Сколько себя Марина помнила, ей всегда не нравилось слово «бабы». Не то что бы она была ханжой, вовсе нет, но от этого слова её почему-то коробило. Бабы – они где-то там, на полотнах Венецианова, в телепередачах советского времени о колхозах и урожаях. Когда в женской компании кто-то доверительно обращался к присутствующим: «Ой, бабоньки, что я вам сейчас расскажу…», Марина тут же непроизвольно выключалась из разговора: к бабам она себя никак не причисляла.
— Что за провинциальный снобизм?! – узнав об этом, рассмеялась Анжела.
В тот день они вдвоём выбирали в «Максидоме» обои для их с Павлом спальни; Марине понравились немецкие, цвета потускневшего золота, с рисунком в виде головки Нефертити, но Анжела их решительно забраковала:
— Сама подумай: ну что хорошего одна баба может принести другой? — однако, заметив тень, мелькнувшую в глазах подруги, пожала плечами: — Впрочем, если нравятся – покупай: в конце концов, твоя спальня. Только, на мой взгляд, они слишком претенциозные…
Вот тут-то Марина и призналась ей, что просто не любит слово «бабы»…
Впрочем, в Анжелкиных устах даже оно не казалось Марине вульгарным. Анжела – женщина изысканная. Её вкусу Марина безоговорочно доверяла. А как не доверять? Достаточно на Анжелу посмотреть. Психолог по образованию, Анжела заведовала отделом рекламы в одном из модных журналов, и глянец его цветных страниц лежал на всём её облике. Стильная и элегантная, уверенная в себе, она олицетворяла в глазах Марины образ преуспевающей современной женщины. А лёгкий налёт богемности, проявляющийся, в частности, и в грубоватых, а порой и просто крепких, словечках, употребляемых Анжелкой, лишь добавлял ей шарма.
Марина познакомилась с ней на встрече выпускников. Одноклассники её мужа решили собраться по случаю пятнадцати лет со дня выпуска, и Павел, давно не общавшийся ни с кем из школьных друзей, решил сходить на эту встречу. Мало того — настоял, чтобы она, Марина, пошла в ресторан вместе с ним. Он вообще любил всюду бывать со своей молодой женой, гордясь её юностью и сияющей красотой.
Первое время, после замужества, когда из родного Витебска Марина переехала к мужу в Санкт-Петербург, её это даже напрягало: среди знакомых Павла, где все поголовно были существенно старше, она чувствовала себя неловкой провинциальной девочкой, не умеющей ни держаться непринуждённо, ни толком поддержать беседу.
— Радость моя, ты напрасно комплексуешь! – смеялся Павел, — Ты добрая, умная и очень красивая девочка. Думаешь, наши тётки прочли хотя бы половину из того, о чём так бойко рассуждают!? Ха! Я тебя умоляю…
Но Марина продолжала робеть и стесняться. Она стеснялась не только нехватки эрудиции, но и досадных «белорусизмов», неожиданно обнаружившихся в её речи: этих трудно истребимых «я взЯла», «я ждАла», «ложить», «зЭркало», «крИша», которые нет-нет, да проскакивали, когда она решалась заговорить. А главное, Марина отчаянно страдала от мысли, что знакомые мужа видят в ней лишь смазливую куколку, вывезенную Павлом из небольшого города для постельных утех. А ведь это было совсем не так. Её с Павлом объединяла не только спальня. В противном случае, Марина никогда бы не вышла за него замуж.
Давно, ещё в детстве, когда она училась в классе пятом-шестом, произошёл один случай, вроде бы совсем пустяковый, но неожиданно оставивший глубокий след в её сознании. Они с мальчишками носились на перемене по классу. Вся эта буза, затеянная прямо на глазах учительницы, была всего лишь игрой: мальчишки в шутку задирали Марину, пытаясь таким образом привлечь её внимание. И ей это льстило.
— Кузнецова, подойди ко мне! – вдруг раздался голос учительницы, — А когда Марина подошла, та, понизив голос, спросила: — Чего ты хочешь в жизни: чтобы тебя любили, или чтобы ещё и уважали?
В тот далёкий день Марина навсегда сделала свой выбор, и с тех пор искала у мужчин, прежде всего, уважения.
Её брак с Павлом, успешным питерским бизнесменом, вовсе не являлся сделкой. Марина была идеалисткой, и уж чего-чего, а расчётливости, в ней не было ни грамма. Их свёл случай: она приехала в Петербург, чтобы посмотреть город, а Павел как-то подвёз её на машине. Полгода он настойчиво добивался её руки. За это время он сумел стать для неё другом, старшим братом и даже немножко отцом. И лишь после этого Марина согласилась стать его… Радостью.
— Радость моя, да бросай ты свою школу! Я вообще не понимаю, зачем ты туда пошла…
Марина устроилась в школу учительницей английского не потому, что её привлекала эта профессия: на примере мамы она хорошо знала, сколь тяжек этот хлеб. Просто у неё за плечами оставались четыре курса филфака в Витебском Педагогическом, и ничего кроме школы ей просто не пришло в голову. Продолжать же сидеть дома без дела Марина больше не могла. Если первое время после переезда в Питер, она с увлечением осваивала роль жены и хозяйки, то уже через полгода огромная квартира на Петроградской стала казаться Марине одиночной камерой. Жизнь бурлила под окнами, врывалась вечерами в дом вместе с вернувшимся из офиса мужем, смотрела с экрана телевизора, но её поток проносился мимо.
Однако надежды, что с выходом на работу появятся подруги и она, Марина, наконец, вырвется из плена изоляции, не оправдались. В учительской велись разговоры в основном о насущном, а это «насущное» у неё и женщин-коллег было разным. И Марина мучалась из-за своей неспособности слиться с коллективом учителей, мучалась и… не желала этого.
«Стать одной из этих задолбанных жизнью и бытом тёток?!» — такая перспектива приводила её в ужас. Работа с детьми тоже не приносила удовлетворения. Может поэтому, она так упорно отказывалась завести собственного ребёнка, о котором мечтал Павел: ведь тогда ей уж точно придётся навсегда смириться с ролью просто жены при успешном муже. А Марина всем сердцем чувствовала: судьба ждёт от неё большего. Ведь не даром она, Марина, так щедро наделена природой! И дело не только в красоте и обаянии. Её школьный аттестат пестрел пятёрками. Она писала отличные стихи: их отметил даже главный редактор «Витебского Рабочего» и прочил ей большое будущее. В музыкальной школе, которую Марина закончила, педагоги наперебой расхваливали её способности. А в Витебском Педагогическом на своём курсе она считалась лучшей студенткой. Появление же в жизни Павла, зрелого и обеспеченного мужчины из далёкого Петербурга, настойчиво добивавшегося её руки, ещё более укрепило в Марине ощущение собственной незаурядности, даже избранности. И хотя знакомство с друзьями мужа на какое-то время поколебало эту уверенность, она, не без труда, но восстановила её, попросту перестав бывать с Павлом в его компаниях.
И, тем не менее, Марина чувствовала себя несчастной. Чужая в школе, чужая среди знакомых и друзей мужа, она всё сильнее замыкалась в себе. Вскоре, осознав, что работа превратилась в тяжелую и бессмысленную повинность, она уволилась из школы и, так и не обретя за два года замужества ни подруг, ни даже приятельниц, с головой ушла в книги, в их иллюзорный, но родной ей мир.
Павел видел, что его Радость всё глубже погружается в депрессию, и из мечтательной девочки с сияющими глазами, встреченной им два года назад, превращается в унылую домохозяйку, намертво вросшую в халат и тапочки. Он, как мог, старался насытить её жизнь впечатлениями, просиживал с Мариной ночи напролёт, пытаясь помочь разобраться, что же ей делать со своей жизнью дальше. Но она упрямо отвергала его рецепты. Его самого более чем устраивало, что Марина сидит дома, но он видел, как жена страдает от этого, и не мог понять её упорного нежелания что-либо предпринимать. Влюблённый в свою молодую жену, он объяснял её пассивность ранимостью и тонкой душевной организацией.
В чём-то Павел был прав: Марина действительно страшилась вновь обнаружить свою несостоятельность. Словно нежный капризный цветок, носила она в себе ощущение собственной исключительности, ревностно оберегая его от посторонних глаз, и лишь в лице мужа черпая теперь тому подтверждение. Но Павел был очень занятым человеком и утром исчезал, оставляя жену наедине с книгами и с её неприкаянной, мятущейся душой.
В этот период Марина и познакомилась с Анжелой.
Что сблизило этих двух, таких разных женщин? Для самой Марины это долго оставалось загадкой. Поначалу рядом с Анжелой в её душе вмиг ожили прежние комплексы провинциалки, и если бы не настойчивость Анжелы, получившей на правах бывшей одноклассницы мужа вход к ним в дом, им никогда не стать бы подругами. Та быстро перехватила у Павла инициативу, и теперь уже не он, а Анжела стала занимать организацией досуга Марины. И Павел, хотя прежде и недолюбливал Анжелу, уступил ей это право, тем более что результаты её опеки над его женой не замедлили сказаться.
Анжела сразу разглядела проблемы молодой женщины, её болезненное самолюбие и амбиции вкупе с комплексами. Впрочем, с комплексами они быстро расправились. Переимчивая и музыкальная, Марина к моменту их знакомства, уже избавилась от белорусского акцента в речи. А женское чутьё Анжелы сделало остальное: она отвела Марину к своему стилисту, обстоятельно занялась её гардеробом, раскрыв приятельнице секреты элегантности, так нравившейся Марине в ней самой.
— Помнишь, как Пушкин в «Евгении Онегине» про Татьяну писал: «всё тихо, просто было в ней…». Просто и дорого… – добавляла Анжела от себя, заставляя Марину примерять наряды, на которые та никогда сама не обратила бы внимания.
Но главное было даже не во внешних моментах. Сам факт, что её выбрала в подруги такая женщина, как Анжела – умная, светская и вполне состоявшаяся в этой жизни – очень поднимал Марину в её собственных глазах. Благодаря Анжеле она вновь почувствовала себя уверенной и была ей страшно благодарна за это.
По роду своих занятий Анжеле приходилось постоянно бывать на различных презентациях, посещать выставки и показы мод, и она стала брать Марину с собой. Вскоре от прежней Марининой хандры не осталось и следа. Теперь уже не она поджидала Павла с работы, а чаще наоборот.
— Вот, Павлик, получай свою Радость, в целости и сохранности, — шутливо сообщала Анжела, доставив приятельницу после очередного светского мероприятия под семейный кров.
— Ты не сердишься, дорогой? – смущённо спрашивала Марина, с раскаянием вспоминая, что не успела приготовить ужин.
— С чего ты взяла? – улыбался Павел и ласково заглядывал в сияющие глаза жены, — Ну как, хорошо провела время?
— Ой, ты себе даже не представляешь!.. – и Марина с увлечением принималась рассказывать мужу о впечатлениях своего суетного, но такого насыщенного событиями дня.
Так пролетело несколько месяцев…
— Радость моя, мне в офис требуется секретарша. Ты не хочешь занять это место? – спросил как-то Павел, — Мы с тобой виделись бы гораздо чаще…
Марина растерялась.
— А я справлюсь?
— Павел, ты что, хочешь сделать из неё «бабу на чайнике»!? — вмешалась Анжела: она в тот день ужинала у них, и этот разговор происходил в её присутствии.
— Мне просто хочется, чтобы Маришка занялась чем-нибудь полезным…
— Пожалуй, тут я с тобой соглашусь, — неожиданно поддержала его Анжела, — Я тоже думаю, что нашей девочке пора как-то определиться.
— Я пойду учиться, — вспыхнула Марина: в глубине души она уже давно испытывала неловкость перед мужем за тот праздный образ жизни, который вела, да и уважением Анжелы она очень дорожила.
Павел просветлел лицом.
— Вот и умница… Ты решила, куда?
— Я… Я хочу стать психологом, — это слетело с уст непроизвольно: никогда прежде Марина не помышляла об этой профессии. Просто ей стало неудобно. К тому же, психологом была Анжела, а ей так хотелось походить на подругу! Но, заметив, улыбку, мелькнувшую на Анжелином лице, она спохватилась: — Точнее, не психологом, а… психоаналитиком.
Брови Павла удивлённо поползли вверх…
— А почему бы и нет, Павлик? – снова вмешалась Анжела, — По-крайней мере Маришка получит хорошее образование. А там видно будет…
— Ну что ж…, — задумчиво проговорил он, — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы…
— … Не скучало, – улыбнувшись, закончила вместо него Анжела.
Как ни странно, этот скоропалительный выбор оказался удачным: с первых дней Марина поняла, что ей интересно. Даже очень! Вскоре наряды из модных бутиков были убраны в чемодан за ненадобностью, и их место в шкафу сменили джинсы и свитера, а на книжных полках, где прежде стояли романы, теперь появились совсем другие книги…
Павел не узнавал свою жену и радовался, на неё глядя. Какое-то время он пытался быть в курсе того, что теперь наполняет её головку, и внимательно выслушивал Маринины восторженные рассказы о лекциях и семинарах, о прочитанных ею книгах и открытиях, сделанных в них. Философия. Культурология. Психология. История психоанализа… Пока шли общие предметы, он ещё как-то поспевал за ней. Его эрудиции хватало, чтобы понять, о чём толкует Марина. Какие-то прикладные вещи, вроде приёмов выявления скрытой мотивации, о которых рассказывала ему она, Павел даже стал использовать в своей деловой жизни, и Марина была очень горда этим. Но когда у неё в Институте начался курс клинического психоанализа, Павел сдался.
Марина же посещала лекции и семинары по Фрейду с восторгом и запоем читала его работы. Она теперь чувствовала себя мудрой, как змея, и бойко интерпретировала сновидения мужа, всё больше увлекаясь ролью психоаналитика. Да что там ролью! Марина уже себя им ощущала! Она раскрыла Павлу глаза на его комплексы, о существовании которых тот прежде и не подозревал. А жесты… Наслушавшись Марининых рассказов и её иронических подтруниваний над его привычкой жестикулировать, Павел теперь очень внимательно стал за собой следить: кто бы мог подумать, что в жестах скрыто столько глубинной символики.
Даже Анжела, на которую прежде Марина смотрела исключительно снизу вверх, уже не казалась ей такой непостижимой: в уверенности подруги она теперь различала умело выстроенные защиты, о чём, не удержавшись как-то, поделилась с мужем.
— Я тебе и без всякого психоанализа мог это сказать, — усмехнулся он, — Анжелка – просто несчастная, одинокая баба…
— Анжела — не баба! – заступилась за подругу Марина, зная, что Павел не очень-то жалует свою бывшую одноклассницу.
Сама Анжела, хоть и имела психологическое образование, редко говорила на эти темы, но рассказы приятельницы слушала с явным интересом.
А Марина с нетерпением ждала учебных аналитических сессий: уж очень ей хотелось испытать действенность психоанализа на себе. Впрочем, существовала и другая причина…
Эта другая причина звалась Глебом Александровичем Акимовым…
Только не подумайте, что Марина влюбилась в этого молодого профессора из их Института. Она и помыслить не смела об этом. Он был… Он был блистательным! Умным, эрудированным, артистичным. Его лекции собирали огромные аудитории. Послушать Акимова приводили друзей. Его писали на диктофоны, а потом распространяли кассеты среди знакомых… Акимов великолепно владел аудиторией, часто превращая свои лекции в жаркие диспуты. Студенты его обожали. И он всех их знал по имени. Но… ни разу, ни на одном из семинаров, не обратился так к Марине. Более того, он её просто не замечал. А ведь она и здесь, в Институте, как когда-то в Витебском Педагогическом, сумела стать лучшей студенткой на курсе. А главное, Марина так старалась, так отчаянно жаждала его признания. Вот почему, когда у деканата вывесили список психоаналитиков для записи на индивидуальный анализ, и Марина увидела в нём фамилию Акимова, она, не задумываясь, записалась к нему…
И… получила отказ. Категорический.
— Глеб Александрович, я хочу, чтобы вы мне объяснили! Что я делаю не так? Почему вы упорно меня игнорируете? Я столько работаю!.. А вы… вы… вы не замечаете меня. А теперь вот… отказались взять к себе на анализ. Если я бездарна, так и скажите! Я уйду из института. Но… вы должны сказать мне об этом прямо!
Марина умирала от волнения. Решение подойти к Акимову и задать ему в лоб все эти мучавшие её вопросы, стоило ей не одной бессонной ночи. Слёзы обиды и недоумения застилали глаза, а голос предательски дрожал, выдавая, как глубоко она задета. Хорошо, что Акимов не видел её лица: он стоял к ней спиной и смотрел в окно…
— Дело не в вас, Марина. Поверьте, вы здесь не причём.
— Тогда объясните мне…
— Я не могу быть вашим аналитиком! – с неожиданной горячностью проговорил Акимов и повернулся к Марине. А та, встретившись с его взглядом, вдруг почувствовала слабость в коленях, — Вы настаиваете, чтобы я сказал прямо? – продолжал он, — Ну что ж, извольте… Я дорожу своим дипломом. — и, видя, что Марина по-прежнему не сводит с него испуганных и недоумевающих глаз, уже совсем другим тоном, добавил: — Вы же умница… Ну, как вы не понимаете! Почитайте Фрейда, Юнга: в их работах достаточно подробно разобраны реакции трансфера, то есть переноса. У них же можно найти и о контрпереносе. Я договорился с Верой Сергеевной: вы будете проходить анализ у неё, — твёрдо добавил Акимов и вновь отвернулся к окну.
Марина выскочила из кабинета, как ошпаренная. Она ещё не осознала до конца смысл его слов, но, каким-то шестым чувством, схватила самую суть: она, Марина, слишком интересна ему как женщина — настолько, что Акимов не хочет искушать судьбу…
С этого дня всё пошло кувырком…
Она продолжала посещать его лекции. Всегда садилась в последнем ряду, и с замиранием сердца слушала. Акимов по-прежнему не смотрел в её сторону. Но Марина уже знала: этот фейерверк остроумия, эти блистательные экспромты, которым с горящими глазами внимает аудитория — адресованы ей. Ей одной…
Её бил озноб при звуке его голоса. А при встречах в коридоре она шарахалась в сторону, чтобы Акимов не заметил её смятения. Но он замечал. И сам искал этих случайных встреч в институтских коридорах: Марина читала это в его глазах, темнеющих, как только их взгляды встречались…
А параллельно шли аналитические сессии у Веры Сергеевны, милой пожилой дамы, расспрашивающей Марину о детстве, о родителях, о Павле. Всё это напоминало игру – забавную и абсолютно бессмысленную. Марина чувствовала, что контакта между ними нет никакого: она, Марина, сложнее своего аналитика, и Вере Сергеевне никогда не подобрать ключи к её бессознательному. Как только она ложилась на кушетку, перед её глазами тут же возникал Акимов, и Марина умирала от одной мысли, что было бы с ней, не откажись Акимов вести эти сессии. Рассказывать ему свои сны? Но ведь всё последнее время там присутствовал он, Акимов! И после этих пугающих и пьянящих сновидений, Марина весь день ходила как больная. Конечно же, она не рассказывала их Вере Сергеевне.
— Это и есть трансфер? – допытывалась она у Анжелы, единственной, кто представлял, что творится в её душе, — Но ведь Акимов даже не мой аналитик!
— Дорогая, спроси что-нибудь полегче! То, что ты знаешь, я уже давно забыла…
Марина штудировала литературу. Её интересовали феномены переноса и контрпереноса…
«ТРАНСФЕР: КАК Я ЕГО НЕ ПОНИМАЮ…» — так назвала она свою курсовую работу.
Акимов подошёл к ней в факультетском кафе и присел за столик. Его голос звучал глухо, почти спокойно.
— Я прочёл вашу курсовую…
Из-за шума в висках, Марина почти не разбирала его слов — лишь обрывки… Ей показалось, что Акимов рассказывает какую-то притчу:
— … Он больше не мог так жить. Это стало похоже на самоубийство. Видеть её каждый день. Знать, что эта женщина создана для него. Знать это – и не сметь!? Хотя всё, понимаете, всё, он готов сложить к её ногам. Но у него нет права: она – чужая жена. И тот человек даже не может оценить, каким сокровищем владеет…
Марина молчала. Она боялась понять смысл того, о чём говорил Акимов…
Внезапно он сменил тему:
— Я сегодня уезжаю. Меня давно зовут работать в Москву. В Институт я уже не вернусь. Я хочу, чтобы ТЫ поехала со мной! Билеты на поезд я взял. На нас двоих. Ничего не отвечай сейчас. У тебя есть время подумать. До десяти вечера я буду ждать тебя в институте, в своём кабинете. Ты должна быть со мной!
Марина совсем потерялась.
— Это… перенос и контрперенос… – пролепетала она.
Акимов поднял на неё глаза – глаза голодного волка — и усмехнулся.
— Это называется проще… Только почему-то мы боимся себе в этом признаться, — с этими словами он поднялся и направился к выходу.
— Сядь! Успокойся! Объясни, что произошло? — Анжела с удивлением смотрела на мечущуюся по её кухни подругу. На Марине не было лица.
— Он уезжает, Анжелка! Насовсем!
— Кто?
— Акимов! Ему предложили работу в Москве, и он хочет, чтобы я уехала с ним… — Марина закрыла лицо руками и горько заплакала.
— Чего ты ревёшь, дурёха?
— Я не знаю, что мне делать… Ой, Анжелка, держи меня крепче! А то ведь я сорвусь…
— А где сейчас Павел?
— В командировке…
— Тогда я не вижу проблем… Ну, сорвёшься? Делов-то! Съездишь и вернёшься. Хоть успокоишься…
Марина подняла на неё залитое слезами лицо. В её ушах всё ещё звучал голос Акимова: «Это называется проще… Только почему-то мы боимся себе в этом признаться».
— Ты не понимаешь, Анжелка! Всё очень серьёзно! Он ЛЮБИТ меня! И я… Я тоже его люблю!
— Тогда в чём же дело?
— Как в чём? А Павел?
Анжела вынула из пачки сигарету и, щёлкнув зажигалкой, закурила.
— А много ли ты знаешь о своём муже? – внезапно спросила она.
— В каком смысле? – растерялась Марина: вопрос подруги застал её врасплох, ей впервые пришло в голову, что за все годы замужества, она и правда не очень интересовалась, чем живёт Павел. Им вполне хватало её, Марининых, проблем, и из-за этого сейчас она ещё острее ощутила свою вину перед мужем.
В глазах Анжелы мелькнула ирония.
— Я недавно заезжала к вам домой, хотела застать тебя, но ты ещё не вернулась из Института. Твой муж мне пожаловался: «Рушится моя семья, Анжела»… И знаешь, что я ему ответила?
Марина во все глаза смотрела на подругу. Та сделала глубокую затяжку и, выпустив из накрашенных губ облачко голубого дыма, проговорила:
— А я ему ответила: «Павлик, только не вздумай уходить к той бабе…»
— Какой бабе? – не поняла Марина.
— Неужели ты и, правда, такая наивная?
До Марины только сейчас стал доходить смысл Анжелкиных слов. Она стала судорожно перебирать в голове женские лица, известные ей в окружении Павла. Откуда-то вспыли анекдоты про секретаршу…
— Светлана?
Лицо Анжелы оставалось по-прежнему непроницаемым, и лишь по слабой улыбке, тронувшей её губы, Марина поняла, что попала в точку.
— Да постой ты! – вскричала Анжела, видя, что подруга сорвалась с места и бросилась к входной двери, — Никуда твой Павлик не денется! Думаешь, она у него первая?
На улице Марина поймала машину. Времени, чтобы собраться, оставалось в обрез. Она старалась не думать о Павле: от одной мысли о нём — её будущем «бывшем муже» — муторная волна стыда и презрения поднималась со дна души.
«Только бы успеть! Только бы успеть!»
Дома она быстро покидала вещи в дорожную сумку и села к компьютеру:
«Павел, ты свободен! Не ищи меня: я встретила другого человека, и ухожу к нему. Прости меня, если сможешь, как я прощаю тебя».
Написав это послание, она отправила его на электронный адрес мужа, и ещё раз оглядев свой, теперь уже бывший, дом, ушла из него навсегда.
Почти все окна в здании Института были погашены. И только одно, на третьем этаже, горело в ночи. С бьющимся сердцем Марина остановилась, глядя сквозь слёзы на светящийся жёлтый квадрат над головой.
«…Он больше не мог так жить. Это стало похоже на самоубийство… Знать, что эта женщина создана для него. Знать это – и не сметь!? Хотя всё, понимаете, всё, он готов сложить к её ногам. Но у него нет права: она – чужая жена. И тот человек даже не может оценить, каким сокровищем владеет…»
Из груди Марины вырвался судорожный вздох.
« Господи, и я ещё сомневалась!»
Стремительно взбежав по центральной лестнице на третий этаж, она свернула в знакомый коридор и остановилась лишь у дверей кабинета Акимова. Ей надо было отдышаться и успокоить рвущееся из груди сердце.
Из-за двери доносился его голос. Он с кем-то беседовал по телефону:
— Да, да, — смеясь, говорил Акимов, — Придётся чуток повременить. Пойми, старик, у меня тут новая баба наклёвывается. Мне нужна неделя. Одна неделя! И я буду в твоём распоряжении…
Дальше Марина не слушала. Тихонько на цыпочках, почти не дыша, она вернулась к центральной лестнице, спустилась вниз и вышла на улицу…
Прошло полгода…
Всё это время Марина жила в Витебске у мамы. Точнее не жила, а пребывала в состоянии анабиоза, словно у неё парализовало душу. От мамы она знала, что несколько раз звонил Павел, пытаясь хоть что-то разузнать о её, Марининой, судьбе. Но она не хотела ни видеть его, ни говорить с ним, а потому попросила мать, чтобы та на все расспросы отвечала, что она, Марина, живёт в Москве…
Даже Анжелке она нашла в себе силы позвонить лишь через несколько месяцев. Но телефон подруги упрямо не отвечал, и Марина оставила свои попытки.
— Так нельзя, доченька, – увещевала её мать, — Позвони Павлу! Не хочешь к нему возвращаться, оставайся здесь. Но хотя бы развод оформи…
Слово «развод» заставило Марину снять трубку и набрать знакомый номер…
Павел оказался дома.
— Здравствуй. Это Марина…
— Я узнал.
— Извини, что так долго не проявлялась. Мама говорит, ты искал меня…
— Да.
— Ты наверное хочешь оформить развод?
Павел замялся.
— Я могу приехать. С разводом у тебя не будет проблем. — торопливо заверила она.
— Ну что ж… Это упрощает дело.
Наверное, всё-таки Марина ждала чего-то другого, потому что вопрос, слетевший с её языка, она задавать совсем не предполагала:
— Собрался жениться?
— … В общем… да. У меня скоро должен появиться ребёнок…
Ей показалось, что Павел оправдывается.
— Мои поздравления тебе и Светлане! – нарочито бодрым голосом выпалила она.
— Какой Светлане? – Павел явно недоумевал.
Марина лишь презрительно усмехнулась. И вдруг услышала на том конце провода знакомый, Анжелкин, голос:
— Павлик, радость моя, с кем это ты разговариваешь? Заканчивай скорей, нас гости ждут!