пива, и я их выпила. Пошла гулять. Бабки и дедки гуляли по аллеям. Единственный мужчина, за которым ухаживали человек шесть девушек от пятидесяти, прицепился ко мне. Ужас, до чего я докатилась, если даже такое «чмо», с железными зубами и поддатое, видит во мне; возможную партию. Я пока никак не вырвусь из объятий старой жизни.
Промаялась до восьми вечера, потом пошла и позвонила подруге. Она молоток, взяла и примчалась. Ужаснулась и спросила: «Может, тебя забрать отсюда?» «Нет, — мужественно сказала я. — Некуда! Привези только в следующий раз средство от тараканов».
Мы посидели до половины двенадцатого. Я высказалась, наконец, полностью. А еще я рассказала ей, как ездила на кладбище, к Славе. Это было два дня назад. Он был рад мне. Как я поняла это? Нет, не по фотографии. Галька, сволочь, даже не удосужилась сделать ему фото на памятник. Денег, наверное, пожалела, его денег! Я совсем по-другому ощутила контакт с ним.
Дул сильный ветер, и по земле носился кладбищенский мусор. Ветром чуть не снесло и меня. Но когда я зажгла церковную свечу и поставила перед могилой, пламя ее даже не шелохнулось, горело ровно, как будто под стеклянным колпаком. Я попросила его, как всегда, помочь мне. Когда уходила и была уже на значительном расстоянии, я обернулась. Свеча ярко мигнула и тут же погасла. Он попрощался со мной.
Моя подруга уехала.
Завтра опять праздничный день. Что я буду делать, не знаю. Мне еще предстоит борьба за квартиру. Пытаюсь абстрагироваться от этого, но не могу. Спокойной ночи тебе, Лена.
Второе мая.
Проснулась, номер показался симпатичнее. Тараканов не видно. Съезжу к родителям.
Была у родителей. Чувствовала себя «бомжом», попавшим в домашние условия. Все мне страшно рады и жалеют меня. Накормили домашними вкусными харчами. Обзвонила подруг и соседей. События без меня разворачивались бурно.
Павел пил, ругался матом, водил в опустевшую квартиру большие компании. Гремела музыка. Может, там уже не квартира, а притон? Я не выдержала и позвонила ему.
— Приходи, поговорим. Где ты? — голос похмельный и пришибленный.
Я сказала, что даю ему три дня сроку, чтобы он выметался. Не выдержала, перешла на крик, и он бросил трубку.
Мне нравится собственное боевое настроение, во мне появились первые ростки жизни. Я еще окончательно не свободна, но чувствую уже дурманящий запах свободы!
Четвертое мая.
День начался с огромного желания побывать дома. Я содрогнулась от одной только мысли о встрече с «чудовищем», однако что-то подсказывало мне, что этого не произойдет. Так и оказалось. Видимых разрушений не было, только не очень чисто. Побыла пятнадцать минут и отправилась в паломничество. Сосед, с которым я обычно договариваюсь насчёт машины, отвез меня в Сергиево-Посадскую лавру.
Я полтора часа простояла на службе, которую проводил отец Герман. Он известен тем, что изгоняет бесов, его еще называют «последним старцем России». Народу — тьма-тьмущая. Люди набились в маленькое помещение собора битком, неудивительно, что на его проповедях падают в обморок и начинают лаять и хрюкать. Это не бесы выходят, а люди, среди которых есть не совсем нормальные психически, просто задыхаются от нехватки кислорода — попробуй постой в набитом битком автобусе всю дорогу, например, от Москвы до Ярославля, обязательно станет дурно. Так и здесь — проповедь длится три часа. Я выдержала полтора. За это время я поняла, что жизнь моя состоит только из одних смертных грехов, которым прощения нет. Потому что я была разведена, жила в невенчаных браках и сейчас бросаю пьяницу мужа. Преподобный отец Герман, повышая голос до крика, клеймил блудниц, из-за которых все зло, разведенных, живущих в грехе и т.д. Он говорил: «Дал Бог пьяницу мужа, терпи!» Похоже, он вообще терпеть не мог женщин, потому что говорил гадости только про них: «От них все грехи, от блудниц!» И еще он терпеть не мог и всем запрещал любить собак и «мультики». Так и говорил: «Если у тебя есть собака в городском доме, спустись во двор, построй будку и ходи кормить тварь Божью, но не пускай ее на порог своей квартиры — грех!» Или про «мультики». Он раза три за полтора часа возвращался к этой теме и называл мультипликационные фильмы, на которых мы все выросли, «бесовскими картинками».
Почувствовав, что мне нечем дышать, а стоявший за моей спиной не очень трезвый детина начинает, похрапывая, потихоньку заваливаться на меня, я протиснулась к выходу и еще через несколько минут вышла совсем.
Нельзя сказать, что я пожалела о своем посещении проповеди. Поначалу, сей старец поразил меня чудесным изложением основ религии, ее истории и сути веры в Бога. Он очень доступно и искусно ораторствовал первые полчаса, из него получился бы прекрасный преподаватель! Я только считаю, что того, кто родился и рос «нехристем» из-за родителей-атеистов и пришел в какой-то момент к вере сам, потянулся к ней всеми силами души, можно и отпугнуть от церкви такими злыми проповедями. Бог всем судья, может, я и не права. Но все равно я совершила паломничество в святейшее из мест и привезла оттуда сувенир в виде большого освященного деревянного крестика. Он будет моим талисманом!
Пятое мая.
Почти час дня. Суббота.
Никуда не хочу ехать. Мне даже стало хорошо здесь в дали от суеты.
Сегодня был цирк! В нашем доме отдыха для престарелых есть обязательное условие — ходить на завтраки, обеды и ужины, чтобы пообщаться. А я проспала завтрак! Ко мне явилась целая делегация с банками, в которых были запеканка, макароны с котлетами и кисель. Верховодила всеми бабуся, соседка по столу. Она грозно объявила, что теперь будет меня будить. Меня поразило, что обо мне так заботятся простые чужие люди! Это страшно приятно.
В этот солнечный майский день трудно представить, что мне предстоит еще война за мою же квартиру, особенно после письма, которое я оставила на столе. Представляю, как он, словно утопающий, будет хвататься за соломинку и ждать меня для разговора.
Сегодня настроение не боевое. Доживем до понедельника!
Десятое мая.
Сегодня последний день действия моего ультиматума.
У меня уже состоялось два тяжелых разговора с ним. Если первый раз он только отмахивался, то второй — умолял передумать. Во мне предательски шевельнулась жалость, но когда я возвратилась в свой убогий номер, мне стало смешно: и я еще должна его жалеть, когда он практически меня выжил.
Я собрала вещи, потому что срок моего оплаченного пребывания закончился. Я еду домой. Не знаю, чем это все закончится, и закончится ли? Когда я его вижу, то «спинным мозгом» чувствую вранье и опасность. Господи, помоги мне выстоять!
Тринадцатое августа.
Ровно три месяца прошло с тех пор, как Паша покинул мою квартиру. Это произошло тринадцатого мая — в годовщину нашего со Славой бракосочетания. Вот такой подарок сделал мне покойный, выполнил мою просьбу!
Павел ушел безропотно, унося с собой свои пожитки. Я даже предлагала ему остаться на пару дней, зная, что он еще не определился, куда идти. Но он отказался и ушел к своим родителям. Напоследок он сказал:
— Я не знаю, как тебе объяснить… Во всем, что между нами произошло, я, конечно, виню, прежде всего, себя. Но иногда мне кажется, что я не мог столько наворотить, я и не помню многого из того, что ты мне рассказываешь. Это как будто был не я. Ты никогда не верила, что я тебя люблю. А зря…
Нужно время, хотя бы полгода, чтобы все улеглось. А пока просто наслаждаюсь жизнью. Однако он еще есть в моей жизни, и мне небезразлична его судьба. Бог милостив, и у каждого человека есть шанс на спасение.
Мой дом вновь стал уютным, и я с удовольствием готовлю. А сейчас я собираюсь на работу. Одеваю свою обычную «маску» — по привычке, черноты на душе уже нет, и я скоро надеюсь сбросить ее совсем, потому что у меня будет только одно лицо — истинное!
Вот я и «оно». Мы вдвоем со своим «особым» одиночеством, не считая маленького помощника диктофона, который помогает мне в моем хобби – «графоманстве”.
И еще у меня есть две подруги и Павел, который часто приходит и пытается вернуть любовь, которую он отобрал у меня. Она досталась ему искалеченной и мстит ему за это. Теперь эта «калека» — наша общая любовь. И кто его знает, кому она в конечном результате достанется?! А «особое» одиночество потому, что оно — не в тягость, а в радость. Это свобода от страха за будущее.
Вчера была в церкви. Поставила свечку за упокой Славиной души.
— Покойся с миром! — молилась я. — И отпусти меня наконец! Хотя бы на эти четыре года… А может, ты подаришь мне долгую и счастливую жизнь?