16 августа. Такая жара, что дышать трудно. Давно такой не было. Примерно около двух часов дня мне срочно понадобилось отнести документы в один из отделов нашей конторы. Я не буду вас утомлять рассказом о том, чем занимается наша контора, и что за документы я оформляю, скажу только, что находимся мы в трехэтажном старом здании. Отдел, в котором работаю я – на первом этаже, а тот, куда я нес документы – на третьем. Я медленно поднимался по старой облезлой лестнице, с причудливым архитектурным решением времен начала социализма, и думал о том, что работа ужасно надоела, и о том, что как-то подозрительно тихо во всем здании. А вокруг действительно было очень тихо. Работники, разморенные непривычной для наших широт жарой, в состоянии легкого послеобеденного полусна монотонно корпели над своими бумагами в своих отделах. И, наверное, очень завидовали тем, кто отдыхал сейчас на юге у моря, или на приусадебном участке. Не спеша, поднявшись на третий этаж и свернув с лестничного пролета в длинный коридор, я увидел вдруг вдалеке стройный девичий силуэт, ровным шагом королевы подиума скользящий мне навстречу. Это была наша Оленька. Я сразу ее узнал. Таких симпатичных девушек, как она, в нашей конторе мало, если не сказать объективнее — совсем нет. Она шла мне навстречу, и еще издали я заметил улыбку на ее модельном личике. Она была искренне рада меня видеть. Так же, как, впрочем, и любого, кто попался бы сейчас на ее пути. В этом отношении я не был исключением из ее правил. Со всеми нашими сотрудниками Оленька вела себя так, словно нет ничего более радостного в жизни, чем общение с ними. На удивление приятное и дружелюбное создание, не скупясь дарящее всем свою отнюдь не дежурную улыбку.
Я знал Оленьку еще маленькой девочкой, когда вместе с ней и ее отцом, моим бывшим одноклассником, затем однокашником, сотрудником, а теперь просто очень хорошим другом, мы ездили в лес по грибы, или на рыбалку. Тогда мы были такими молодыми! Нам было всего лишь чуть за тридцать. Да, много воды утекло с тех пор. Мой друг, отец Оленьки, нашел себе какой-то более денежный заработок и уволился из нашей конторы. Наше общение свелось к редким телефонным разговорам, и мы почти совсем перестали видеться. А семь лет назад (надо же, какая большая цифра!) я не без удивления узнал, что Оленька устроилась к нам на работу. Я был неслыханно удивлен, увидев ее тогда. Удивлен, отметив, насколько красивой она стала. Из маленького гадкого утенка с пухлыми щечками, реденькими волосенками и веснушками, она чудесным образом превратилась в прекрасную принцессу. Длинноногую, стройную, со стильной молодежной прической, сверкающими ярко-голубыми глазами и изящной походкой. Даже веснушки не могли уже никак испортить ее красоты, а наоборот, придавали ее облику неподражаемую наивную детскую свежесть.
Сотрудники вначале с опаской приняли ее в свой коллектив. В нашем обществе почему-то до сих пор бытует обидное и совершенно безосновательное мнение о том, что красивая женщина умной не бывает. Но Оленька очень быстро сумела доказать всем несостоятельность этой теории. А благодаря своей целеустремленности, старанию и в немалой степени открытому, общительному характеру, она смогла расположить к себе всех, даже самых требовательных работников. Теперь ее можно было смело назвать душой коллектива.
В тот день, 16 августа, она шла мне навстречу, мило улыбаясь издалека. Одета она была как обычно: кроссовки, обтягивающие брючки и легкая полупрозрачная блузка. Она часто так одевалась, и ей очень подходила эта одежда…
Мы были уже в нескольких метрах друг от друга, как вдруг я услышал шаги позади себя. Тихие, но очень уверенные шаги, как будто кто-то свернул с лестничного пролета в коридор прямо следом за мной и сейчас очень быстро ко мне сзади приближался. А потом я вдруг заметил, как изменилось лицо Оленьки, как с него вдруг сошла дружелюбная улыбка, а в глазах мелькнул неподдельный испуг, заставивший меня в тот момент растеряться. Она остановилась, глядя какое-то время мне через плечо, а потом резко развернулась, и помчалась вдоль по коридору. Я по инерции оглянулся, чтобы посмотреть, что могло ее так сильно испугать. Это был какой-то незнакомый мужчина. Я глупо уставился на его непомерно высокую и широкоплечую фигуру, быстро преодолевающую пространство. В то мгновение я невольно обратил внимание не только на его габариты, но и на одежду, совершенно не соответствующую тогдашней погоде. Мне показалось довольно странным в такую жару видеть человека, одетого в плотную брезентовую куртку и брюки из того же материала. Он резко обогнал меня, словно даже не замечая моего присутствия, и, настигнув перепуганную Оленьку буквально несколькими огромными шагами, схватил ее за хрупкое плечико. Потом резко развернул и прижал к стене ее стройное тельце, приставив к горлу нечто длинное, сверкнувшее издалека металлическим блеском. Нож? Да что же это происходит? Я уже совсем было приготовился кинуться ей на помощь, но то, что случилось в следующее мгновение, напрочь лишило меня дара двигаться.
И все, на что я был способен в тот момент – это стоять, как парализованный посреди коридора и молча, открыв рот взирать на происходящее.
Оленька настолько быстро и ловко увернулась от приставленного к горлу ножа, что мужчина не успел ее даже поранить. Она резко выкрутилась из его огромных ручищ и… ударила его ногой в живот. Потом еще и еще… при этом мне почему-то показалось, что тело мужчины было каким-то вялым и неестественно мягким. Он все еще пытался дотянуться до Оленьки ножом, но безуспешно. Удары сыпались на него снова и снова, не давая даже выпрямиться. Я замер, как вкопанный. Все это было как в кино. В боевике, которых так много сейчас стало на экране. И все-таки было очень странно видеть, как хрупкая девушка избивает взрослого мужика довольно внушительной комплекции. Один из очередных ударов пришелся ему прямо в солнечное сплетение, и обмякшая фигура в брезентовом костюме с громким вздохом рухнула на колени. Видимо это его и погубило. Мне очень противно и даже жутко писать об этом, но моя нежная любимица с ужасной равнодушной гримасой на своем милом личике одним ударом ноги по голове разнесла ему вдребезги череп… меня чуть не стошнило, в животе все предательски сжалось, не давая даже нормально вздохнуть. А по коридору тем временем хлынула во все стороны яркая красная жижа, заливая собой не только стены и пол под ногами, но и все мое обескураженное сознание. Мощное тело с глухим звуком рухнуло перед своей победительницей. А нож отлетел прямо к моим ногам. Не знаю, как я не утратил еще способность мыслить к тому моменту, видимо сказался многолетний опыт просмотров телефильмов определенного содержания, но у меня хватило здравого ума рассмотреть то, что блестело на полу у моих ног. Только теперь я понял, что это был вовсе не нож. Какой-то маленький аппарат, напоминающий сотовый телефон с непропорционально длинной антенной на конце. Почему я не поднял его тогда? Испугался, растерялся? А может, и правильно сделал, что не поднял.
Когда я, наконец, нашел в себе силы оторвать взгляд от предмета на полу, я снова переключился на Оленьку, которая, присев перед телом безголового мужчины резким поспешным движением разорвала на нем брезентовую куртку с такой легкостью, словно она была из бумаги, а вовсе не из плотной ткани. Под курткой не было ничего кроме обнаженного мускулистого тела. Судорожными движениями Оленька быстро ощупала каждый участочек торса и хотела уже приниматься за удаление брюк, как вдруг на его левом предплечье что-то сверкнуло. Такой маленький красненький огонечек, очень напоминающий индикатор для переключения программ в телевизоре. Оленька схватила вторую руку незнакомца и приложила ее большой палец к индикатору. Одно мгновение, и… тело исчезло. Просто испарилось, растаяло в воздухе, словно его тут никогда и не было. Остались лишь пятна крови на стенах и бесформенная лужа на полу. А еще осталась его разорванная куртка, кусок брезента, валяющийся у стены. Оленька тут же схватила этот кусок и быстрыми движениями принялась стирать пятна крови со своих кроссовок, со стен, с пола. Конечно, избавиться до конца от всего этого свинства ей так и не удалось. Поняв, что дальше следы преступления скрывать бесполезно, она схватила брезент и предмет, который я вначале принял за нож, лежащий до того момента у моих ног, и быстрыми шагами скрылась на лестничной клетке, одарив меня при этом острым, как лезвие взглядом, от которого снова похолодело все внутри.
Я остался стоять, как статуя, боясь пошевелиться, словно от одного моего неловкого движения кошмар снова мог вернуться. Бумаги хаотично валялись под ногами на бетонном полу. Я совершенно забыл, куда и зачем их нес. Коридор был пуст. И я с ужасом понимал, что никто кроме меня всего этого не видел. Время остановилось. Я не знаю, сколько я так простоял, глядя бессмысленным взглядом в стену напротив. И сколько еще простоял бы, если бы чья-то крепкая рука не подхватила меня вдруг под локоть. От страха я чуть не получил инфаркт.
— Тебе что, плохо, Геннадьевич? Ты чего тут стоишь? – это был Саша, мой старый друг и сослуживец.
— Да вот, сердце что-то прихватило, — почти соврал я, осознавая, насколько близки были к истине мои слова в тот момент, — уже все в порядке.
Саша заботливо собрал с пола мои бумаги, и мы медленно по-стариковски побрели по коридору. Проходя мимо пятен крови на стене, я мельком с отвращением взглянул в их сторону. Они почему-то показались мне тогда на удивление светлыми. И характерного сладковатого запаха не было вовсе. Даже и на кровь-то не похоже, бред какой-то. Не знаю, как отработал тот рабочий день до конца. Потрясение было настолько сильным, что в себя я пришел не скоро. Желание рассказать кому-либо о случившемся с каждой минутой становилось все слабее. Я все больше и больше склонялся к мысли, что мне все равно никто не поверит. А потом и вообще появилось подозрение, что все это лишь плод моего одуревшего от жары воображения.
Вот только уборщица очень ругалась, что на третьем этаже какая-то свинья обляпала весь коридор неизвестно чем…
27 августа. Погода практически не изменилась. Все было по-прежнему. Невыносимая жара, и порядком надоевшая за долгие годы работа. Да, работы было много. Даже очень. Приходилось оставаться до позднего вечера. За дополнительную плату, конечно, но это не сильно утешало. Тот случай уже почти совсем стерся из моей памяти. Мне некогда было думать об этом. Разве что ночью… да, старческая бессонница – дело нерадостное. Но, приходя утром на работу, я неизменно встречал Оленьку, весело болтающую с подругами, или кокетливо заигрывающую с молодыми сотрудниками. Она вела себя как всегда, совершено не давая мне повода думать, что увиденное мною тогда в коридоре – правда. Да я уже и сам начал сомневаться в реальности тех событий.
27 августа я, как обычно, остался после работы. Кроме меня почему-то в тот день никто больше не захотел оставаться. Дела у всех, у кого их нет. Работники отдела разошлись по домам. И я сидел совершенно один со своим неиссякаемым потоком документов. Когда входная дверь тихо скрипнула, я даже не обратил на это внимания сначала, мало ли кто это мог быть. Лишь когда вошедший сел напротив меня за стол, я устало поднял глаза. И… это была она. Она сидела, стеснительно опустив взгляд, и теребила в явном волнении кожаную ручку сумки. Честно скажу, я не ожидал ее увидеть, и мне стало не по себе от этого визита. А если быть до конца откровенными, я даже испытал страх в тот момент. Целая волна этого ощущения прокатилась по моему телу, обжигая его изнутри, и замерла где-то в кончиках пальцев, заставив их дрожать. Какое-то время мы просто молча сидели. Я смотрел на нее, а она – вниз, на свои тонкие, белые руки. А потом она подняла глаза на меня. Видели бы вы в тот момент эти холодные ледяные осколки, направившие вдруг свое острие в мою сторону! Они сверкали странным, совершенно незнакомым мне доселе огоньком леденящего душу жестокого равнодушия. Я никогда еще такого не видел. Но это продлилось лишь мгновение. И уже через секунду из ее глаз потоком хлынули слезы. Словно льдинки начали вдруг таять, не поддаваясь воле своей обладательницы. Передо мною снова сидело знакомое с давних пор хрупкое создание, симпатичное и чем-то безумно расстроенное.
— Мне нужно с Вами поговорить, — тихо, почти шепотом произнесла она, — Вы единственный, с кем я могу сейчас говорить. Единственный, кто способен вообще поверить моим словам. Потому что единственный, кто видел…
Она немного помолчала. Я ждал.
— Знаете, бывает очень трудно носить в себе то, что тебя мучает… меня зовут Гоур Соти Жордана Баос. И я не та за кого меня все принимают, — она жалобно по-детски хлюпнула носом и стерла ладошкой скатившуюся на подбородок слезу, — Я с шестнадцатой линии. Или, как у вас тут говорят, из другого измерения.
— Но… но… как это? Твой отец… он же… — не сдержал вдруг я своего удивления
— Это не мой отец. Это отец той самой Оленьки, которую Вы знали в молодости. Но не мой. А Оленька умерла одиннадцать лет назад… я ее убила. Для того чтобы занять ее место на Вашей линии.
Если я скажу сейчас, что был просто ошарашен ее словами, то я не скажу ничего. Мой мозг решительно отказывался что-либо понимать. Если бы не тот случай 16 августа, я, скорее всего, принял бы все это за очень неудачную шутку. Но сейчас… я просто не знал, что и подумать.
— Вы, наверное, считаете меня чудовищем, способным так вот просто убивать. Но я не чудовище. Я просто очень хочу жить. Я выросла в жестоком мире. Гораздо более жестоком, чем ваш. И я научилась там жертвовать чужими жизнями ради своей. У нас там все совсем не так, как у вас тут. Попав к вам, я словно в Раю очутилась. Это так необычно, так прекрасно. Я очень изменилась за эти одиннадцать лет. И если бы все, что произошло тогда, случилось со мной теперь, то навряд ли я поступила бы так же. Скорее даже наоборот. Сейчас я готова пожертвовать своей жизнью ради любого из вас. Но тогда, одиннадцать лет назад, все было совсем по-другому, и я была другая. И я способна была убивать. И я убила. Чтобы выжить. Я так раскаиваюсь в том, что сделала… так раскаиваюсь… — и снова слезы. Она не могла их в себе подавить, с трудом успокоилась. На это ушло время, давшее мне возможность переварить сказанное. Убила. Убила Оленьку. Убила. Бред какой-то. Как это может быть? Нет. Это просто чудовищное недоразумение. Бред.
— Я стала случайным свидетелем преступления, — снова вдруг заговорила она после нескольких минут рыданий, — свидетелем искусственного распространения смертельного вируса, который уничтожил население почти целого огромного города. Я так и не поняла, кому и зачем все это было нужно, я даже не поняла, каким образом я попала в эту секретную сеть, но одно я узнала совершенно точно, в этом были замешаны кое какие высокопоставленные лица. И что-то готовилось кроме этого. Что-то ужасное даже по нашим меркам. Я стала представлять для них большую опасность. Если бы я заявила тогда властям о том, что мне известно, если бы с моего мозга были считаны эти сведения, их вина была бы доказана полностью и бесповоротно. Наверняка все они в течение нескольких дней лишились бы своих драгоценных жизней. Поэтому встал вопрос – либо они, либо я. Я ничего не успела сделать. Меня стали преследовать, несколько раз пытались убить, но мне удалось уцелеть. Не знаю даже как. Просто чудом. А мне было всего шестнадцать лет. Я очень хотела жить. Очень хотела.
Она снова хлюпнула носом и задумалась. В свои двадцать семь она выглядела совсем еще ребенком. Просто беззащитным ребенком, напуганным и растерянным.
— Я выбрала вашу линию, потому что это самая дальняя линия от нас. Переход на нее не всегда заканчивается успешно. Чем дальше линия, тем труднее на нее перейти и тем больше вероятность погибнуть при переходе. Тем более для такого человека, как я, совершенно неприспособленного, и не имеющего подобного опыта вообще. Но мне нечего было терять. Либо погибнуть при переходе, либо сидеть и ждать, пока меня убьют. И мне снова повезло, я осталась жива. Я была очень слаба в первое время. Период адаптации тела на другой линии от двух до четырех месяцев, в зависимости от ее удаленности. Но я не могла ждать так долго. Вы же понимаете. Я могла элементарно умереть от голода, тем более находясь в таком ослабленном состоянии. И я решила действовать уже спустя несколько дней. Нужно было найти двойника, убить ее и занять ее место. Вы, наверное, знаете, что каждый человек на каждой линии имеет двойника. Я нашла ее без особого труда. Когда я увидела ее впервые, я была просто зачарована, глядя на свою точную копию. Как будто смотришь на себя со стороны…. Та же внешность, те же движения, почти такая же одежда… Мне было так трудно решиться ее убить… как будто убиваешь саму себя… но только так я могла выжить… Я это сделала без особого труда, хоть я и была слаба в тот момент. Ну, если не считать, конечно, моральной тяжести самого убийства. Оленька не сопротивлялась. Она просто не поняла что происходит, глядя тогда на меня, свою копию. А потом я надела на себя ее одежду, а свою — на нее. Переодела линейный индикатор со своей руки — на ее руку, и нажала. Тело исчезло. Оно перешло на мою линию. А я пошла домой. В ее дом, к ее семье, ставшей отныне моей семьей. Я надеялась, что тело Оленьки примут за мое, и подумают, что я погибла при переходе. Но они, видимо, решили перестраховаться. Могу поспорить, что все мои двойники на всех линиях уже мертвы. Я последняя. Я знаю, что буду сопротивляться до конца, но жертвовать невинными чужими жизнями навряд ли уже смогу. Одиннадцать лет я жила под именем Оленьки. Жила ее жизнью, с ее семьей, с ее друзьями. И мне нравится эта жизнь. Я ни за что не хочу ее потерять.
— А тот человек, он приходил тебя убить?
Девушка кивнула, вытирая рукавом покрасневшие от слез глаза.
— Но как тебе удалось? Он же был таким сильным… а ты…
— Он не успел до конца адаптироваться на линии. Тело, которое не до конца адаптировалось, неполноценно. Ткани слишком мягкие, кости хрупкие, как яичная скорлупа… ну, Вы же сами видели. И реакция замедленная. Он поспешил с выполнением своего задания. Не думал, наверное, что я попробую сопротивляться. А я сразу заметила его неполноценность. Как только он поднес ко мне капиллятор.
— Что это за капиллятор?
— Прибор. Он убивает. Но он не только убивает, а еще и стирает память жертвы. Полностью всю информацию, как будто человек не прожил ни одного дня в своей жизни. Вы, наверное, сейчас подумали, почему ему было не убить меня сначала более существенным оружием, а память стереть уже потом. Но так нельзя. Так не получится. Когда тело уже мертво, его память ничем не сотрешь. Это возможно сделать только на живом человеке. А моя память… сами понимаете, если бы началось расследование, мое тело нашли бы в любом случае. Так же, как и тела всех моих двойников на всех линиях. В этом случае даже самый ничтожный сохранившийся кусочек мозга дал бы полную информацию о каждом мгновении моей жизни и обо всех моих знаниях.
И она задумалась. Уже не плакала, просто молчала, уставившись в одну точку. В какой-то момент мне стало жаль ее. В голове не укладывалось, что Оленьки нет больше в живых. Но и эту несчастную копию было почему-то безумно жаль. Жаль ее, до смерти перепуганную, загнанную в угол. Жаль ту, чья жизнь все это время висела на волоске и была ужасающе близка к тому, чтобы в любой момент с этого волоска сорваться в пропасть. Убила, чтобы выжить… убила Оленьку… чтобы выжить самой. Разве в глубине души мы все не такие?
Когда она снова посмотрела мне в глаза, я увидел в них облегчение.
— Спасибо Вам. Спасибо, что согласились меня выслушать. Мне необходимо было с кем-то поделиться, очень трудно носить все в себе. Я одиннадцать лет хранила это в тайне, скрывая от окружающих не только свое настоящее имя, не только свое происхождение, но и саму себя в теле другого человека. Я украла чужую жизнь. На самом деле я не она и никогда ею не стану, как бы мне этого не хотелось. Но зато мне теперь намного легче от того, что я Вам открылась. Я столько лет была одна. Но теперь Вы тоже знаете, Вы теперь со мной… спасибо Вам…
Она поднялась, собираясь уходить.
— Если тебе что-нибудь будет нужно, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Ну, если нужно будет тебя защитить… или еще что… — я попытался сказать что-нибудь утешительное и обнадеживающее, но у меня явно не получилось. Оленька лишь грустно улыбнулась и вышла, ничего не ответив. А я остался наедине со своими мыслями.
Ровно через неделю Оленька уволилась. А еще через пару дней мне позвонил ее отец. В его голосе звучало неподдельное отчаяние, безуспешно преодолевая которое он сообщил мне, что его дочь ушла из дома. Она просто исчезла, не оставив и следа.
А вчера я встретил на втором этаже нашей конторы высокого мужчину в брезентовой куртке, очень похожего на того, что убила Оленька. И одет был точно так же. Только шаг его был более твердым, а взгляд более осмысленным. Он ходил и искал кого-то…. Дай Бог, чтобы не нашел. Никогда.
