ОФИЦИАЛЬНЫЙ ВИЗИТ
— Товарищи, я думаю всем все ясно. Завтра приезжает Людмила Путина, супруга президента России. Все должно быть на высочайшем уровне. На самом высочайшем. Уффф (держится за лоб)… опять давление. В общем, всем все ясно? Вопросы есть? Запомните, и стол, и костюмы, и внешний вид должен быть четким, чин чинарем. Поняли? Не слышу, поняли?
— Поняли.
— Ясно, Али Алиевич.
— Конечно, поняли, Али Алиевич.
— Ну, если поняли, то расходитесь по рабочим местам, пусть каждый занимается своими делами.
Али Алиевич стал собираться, привстал с яйцеобразного стола, его примеру последовали все члены коллегии.
Али Алиевич был чиновником высшей когорты, так сказать, особо приближенный к императору. Он выполнял работу контролера, контролировал качество организационной работы.
Его всегда направляли в места и участки, связанные с культурой и искусством.
Вот и сейчас, Али Алиевич провел совещание с членами коллегии министерства культуры Азербайджана, вышел в коридор учреждения, за ним выстроилась кривая очередь. Каждый мелкий чин хотел угодить Али Алиевичу.
— Али Алиевич, может это….(почесал висок) ..пообедаем? – решил обратится к нему Роман Акперович, один из главных людей министерства.
— Нет, Рома. Отдыхай. Кстати, на каком этаже у вас сидит художник? Да, да, Сема. На шестом? Ясно, я пошел туда. Нет, сам найду, провожать меня не надо. Дойду сам.
После этого Али Алиевич двинулся в сторону лифта, аккуратно шагая по ковру коридора. 20 зрачков глядели ему вслед.
Али Алиевич тихо постучав в дверь, вошел в мастерскую художника. Кругом картины, пано, кульманы, на столах акварели, гуашь, кисти, чистые и грязные холсты, сползают вниз васильковые обои, короче говоря, рабочая обстановка. Пахло маслом, краской, бензином, водкой, булками, запах прокислый, протухший.
На полу у дверей с шумом работал вентилятор, пытаясь освежить спертый запах помещения.
За столом по телефону кричал в трубку Сема Артамонов, талантливый художник, его называли Гогеном.
Увидев Али Алиевича, Сема буркнул в трубку:
— Все, все говорю, ко мне пришли, я занят!
После этого Сема бросил трубку и выбежал к Али Алиевичу.
— Рад видеть Вас, Али Алиевич. Какая честь для меня.
— Ты, это…хорош нудить…покажь лучше мне потрет Людмилы Путиной. Ты уже его написал, завершил?
— Естественно, Али Алиевич. Давно готово все!
— Ну и обстановка у тебя. Свинарник, а не мастерская – заметил Али Алиевич.
Сема не обратил внимание на упрек, покорненько подошел к углу комнаты, отодвинул занавес, достал большое кресло, покрытое желтой завесой.
Взяв все вместе двумя руками, он поставил на середину комнаты.
Сдернул ткань, и на кресле появилась картина Людмилы Путиной. Картина получилась на славу: удачно выбранные тона, жизненность и рельефность придавали картине естественный характер.
Людмила Путина улыбалась на картине очень тонко, ее губки были алые, пышная грудь будто дышала, глаза многозначительно смотрели вдаль. Головка была чуть наклонена в сторону, как бы хотела углядеть за чем — то.
Ножки аппетитные, розовая юбочка была чуть обтянута, обрамляя вкусную фигурку первой леди России.
В целом, картина получилась хорошей, сочной, оконченной. Во время визита Людмилы Путиной в Баку, эта ее картина должна украсить вход в министерство, куда планировалось посещение супруги президента России.
Али Алиевич скрестив руки перед собой, рассматривал ее долго. Рядом крутился Сема, смотрел то на свою работу, то на реакцию Али Алиевича.
Последний почесал подбородок, потом сказал:
— Хорошая картина. Думаю, ей самой понравится. Она даже возьмет картину с собой в Россию.
— Правда? — удовлетворенно спросил Сема.
— Ясный перец. Сема, ну ка запри комнату. Запри, запри.
Сема не понял смысл указа высшего чиновника, но само собой пошел выполнять его. Подошел к двери, закрутил круглый движок в левую сторону, и вернулся на исходную позицию. Али Алиевич продолжал жадно вглядываться в лицо Людмилы Путиной. Лицо его менялось, он покраснел, потом скрутил руки, задрожал, руки его повисли сбоку как веревки, как плеть, будто они не работали, и повернул голову к Семе.
— …Сема, мне плохо, мне очень плохо….Ах…. Ууменя это бывает, временный паралич. Ай…паралич, — он почти плакал и вымаливал Сему.
Перед Семой стояло двуногое бессилие с головой, отъеденной начисто с фразой: «о тараканах в Сумгаите».
— Али Алиевич, может доктора позвать – глаза Семы испуганно забегали.
— Не смей, стоять! – рявкнул на него Али Алиевич.
— Как прикажете, — склонил голову Сема и хотел отойти в сторону.
— Подойди ко мне, Сема, – позвал его Али Алиевич, продолжая стоять по стойке смирно, но руки его были не по швам, а висели как на вешалке.
Сема послушно подошел к нему.
— Сема, Сема, Семен Артамонов, вытащи мой член, высвободи мой член бл….
Только сейчас Сема по настоящему обратил внимание на промежность Али Алиевича. Член его выпирал из под брюк.
— Сема, мне плохо, помоги мне, я почти умираю, ты не видишь у меня паралич – почти умолял его не своим голосом Али Алиевич. Изо рта его шевелила ногами непрожеванная мольба.
Сема вздрогнул, украдкой посмотрел на дверь, послушно подошел к нему, одной рукой обнял его за талию, другой же стал расстегивать молнию брюк Али Алиевичу.
Оба они стояли посреди комнаты, прямо перед креслом, где стояла картина Людмилы Путиной.
Через секунду в правой руке Семы болтался белый член Али Алиевича. Он массировал его, проводил пальцами рук вверх вниз по стволу члена, шлифовал его, большим пальцем массировал головку, отверстие.
— Али Алиевич, он у вас уже плюется, пошла смазка – Сема шепнул не глядя на него.
— …Оф….уффф…Сема, красавчик Сема, как мне хорошо уже, давай, давай же, оф…- обнимая одной рукой за его шею, лаская его ухо, стонал Али Алиевич, пристально глядя на Людмилу Путину. – Сема, давай поближе к картине, да, туда, к Людмиле поближе.
Они оба сделали еще один шаг к картине, так что между картиной Людмилы Путиной и членом Али Алиевича, которого целенаправленно мастурбировал Сема было не более 30 см.
Али Алиевич резко застонал, задергался, продолжая смотреть на Путину, рука Семы задрожала, они еще сильнее прижались друг к другу, и слабо охнув, Али Алиевич кончил. Мощная струя будто с крана вылетела на картину, Сема сдерживал струю как мог, но не получалось. Али Алиевич кончил целое ведро спермы. Сема пытался, чтоб капли не попали на картину, он все прикрывал своей ладонью, но все же несколько брызг все же пролились на глаза Людмилы Путиной.
Сема бережно подвел Али Алиевича к большому черному стулу, и тот упал, рухнул на него устало. Сема подбежал к картине, достал с кармана носовой платок, стал вытирать сперму с руки, присев перед картиной, начал очень медленно проводить платком портрет Людмилы Путиной, точнее место, забрызганное каплями спермы. Ему стало жалко картину.
И тут же Сема услышал сзади бодрый голос Али Алиевича.
— Ну что, Сема, я пошел. Спасибо так сказать за все! Паралич прошел, молодца! Ты не переживай, зато выходишь в люди! – по военному отрапортовав Семе, Али Алиевич застегнул ширинку. Его глаза как пара жестянок мерцали в помойной яме. Он как острыми камнями окатил глазами помещение, отпер дверь и деятельно вышел из мастерской. Али Алиевич поймал Сему как весеннюю бабочку сетью ненужных нервов своих.
Сема замер, окаменел посреди комнаты. «Что это было?» Он держал в руке носовой платок, который был весь в сперме Али Алиевича, и глядел на картину Людмилы Путиной.
Неожиданно взорвался телефон. Он как в замедленном кадре чистой левой рукой (в правой руке был носовой платок, как засушенный хвост небольшой кометы) поднял телефон.
— Нет, он только что ушел от меня. Кто его ищет? Премьер министр? Я понимаю, но его уже у меня нет. Да, он был тут. Ушел только что, не знаю куда. Откуда мне знать? Нет, все нормально. Да нормально все у меня. Просто настроения нету.
Повесив трубку Сема продолжал глядеть на носовой платок в руке. Платок потяжелел от нектара азербайджанского чиновника. Он машинально подошел к окну. Внизу черный Мерседес и белый Тофаш стояли у ворот министерства, рядом с грязными лужами. Утром шел дождь, который обрыдал все тротуары. Окна мастерской были влажными от небесных слез.
Солнце просачивалось в крохотную щель сквозь серые тучи, как гноящаяся маленькая рана, как обломок позапрошлого лета. Сема уперся лбом во влажное окно, утухшим взглядом смотрел вниз.
Через секунду с главных ворот вышел Али Алиевич, рядом с ним были двое в черных костюмах, один из которых держал в руке красную папку. Они сели в черный Мерседес и уехали. Сзади сопровождал их белый Тофаш.
Сему разбудил голос его дочки, Алины. Ей было 12 лет, она училась рисовать у папы, часто приходила к нему в мастерскую.
— Папа, папа, что это с тобой, — спросила она, глядя то на него, то в окно. Ее губы были измазаны котлетами, которые она обожала есть на обед.
— Ничего Алина, все хорошо – Сема бледнел на глазах.
— Папа, у меня течет нос, у тебя нет платка, я свой забыла дома.
Сема механично передал платок своей дочке, и та жадно выхватив платок, стала сморкаться в платок, вытирать, ноздри, нос. Мгновенье спустя лицо Алины было в сперме. Белая сопливая жидкость свисала с ресниц и носа маленькой девочки. Она, стуча глазами, глянула на платок
— Папа, ты что это мне дал? Что это такое? – сказав это чужим голосом, недоуменно протянула отцу платок.
В ее глазах жирела тревога, она что — то чувствовала, но не знала чего. Сема припал горящими глазами на дочку, потом еще раз посмотрел, потом еще, подбежал к столу, и крикнул дочке:
— Алина, замри! Замри говорю, дура! Стой! Не двигайся, не трясись, я хочу это запомнить. Стой говорю! – он сжатым хриплым голосом умолял дочку сохранить позу, и быстренько достал всю атрибутику художника, и молниеносно стал делать наброски, наводить эскизы на желтый холст. Учащенно стрелял глазами дочку, и чертил какие то линии на холсте. Глаза его горели пожаром из олова, на лбу вздувались вены.
Невинная Алина же стояла у окна как статуя, вытянув вперед руку. Свет с окна озарял ее белые щечки.
— Папа, я устала так стоять, — после этих слов с носа Алины упала капля спермы вниз, на туфлю.
Алина испуганно убрала ногу назад. Рядом пищал воздушный вентилятор, он якобы освежал воздух.
