Однажды под Рождество

В самом начале 1933 года, в сочельник, колхозник-передовик Захар Семерюк, отец пятерых детей из украинского села Октябрьское (бывшее Боголюбово), вместе с семьёй преклонил колени и, со слезами помолившись Богу, отправился проверять поставленные накануне в полынье на старице небольшие сети. Дело это было безнадёжное. В местной старице и в добрые времена рыбы водилось негусто, а как настал голод, мужики ещё осенью исходили её вдоль и поперёк с бреднем, выловив всё живое. Но с болью глядя на страшно исхудавших жену и детей, Захар, и сам едва передвигавший ноги, как только на ночное небо взошла луна, достал из потаённого места испечённую к Рождеству одну-единственную безвкусную, смешанную с отрубями лепёшку, разделил её между членами семьи и двинулся в путь. «Съедим это и умрём», – вспомнились ему печальные библейские слова вдовы из Сарепты Сидонской. После многих раздумий он, наконец, твёрдо решил: либо вернуться сегодня домой с уловом, либо так и остаться на льду старицы… «Тату поймает нам много рыбки!» – радостно щебетала трёхлетняя Даша, и старшие дети тоже с надеждой смотрели на отца, ведь завтра утром – Рождество.
Дорога, по которой пошёл Захар, проходила мимо старой обезглавленной церкви, отобранной у крестьян большевиками вскоре после революции, а с началом коллективизации и вовсе превращённой в безликий колхозный амбар. Всякий раз мимо этого места, тайно осеняя себя крестным знамением, Семерюк проходил с тяжёлым сердцем. Сколько здесь пробуждалось воспоминаний! Торжественная литургия знойным летним днём в раннем детстве, когда к нему впервые явственно и нежно проговорил Господь через доброе христианское слово отца Вениамина. Долгожданное венчание в переполненном ликующем храме раба Божьего Захара, в то время видного кучерявого парня, с красавицей рабой Божьей Марией, глаза которой сияли от счастья. Памятное крещение их старшего сына Ивана, несмотря на младенческий возраст почему-то во весь рот улыбавшегося священнику…
Всё это, увы, в далёком прошлом. Отца Вениамина в гражданскую расстреляли чекисты, искавшие в селе кого-то совсем другого, и на вторые сутки весьма раздосадованные своей неудачей. Некогда счастливая Мария уже много раз, проявляя характер, поминала недобрым словом день замужества, однако, глядя на малых детей, вынужденно умолкала. А их Иван вот уже три года как умер от никому неведомой болезни… Что же касается веры в Бога в Октябрьском, то она не угасла совсем. Даже самые ревностные христиане какое-то время из страха перед властями не собирались вместе, однако затем небольшая община всё же начала тайно, преимущественно по ночам, проводить службы по домам. Днём это были примерные колхозники, добросовестно исполняющие волю поставленного Советской властью председателя, а по ночам – проливающие слёзы христиане, взывающие к небесному Отцу. Прошлой ночью такое тайное служение проходило и в доме Семерюков. Как обычно в то тяжёлое время, пели вполголоса, так же негромко читали Евангелие, горячо молились обо всей рассеянной Церкви, а более всего – о хлебе насущном, чтобы, несмотря на усиливающийся голод, как-то дотянуть до лета. И все верующие, ради Христа Иисуса, чем могли, делились друг с другом.
Урожай зерновых, собранный осенью в их местности, был вполне достаточен для безбедной жизни. Однако вскоре весь хлеб, свезённый в колхозные закрома, исходя из высшей государственной целесообразности, был до последнего зёрнышка сдан в район, и потому голод сделался неизбежным. К началу зимы положение стало просто отчаянным. Люди быстро опускались, ища себе хоть какое-то пропитание. В селе начисто исчезли кошки и собаки. Появились первые смерти от истощения. В соседнем колхозе рассказывали о случае людоедства. Власть безмолвствовала, грандиозных масштабов голод в стране замалчивался, газеты же преимущественно писали о победах в социалистическом колхозном строительстве…
Захар поначалу тоже сильно страдал от хронического недоедания. Все овощи, собранные с их маленького личного огорода, они с Марией скрупулёзно разделили по месяцам до весны, но семья постоянно не укладывалась в эту скудную норму, и запасы таяли на глазах. С грустью заметив однажды, как ослабевает духом, начинает пререкаться с женой из-за малого куска пищи, Захар возревновал о Боге, молился много часов кряду, не поднимаясь с колен, и с ним произошла удивительная перемена, необъяснимая для людей неверующих. Он вдруг перестал бояться умереть, явственно почувствовал себя готовым к таковому исходу, и, по-видимому, потому как раз и продолжал жить достойно образа Божьего, сохраняемый высшей силой посреди окружавшего его земного ада.
И теперь, морозной ночью, с трудом ступая по глубокому снегу, Захар совсем не чувствовал голода, думая лишь о семье. «Господи, о жене и детях молю, не о себе, – беззвучно взывал он к Богу. – Спаси и сохрани их от голодной смерти! Сотвори чудо! Пусть поставленные мною сети не будут пусты, ведь вся вселенная в Твоей руке и власти…»
Он вышел к укрытой снежным покровом старице. Пушистый иней на замёрзших прибрежных кустах таинственно искрился в лунном сиянии. Пробитая Семерюком накануне полынья успела уже довольно прочно затянуться. Достав из-за пояса приготовленный заранее топорик, Захар принялся рубить лёд. Из-за телесной немощи ему приходилось часто останавливаться и отдыхать. Тогда слёзы неудержимо лились из его глаз. «А что, если всё напрасно, и дети его уже завтра начнут тихо угасать?» – эта мысль надрывала отцовское сердце. И тогда он вновь бешено рубил лёд, так, что колючие крошки летели во все стороны. «Если не будет рыбы, – ожесточился на какой-то миг Захар, – видит Бог, не сойду с этого места, лягу умирать пред очами всего воинства небесного, радующегося Рождеству… Пусть ангелы тогда спросят с Господа, почему Он омрачил Свой великий праздник смертью верующих в Него малышей несмышленых… Да, замёрзну прямо у полыньи, хоть одним ртом в семье да будет меньше…» Захару представились его дети, мал мала меньше, с плачем бегущие утром к старице, рыдающая жена… «На всё воля Божия, – вновь рассудил он, тяжко вздыхая. – «Насадивший ухо не услышит ли? И образовавший глаз не увидит ли», в какой мы оказались беде?»
Наконец, полынья была вновь прорублена. Рыбак, не спеша, с затаённой надеждою, что каждая лишняя минута даст Богу больше возможностей ответить на вопиющие к небу молитвы, принялся убирать лезвием топора плавающие на поверхности льдинки, и делал это до тех пор, пока в чёрной воде ясно не отразились далёкие мерцающие звёзды. Однажды, давным-давно в такой же канун Рождества, как сегодня, волхвы на востоке увидели в небе одну таинственную звезду… «Господи! – положив руку на сеть, страстно воскликнул Захар. – Как Ты не допустил смерти Младенца от кровавых рук Ирода, не дай же умереть и моим детям! – он ещё немного помедлил и, набравшись мужества, добавил почти беззвучно. – Да будет воля Твоя, верую…»
С этими словами Семерюк легонько потянул сеть и сразу же ощутил, как она тяжела. «Неужели примёрзла где-то подо льдом?» – первое, что пришло ему в голову. Однако сеть понемногу стала поддаваться, и рыбак вскоре ощутил в ней какое-то движение. «Благодарю Тебя, Отче!» – беспрерывно повторял скороговоркой Захар, лихорадочно подтягивая сеть с неизвестно откуда взявшейся силой. Первая рыба грузно посыпалась на лёд. «Господи, ведь это налимы!» – безошибочно определил он самый ценный сорт рыбы, который когда-либо ловился на его памяти в этой старице. А сеть, между тем, с трудом проходила в неширокую полынью, рыбак только и успевал откидывать крупных налимов в сторону…
После непродолжительной борьбы восемьдесят семь больших и средних рыбин замерли на снегу у ног отца семейства Семерюков. Несмотря на мороз, Захар снял шапку, стал на колени на льду и, простирая руки к небесам, от всего сердца помолился: «Жив Господь Бог! И весь мир по-прежнему подчиняется Тебе! Ликует дух мой, ибо ныне укрепилась вера моя, как никогда в жизни, слава, слава Тебе!..» Радостно и уютно было ему в эти минуты, как ребёнку на коленях у отца. А из разверстого сверкающего ночного неба, казалось, лилось тихое рождественское ангельское пение.
Затем, сложив рыбу обратно в сеть, Захар натужно потянул её по снегу домой. Это был последний труд его жизни. Тяжесть груза показалась бы значительной и для здорового сильного мужчины. Семерюк же чувствовал, что он уже никак больше не сможет вернуться на старицу, и потому не стал делить улов на части. Недалёкий путь до дома на сей раз продолжался несколько часов… «Только бы дойти, только бы не обессилеть раньше времени!» – безостановочно молился Захар, проваливаясь по колено в рыхлый снег. Всё, что когда-либо было пережито, в детстве, юности, зрелости, все памятные радости и боли, длинной обрывистой вереницей дум непрестанно проносились в угасающем сознании.
Когда под утро, обессиленный, Захар дополз до своих ворот и едва слышно постучал, Мария вскрикнула от радости, увидев мужа со столь щедрым Божьим подарком. Дети ещё спали, и было достаточно времени поухаживать за супругом и приготовить необыкновенно вкусный праздничный завтрак для всей семьи. Рождество прошло весело. Дети были счастливы, что Бог ответил на их слёзные молитвы. Лишь отец пролежал весь день, не вставая. Его организм, растративший всю энергию без остатка, уже почти не принимал пищу. Захар тихим голосом распорядился хранить рыбу замороженной во льду в укромном углу двора, лишь понемногу добавляя её в ежедневную пищу. Он повелел также отдать несколько крупных рыбин наиболее бедствующим односельчанам из их христианской общины. Через три дня, беззвучно молясь, с удивившей многих улыбкой на лице, он скончался.
Чудесный улов спас от голодной смерти семью, даже сильно ослабевшие дети скоро поправились. Так Семерюки, оставшиеся без отца, прожили до весны, когда Бог послал им другую пищу. А вот ещё наловить рыбы в этой загадочной старице больше уже никому не удавалось.