Нутрь

Прошло полгода с той поры, как я упал, сорвался, умирал, как хотите. Имя моё? Его нет уже давно. Зачем оно? Я постепенно освобождал себя от людских условностей, наименование – первое из них. Когда я решил отказаться от мира людей, он отпустил меня, не стал держать и задавать вопросов. Ко мне не обращались на улице, не спрашивали документы, не интересовались более жизнью моей и задолжностями. Забыли про меня так быстро, что поначалу было даже больно – но ведь и это я предугадал… Не ищите сквозь строки советов моих, упрёков. Морали нет и быть не может. Нет, я не хочу, чтобы жизнь моя осталась на рубеже времён стопкой искаверканых листов. Нет, не к чему это. Просто знайте – была однажды такая жизнь. Была и всё. Не героическая, ничем не примечательная. Человеческая жизнь, моя…
Первое слово
Любая жизнь – непрерывный и тяжёлый поиск. Себя, любви, путей, целей мечты… дай Вам Бог, чтобы на всё хватило сил и времени, чтобы ничто, из данного небом, жизнь не сломала. И я искал. Терпеливо. Везде, где мог. И, казалось, находил. Я жил, жил, жил! Я ловил с жадностью, как малыш первые снежинки, дни, взгляды, слова, каждое мгновение. Весь мир кружил вокруг меня яркие сочные краски. И этот лик отражался во мне. Я находил себя в ветре, в смехе соседской девчонки. Нет, моя жизнь не была безоблачной, так не бывает. Просто всё происходящее, хорошее и плохое, преломлялось и легко, хотя и оставляя следы, проходило сквозь меня, махая, смеясь белым платком. Вот только скоро кто-то распорядился вырвать меня из этого полусонного бреда. Жестоко и резко. Размазать ногами всего необъятного мира по плоскости жизни. Они топтали. Потом последовало неизбежное унижение. Я брошенным щенком в дождливый день вглядывался во всё, что меня окружало и искал, ждал защиты. Словно в каждом прохожем видел будущего хозяина. Не мог понять, ну как же так, знал, что непременно последует помощь, как же иначе. Но её не было. Невозможно было бесконечно ныть и в себе скитаться,… жизнь прозябания подняла с колен.
Я стоял твёрдо, но не мог сделать и шага, не знал просто куда и зачем мне теперь идти. Тогда я упал на самое дно. Проще всего, скажите, да? Не проще, это никогда не проще, просто сил ни на что другое у меня не было… я их не искал. Опомнился только тогда, когда закончились деньги, а долги стали неприлично огромными. Уже давно не появлялся в институте, не отвечал на звонки, отказывал друзьям, случайно встречая их на улице. Они звонили в дверь, но я не открывал. Знал – они станут задавать вопросы, а я не решался ответить на них и себе. Правда, открыть однажды всё же пришлось… Аркадия я узнал ещё по шагам на лестнице. Он всегда стучал. От резкого, холодящего жилы звука сам всегда вздрагивал и начинал метаться загнанным зверем, звонил он только в двери тех, кого недолюбливал. Он бил в дверь, а я пообещал себе не вставать, что бы не случилось. Аркадий продолжал сбивать руки о железную дверь. Невыносимо было слышать это, я натянул на голову подушку и задавленно завыл, стирая зубы. В ушах пронзительно заскрипело, и я потерял сознание. Очнулся на следующее утро. Голова раскалывалась, странная дрожь терзала обессиленное тело.
Вечером Аркадий пришёл снова, я не открывал. Тогда он заорал необыкновенно громко: «Я знаю, что ты дома! Открой! Пойми, ты не виноват в его смерти! Никто не виноват, слышишь…». Я сорвался с кровати и, спотыкаясь на ватных ногах, что есть силы метнулся к двери. Казалось, я смогу вырвать её из стены. Ключа не оказалось. Я сполз по стене и зарыдал, как ребёнок… впервые за десять лет. Не знаю, сколько времени прошло. Когда поднял голову, комната уже наполнилась призрачным туманом сумерков. Я медленно поднялся, подошёл к зеркалу, не поднимая глаз взял ключ. Неторопливо открыл дверь. Аркадий сидел на полу грязной площадки у лифта. От сигаретного дыма резало глаза. В его взгляде застыла тень минувшей истерики, но прошло мгновение, и глаза его наполнились привычным хладнокровием. Выпрямившись, он с какой-то грубой неестественной строгостью спросил…
— Я могу войти?
— Не звал я тебя.
Как будто не заметив моих слов, он повторил громче…
— Я могу войти?
Приоткрыв шире дверь, я попятился назад. Хлопнув приглушённо замком, Аркадий уверенно мимо меня пошёл на кухню. Лампочка, болтавшаяся на потолке перегорела несколько дней назад. Нащупывая на тумбочке выключатель светильника, он стряхнул кучку исписанных листков.
— Что это? – крикнул он мне, подбирая бумагу.
— Не трогай, я сам подниму.
— Страшная вонь у тебя, будто сдох кто (он осёкся). Вынеси мусор, даже глаза щипет. Вынеси, что ты стоишь? Подожди, где у тебя чай? У тебя вообще хоть что-нибудь здесь есть? Я весь вечер просидел под дверью, есть хочу. Что ты молчишь?
Я стоял неподвижно и смотрел на него безучастным раздирающим взглядом. Он всей силой ударил кулаком по столу, я вздрогнул, сел и обхватил голову руками. Минут двадцать длилось молчание.
— Я уже потерял друга, не хочу терять и тебя.
— Мне деньги нужны…
— Зачем?
— Нужны. Если можешь дать, дай, тысяч пять.
— таких у меня нет. Могу постараться найти, только скажи, зачем.
— Долги надо отдать
Аркадий стал приходить каждый вечер. Проветривал комнату, приносил еду. Говорил что-то, потом уходил. Я открывал дверь ему одному, но не произносил ни слова. Мне казалось, что я смог бы говорить с кем угодно, только не с ним. Аркадий был мостом в жизнь, которой нет, и больше никогда не будет, в жизнь, в которой я жил, любил и был счастлив. Когда я видел его, смотрелся в испорченное зеркало – он тоже изменился, вот только Аркадий нашёл в себе силы не отречься, тянуть за собой всё это, глядя ему прямо в глаза. Я нет, не смог… или не захотел смочь. Предать себя можно единожды, а потом всё теряет всякий смысл, сам в себе его теряешь. Попадаешь в воронку, стремительную и беспощадную – за всё надо платить. И будь что будет. Мир уже пошатнулся, что стоит теперь ждать его конца. Мне вдруг стало страшно от этой мысли, хотя в истинности её я не усомнился.
Теперь и навсегда…
Всё в квартире муторно источало запах пыли. Каждая вещь, как наполненный пыльцой цветок, ждала прикосновения, чтобы сбросить свою тяжкую ношу. Пылью пахнут давно забытые вещи. Впрочем, если я это чувствую, оно мне инородно. Я ещё не забыл про себя? Вот она природа человека-эгоиста. Что ж, если так, моей вины в этом нет, я даже расстроен, надо думать, что делать дальше. На столе лежало письмо сестры. Его Анюта положила под дверь, она знала, что я никогда не открываю ящик на первом этаже. Я не решался прочесть его, хотя вряд ли хоть что-то из написанного могло меня удивить. Я жестоко обидел Аркадия, когда он пришёл отвезти меня в институт. Он хотел помочь… Я не пошёл, конечно, я никуда не пошёл. В этот же вечер я был отчислен. Теперь я знал, аркадий больше не придёт, только я мог так ударить. Видит Бог, в первый раз за долгое время я выцедил из себя благо в чистом виде — ему не нужно было больше видеть меня.
Этой ночью мрак мне показался смешным. Больше не в силах он был заглянуть сквозь мои глаза. Я мог лишь злорадно усмехаться. Я разорвал конверт довольно небрежно и начал читать: «Сашка, братик, ты что? Что за предчувствия, о которых ты пишешь…» Я писал о предчувствиях!? Искрой, холодящей жилы, мелькнуло в голове – она всё знает, как? Нет, нет, это сумасшествие, последнее письмо я отправлял ещё в октябре. Впрочем, я писал о… предчувствиях,… ночная тишина разверзлась от хриплого дрожащего смеха. Должно быть, это было так давно,… я писал, да как я мог, да, давно, очень давно. Перерыв гору писем, никчёмных открыток и документов, я нашёл чистый конверт. Нацарапав адрес, я положил в конверт чистый лист и не утверждая себя написанием обратного (с трудом всегда вспоминал его), кинул конверт на коврик. Я слышал, как Анюта своими ботиночками едва уловимо проскользила утром по площадке. Тогда, успокоившись, я заснул…
Я стал писать. Как-то странно я чувствовал, что мне осталось недолго, так захотелось что-то сделать, но только так, чтобы не оставлять своего дома, норы, подземелья, как угодно. Я начал писать, задыхаясь и вздрагивая. Вдыхая воздух, я брал в руку карандаш и в беспамятстве карябал жёлтые листы бумаги. Бросал лишь тогда, когда, казалось, переставал дышать, тогда я начинал молча ходить по комнате, это занятие было болезненно-приятным и живым. Это слово «живой»… Когда я пытался заключить, и лишь мгновение оставалось до последней точки, я яростно жёг всё до последнего клочка бумаги. Жёг и ненавидел себя за проделанное. Я понимал, что всё это ложь, грязная. Ты что-то хотел сказать? Так скажи, ведь это всего одна строчка. Чёртов слабак, да ты боишься, думаешь, замаскируешь грудой ненужных слов, думаешь, сработает, ты слишком слаб для такого качественного равнодушия, ты слышишь, слаб! Скажи, боишься? Кого? Себя? И что-то внутри начинало душить, давило в груди, горле, глазах, голове, будто я на мгновение переставал принадлежать сам себе – этот ужас нельзя описать. Я боялся его всё сильнее. Но продолжал писать, жечь и снова писать. Пытаясь понять теперь самого себя я бился и бился о запертые двери. Я уже забыл, с какой страстью я закрывал их от всех и от себя, зная наперёд, что смогу изменить. Бред, я и раньше не знал себя, о какой измене может идти речь. Ладно, завтра… всё завтра.
Я стал писать письма, короткие, они валялись на столе, висели на тюлях, лежали в чистых конвертах. Писал о том, о чём никогда никому не говорил, не мог и знал, чтог никогда не смог8у сказать… Так размеренно шло время. Ко мне больше никто не приходил. Впрочем, может быть я просто ничего не видел и не слышал. Странно, моё одиночество заставляло забывать привычные и естественные человеку звуки, запахи, цвета. Я начал видеть, чувствовать, даже осознавать нечто иное. Мой маленький мир, ограниченный однокомнатной квартирой, несложным маршрутом до ближайшего магазина и, конечно, собственно, моим существом каждый день преподносил мне всё новую палитру ранее неведомого. Он как будто советовался со мной, спрашивая внутренним голосом «А как тебе это? А это? Ладно,… я загляну завтра, жди обязательно! А! что я, конечно, ты будешь ждать, что же тебе ещё остаётся…»
Поначалу это давало какой-то утерянный смысл, дарило надежду, открывая всё новые возможности и виды. Вот только вскоре я начал чувствовать зависимость, будто кто-то играл со мной, а я не мыслил больше жизнь свою без этой игры. Кто? Я ли? Нет же, я знал очень хорошо, что даже в глубине меня не могло родиться такого зла и жестокости. Не то, чтобы я знал себя, нет, теперь я точно убедился в обратном, но… Я же должен был быть хоть в чём-то уверен. Любому нужно всегда во что-то верить. Во что бы то ни было. В себя, в жизнь, в смерть, в Бога,… в любовь, в дружбу. Когда вера теряет силу, мир становится шатким, жизнь своя жалкой – на грани, стоишь на канате, протянутом над бездной прожитого. Раскачиваясь, смотришь вниз, как в зеркало, и от того, что ты тогда увидишь там, будет зависеть всё, жизнь твоя, нет этого мало, просто – жизнь. Одно крыло этого Целого Его. Сгребая письма, нелепые рифмы, я, наконец, понял, я писал их Ей, ей одной, не себе, не для себя, ни для кого больше. Я понял, что, глядя вниз с каната, я видел Её глаза. Всё, написанное сейчас, быть может, стоило сказать тогда давным-давно. Изменило бы это хоть что-то? Не знаю, но быть сегодня с тенью вины на теле и призраками за спиной невыносимо. Я ведь должен был сейчас ненавидеть её, хотя бы смеяться над её потерями. Мы потеряли вместе, но удалось ли ей найти что-то взамен. Я предал лишь себя, я изменил себе. Она нет. Смогла ли не сорваться вниз, устояла ли, не сошла ли с ума? Я жалел Её той жалостью, которой жалеешь всех больных, обречённых, несчастных детей, отвергнутых и забытых стариков. Я глупо верил, что, думая о ней, я помогал, что всё, что я говорю, она слышит. Смешно, мы ведь никогда не говорили, я никогда не знал Её. Теперь я чувствовал, что мы живём одной общей жизнью, и от этой жизни зависит многое. Нет, она не была светом в конце того бесконечного коридора, не была искрой бездны. Меня не удивило бы и не расстроило известие о Её смерти. Я бы ответил – ах, да-да, она же мне говорила, я забыл. Где? Когда? Вам-то какое дело… просто я бы узнал о своей смерти, о том, чего я, давно прося у неба, боялся больше всего. Почему? Я видел её глаза, они не ужасны. Нет, они смотрят с холодной надрывной добротой. ХОЛОДНОЙ добротой! Слышите! Это точно почувствовать взгляд закрытых глаз. Холодный ужас. Я больше не воспринимал смерть, как итог, неизбежность, она потеряла для меня краски естественности. Я боялся её. Этот страх поглощал меня клетка за клеткой. Глядя в зеркало, я боялся увидеть её тень, я боялся, и этот страх делал меня всё сильнее…
Тогда я ещё не осознавал этой силы. Она жила во мне вторым инородным миром, как зловредный нарост на теле больного, на его пока ещё чистой коже. Спасением была Она. Я держался за неё всеми силами. Мысли о ней, заключали в себе всё лучшее, что ещё во мне оставалось… я любил её. Но язва крепла и всё более подчиняла меня своей воле, ей
оставалось сожрать совсем немного. Я понимаю сейчас, что тогда в силах я был её победить. Но почему-то, под прикрытием недостатка сил, я не мог найти достаточно ненависти к ней. Похоже, уже тогда я был неосознанно в её власти.
…
Полный мрак, казалось, эта комната состояла из пустоты и огромного высокого окна. Оно было завешено тёмной шторой, сквозь которую пытался просочиться странный, приторно размытый механический свет… и больше ничего, не сзади, не впереди, ни по бокам, пустота мрака. Глаза постепенно привыкают, начинаю всматриваться, вижу острые контуры окна. Оно висит в воздухе, плавно раскачиваясь, и готовясь упасть. Вдруг передо мной вырастает огромный мольберт, объёмный чернотой. Как куб он выступил в комнате. Я огляделся, надеясь увидеть вокруг ещё что-нибудь, больше ничего не было. Я подошёл поближе, в глаза ударил белизной чистый лист. Я заглянул внутрь и увидел маленький мирок. На белом квадрате проступило множество людишек, и жизнь их неслась искромётно. На моих глазах они плакали и смеялись, ели и спали совершенно одновременно. День сменял ночь, дождь – снег, солнце – вихри… Людишки начали махать мне рукой, кричать что-то невнятное. Вдруг еле разборчивый писк сменился криком сотен голосов, они оглушили меня, я резко отвернулся от мольберта. Что-то отразило пробивавшийся сквозь шторы свет. Это была чугунная дверь, похожая чем-то на ворота замка. Я снова вернулся к мольберту, но в листе больше ничего не было. Я закрыл глаза, открыл снова – ничего. Долго я вглядывался, но напрасно. В воздухе пахло сыростью, плесенью и ещё какой-то дрянью. В моей руке появилась тяжелая кисть, под ноги упали краски. Руки перестали слушаться меня. Кисть начала ловко воспроизводить недавно увиденное. Картинка оживала. Дикий восторг, счастье создания чьей-то жизни. Я никогда не умел рисовать. Посему только синяя краска? Где солнце? Почему синяя, только. Вдруг стало страшно. Я метнулся к двери, но её не было. Я начал, как слепой, водить вокруг руками, но – ничего. Моя картина уже без моего участия продолжала синеть, вдруг она разразилась чудовищным плачем, сначала разборчивым, я узнавал детей, старух, он даже казался мне знакомым. Сила его нарастала, и я слышал теперь только массу неприятных звуков. Я поднял руку и протёр лицо. Метнув взгляд на руку, я остолбенел, она была замазана синей краской. Рёв нарастал, по моему лицу стекали крупные синие слёзы, краска лилась ручьями. Что–то упало неподалёку – это был мольберт. Я проснулся. Лицо было искривлено страшной гримасой. Странный сон… я не могу припомнить, когда мне снилось что-то в последний раз, казалось, в далёком детстве. Резким движением я высунул из под одеяла руки – всё нормально, никакой краски, только мелкая дрожь. Я пытался восстановить в памяти ощущения сна, напрасно. Что бы это могло значить? Это сон, просто сон, игра пережитого за последнее время, и всё. Но он глубоко засел в моём сознании. Чтобы суметь перешагнуть и идти дальше, мне пришлось уверить себя в том, что всё происходящее неслучайно в жизни моей. Я всегда считал себя фаталистом и поверхностным пониманием этого глубинного понятия я упрощал свою жизнь до максимума. Теперь я всё больше понимал, что в руках человека заложено так много. Пошатнулась во мне и вера в Бога, это означало, что во мне сломалось всё до конца, треснул даже фундамент. И неведомые мне силы стали кирпичик за кирпичиком строить человека по своему образу и подобию. Эта сила заставляла меня уважать её всё больше. Она не могла быть Богом – она была жестока, но она не была корыстна и зла. Я никогда раньше не видел и не чувствовал её. Мне будто бы открылся другой мир. Чувства мои всё более становились мне подвластными. Я чувствовал, что могу притуплять или усиливать физическую боль, могу делать острее слух, ослаблять зрение и наоборот. Я оставил компанию друзей и знакомых, но нашёл нечто иное. Это был взаимовыгодный союз – я это чувствовал. Он дал мне жить – здесь просто, но что же я должен был отдать взамен? Этот вопрос мучил меня… чем крепче и сильнее я чувствовал себя, тем ничтожнее становилось всё вокруг…
Забытая смерть живёт вечно…
Мы всегда стремимся сделать свою жизнь легче. Кто-то для этого, как только может, упрощает её, изживает риск, волнения, лишения и прочее. Кто-то же, напротив, стремится сделать жизнь свою тяжёлой. Она должна висеть на волоске. Кровь – бурлить адреналином. Их жизнь похожа на бег с препятствиями – каждая планка всё выше и выше. День их – личный рекорд. Они мечтают однажды на полной скорости прожитой жизни удариться о неприступное всему живому препятствие и упасть замертво. Превзойти свой человеческий максимум – вот их цель! Доказать всему миру и себе, что невозможного нет, а если и есть, то вряд ли хоть кто-то представляет себе, что это такое. В погоне за той самой лёгкостью непреодолимой плоскостью противоречий и сомнений встаёт стена ПАМЯТИ. Как смешно и больно, что желая быть сильнее, мы нередко стремимся забыть. Наивно предполагая, что, забывая, мы освобождаемся от этого и освобождаем весь мир, мы сами. Неправда ли, звучит сильно и гордо? Вот только забытое, как неотомщенная и непрощённая душа будет, страдая, жить вечно. Не найдёт покоя. Оно станет невидимой тенью, неизбежным спутником виновника. Чище и благороднее делает душу умение прощать, но не забывать. Память дана Небом в награду и самое жестокое наказание человеку. Сейчас я могу, вздыхая, смотреть на себя, спустя время, и просить прощения за всех тех, кто не сказал и не показал мне этого раньше. Я обещал, что не буду на бумаге давать советы и требовать от вас чего-либо. Но простите, я не могу не сказать. Я умоляю вас, нет, я приказываю вам – НЕ ЗАБЫВАЙТЕ! Помогите мне, не забывайте… да не будете забытыми…
Вчера хоронили соседа, мне никто не сообщил о его смерти, да и странным бы было. Я слышал сквозь тонкие стены моей паутины разлагающиеся сплетни старух. Многие очень любили его, но даже сейчас не могли в этом признаться.. он почти не выходил из дома, пил крепкий кофе и почти никогда не пускал никого к себе в квартиру. Его считали замкнувшимся неудачником, нереализовавшимся чокнутым стариком. Он не давал видеть своих глаз. Наверное, он думал, что в них все вокруг увидят то, что он скрывал надёжно и мучительно. За одно лишь столь высокое мнение о вас, ЛЮДИ, вы должны были уважать его. Он жил один, но курил всегда на площадке. Это всё, что бы я знал о нём, если бы однажды он не окликнул меня, когда я спускался вниз по лестнице.
— Постой, Саша, зайди, мне с тобой поговорить надо. Ты ведь никуда не спешишь, правда? Зачем тебе уже спешить…
Я бы, по обыкновению, прошёл мимо, но это «уже» заставило остановиться. Я подождал, пока сосед докурит. Говорю «сосед», потому что так и не знаю нго имени, не узнаю больше, теперь не к чему.
— Ты не куришь? Странно, ты не можешь не курить, я слышал, как ты глотаешь дым наверху.
— Я никогда не курю с незнакомыми людьми.
— Правда? Странно, что ты с ними ещё разговариваешь, может, и в квартиры к незнакомым не ходишь?
— Может…
Я дёрнулся к лестницею
— Уйдёшь?
Я остановился.
— Нет.
Он достал ещё одну сигарету и протянул мне.
— Возьми.
— Благодарю, но в услугах Ваших я не нуждаюсь, спасибо.
— Ладно…
Он повернул ключ, открыл дверь и жестом, довольно доброжелательно, пригласил меня войти. На кухне у него (впрочем, о том, что это кухня свидетельствовала только газовая плита) стояли две табуретки. Не дожидаясь приглашения, я хотел сесть.
— Нет!
Я обернулся.
— Возьми другую, эта сломана, прости, что не сказал сразу.
Он, стряхнув пыль, сел на подоконник и мягко, как-то по-отцовски, (у меня не было отца, но я знал, что они говорят именно так мягко и тепло) вздохнув, сказал…
— Ну что ж, рассказывай.
Этот вопрос обрадовал меня, показалось, что этот человек совершенно искренне хочет выслушать меня, но, вспомнив разговор на лестнице, я ответил довольно грубо…
— Вы меня для этого позвали, на исповедь? Кто Вы, что думаете, я сейчас стану говорить с Вами? Да и какое дело Вам… Стало недостаточно настенных и лестничных подслушанных и услышанных разговоров, захотелось живой беседы, думаете за счет меня расшевелить свои извилины, найти темы для размышления. Знаете что, возьмите книгу, с ней проще договориться.
— Возьми её. Вон там, в углу на полу, нет, с рваным переплётом.
Я поднял потёртую тетрадочку с пористыми в жёлтое пятно листами. На обложке ажурно было выведено «Другу былой жизни», «Катя Аксёнова». Внизу была приписочка «возьми мой вечер и укрой им ноги».
— Читай!
— Почему бы Вам не почитать самому, а я не буду больше докучать своей компанией, прощайте.
Я встал с табуретки, оставив на ней книгу.
— Я не могу! Может, хватит мне здесь комедию ломать. Я о тебе знаю гораздо больше, чем ты думаешь. Не хочешь ли и ты обо мне узнать также много?
— Без надобности. Я не хочу обижать Вас, но не кажется ли Вам, что одиночество не идёт Вам на пользу?
— А тебе?
— Это уже слишком! Может, вы и возомнили себя Богом, но Вашим Наполеоном я не буду. «Дом мудрости» через дорогу. Оставьте меня в покое! Найдите для Ваших игр и фантазий другого персонажа!
— Успокойся, истерика. Ишь, как взбесился. Это не я, а ты возомнил себя чёрт знает кем, я попросил прочесть пару страниц, что, убудет, тебе некуда спешить, да и идти некуда, прости, но я это знаю.
— Ноги замёрзли?
Глаза его налились кровью.
— Прочь!
Я встал и подошёл к двери.
— Мне уйти?
Через минуту он слез с подоконника, поднял книжку и протянул её мне, я открыл последнюю страницу и начал читать:

«Больно, а ты упади на ладонь,
Я укрою тебя света тенью…

Ржавые руки в слезах,
Я целую холодные лапы того,
Что ушло безвозвратно
На моих глазах, по вине, в темноту.
И на площади главной
От стонов и следов когтей на асфальте
Лишь одна.
И, как прежде, нечем прикрыть наготу.

С неба сумрачной искрой последнего вздоха и всхлипа стихии
Метнётся, рыдая, искра добра,
Я опять подниму к ней ладони.
Желчным смехом ударит о камни предавшая небо земля,
Ароматы тепла растоптав о гниющие вони.

Вдруг очнутся ослепшие в прошлой жизни глаза,
Станут трещины лба ещё краше,
Упадёт на раздавленный пепел слеза,
И забьётся внутри миллионами душ голосов
Воспалённое чувство чаще…
Прощай.»

— Прощай…
— Что?
— Продолжай!
Я наугад открыл страницу;

«Своими мыслями тебя мне не утешить,
Глаза мои поймать твой взгляд не в силах,
И ты меня не видишь и не слышишь,
Мне не заткнуть теперь разбитых стёкол дыры.
И для меня навек закрыты двери,
Порог твой скользкий и колючий,
А помнишь, не так давно одну с тобой мы песню пели,
И голос твой был искренний и жгучий.
Какой-то час затменья, час расплаты
За жизнь без лжи, за истину больного…
Пускай в лицо зловещие раскаты,
Тебя люблю я даже и такого.
Ты вспомнишь обо мне спустя биенье сердца,
Как это для меня сейчас неуловимо много.
Я опустила взгляд, скрипнула дверца,
Оставила тебя на суд единого лишь…»
— Почему ты не спрашиваешь, почему на месте люстры ничего нет, даже шнура, а? ведь он там был.
Я продолжал:
«Печаль широкой шалью от ветров меня спасает,
И дрожь в руках унять уже нет силы,
От холода прозрачной пустоты душа сгорает,
Я в нежном коконе смертельной паутины.
Твои глаза виной всему остались,
Могла ли я подумать, что они теплом убить способны?
И мысли чистыми слезами оказались,
Показались… а, впрочем, и они уйдут водой,
Даруя сердцу временный покой…
Постой!»
— Да неужели же тебе не интересно?
Я не ответил, не поднимая глаз, читал дальше:
«Твой взгляд вдыхаю каждым утром ранним,
Одним тобой жива пока ещё душа моя,
Брожу по коридору в ожидание,
Едва заметно шевеля губами «я твоя».
Твой чистый образ по песчинке собираю,
Глаза твои всегда молитвою со мной,
Тепло руки твоей я в сердце сохраняю,
Когда прощаюсь, в жесте кроткое – постой.
Твоё лицо мне ткут на небе звёзды,
Его хранит орнамент на стене,
В окне оно, когда задумчивостью пасмурна погода,
Когда мечтами жить велит сама природа – по весне.
Над головою чёрный ворон вьётся,
А чайка верная стрелой летит,
И мотылёк ночной без страха обожжётся,
А голос тихий гаснуть запретит.»

— Ты понимаешь, на этом месте больше никогда ничего не будет висеть, никогда!
Он заплакал.
Вдруг слова его ударили мне в голову, я разгадал загадку этого вечера. Я бросился к двери, не оглядываясь, забежал в свою квартиру и упал на кровать. Вслед он кричал мне – «ты понял!»

Я уткнулся в подушку, и перед глазами встала картинка: длинный чёрный гроб на руках хрупких женщин с распущенными волосами, одетые в приталенные и к низу широкие тёмные коричневато-зеленые платья. Вокруг множество людей…
Я не видел похорон, только если давно, в детстве. Город был маленький, и процессии проходили его от начала до конца – это было традицией. Но для ребёнка это было ужасом. Ещё тогда в голове поселилась мысль, что всю жизнь меня везде будет преследовать смерть; как те похоронные процессии, она будет везде находить меня. Доноситься плачем, звать к окнам, стучать в двери близких, пока, наконец, не доберётся до меня самого. Сосед навсегда остался в моей памяти…
Я сбежал вниз по лестнице, подошёл к знакомой двери и дёрнул за ручку; на мою удачу дверь была отперта. Я быстрыми, но бесшумными шагами вошёл в кухню. Книга лежала на подоконнике, запылённая и с оторванным краем обложки, там, я помнил, было написано «возьми мой вечер и укрой им ноги». Я аккуратно взял книгу и повернул к двери. Там я столкнулся с мужчиной в чёрном костюме.
— Кто ты? Что ты делаешь здесь?
Он схватил меня за рукав.
— Эта… книга моя, давал читать… понял, моя… я возьму?
— Нельзя подождать было, иди.
— Простите , простите меня, я не приду больше, не приду…
Я продолжал твердить в бреду одно и то же, уже сидя дома и сжимая в руках книгу соседа. Я знал, у него нет близких, а эта вещь не должна была попасть в чужие руки, он завещал её мне, и я хранить её буду, пока могу. Не знаю, имею ли я право читать её, скорее, нет, оставлю, положу в дальний угол стола.
Дань жизни; жизнью… вечно…
Всё дано нам в испытание. Проверки. Только Ему дано знать, что может и не может выдержать каждый человек. Но почему же тогда Он взваливает непосильное на спины достойных? Почему срываются и падают вниз, надорвавшись, САМЫЕ; почему мы теряем их? Не видит ли Он в них себе угрозу? Не хочет ли доказать свою правоту им, показать рамки, мол, знайте своё место. Что тогда любовь, милосердие – пустой налёт на жестокой истине. ТАКИЕ не могут износиться, много чистоты, доброты и правды не бывает; скольким ещё, как мне, ОНИ спасти могли жизнь… Где правда? Просить помощи у тирана… Что я смыслю в справедливости, я? Но истина едина, а цель не всегда оправдывает действия. Впрочем, что об этом.
Я чувствовал – любая сила – ответственность. Понятия эти растут вместе. Не то, чтобы я считал себя ценностью или же думал, что от меня есть польза, не знаю. Но я чувствовал себя в долгу перед тем, кто дал мне возможность жить, не важно как, жить! Я всегда старался платить дань по возможности регулярно. Чувствительность к миру, я был уверен, дана мне теперь не просто так, я будто бы ждал послания. Мне казалось, что кто-то поставил на меня, как на беговую лошадку. Разочаровать – значит проиграть, продать себя. С появлением сторонних мне сил, думал, появилось и много враждебные. Я старался не выходить из дома. Как паук, нежно старательно плёл свою паутину, не подпуская никого. Грубые лапы могли повредить длительный и кропотливый труд. Катя всё же прислала ещё одно письмо, спрашивала, как и чем я живу, что случилось… «Сосед умер» — ответил я вслух, — «больше ничего». Кажусь, как все, что за глупые вопросы, сестрёнка?
Мне часто снился мой живой мольберт. Вдруг так захотелось купить его, пусть не новый, с рук, какая разница, даже лучше, он будет живым, я смогу видеть его настроения. Я не умею рисовать, я просто возьму гуашь или другую краску, вымажу в ней руки, и буду водить по листу. Назад, вперёд, вниз, вверх… Буду танцевать, как первобытный, махать руками, выть, кричать, визжать и бить пол ногами. Но для этого нужно было выйти из дома. Нет! Я останусь здесь, в паутине…
Я отчётливо слышал смех, казалось, смеются надо мной. Меня бесило, что они лишь знают причину. Это было время. Оно раздавалось сотней голосов. Я перешагнул через него, а оно смеялось, мол, придёт и твоё, мни себе на здоровье, всё, что тебе осталось, ты же ни кем никогда не был. Перед глазами, сменяя друг друга, скакали картинки, будто бы видимые раньше; то появлялись, то пропадали. Я пытался схватить мнимых людей, но они, не видя меня, удалялись по мере приближения дрожащей руки. Они играли со мной, а я сходил с ума, зверел и боялся. Они будто знали мой предел. Когда оставалось одно мгновение до конца, они отступали. Тогда гнев сменялся низким слабым страхом, и я умолял их вернуться. Я проиграл поединок! Добейте же! Не оставляйте жить в вечном позоре. Я проиграл, преклоняю перед тобой колено,… оставь меня, найди другую жертву. Неужели же нет никого ничтожнее меня в этом мире? Пусть так, но даже для меня это слишком жестоко.
Я чувствовал, что не могу больше нигде остаться один, что всюду живая материя следит за каждым моим движением, играет мной, как марионеткой. Я не мог есть, пить, спать. Везде глаза: в окнах, в стенах, в посуде, в полу… везде. Я желал, чтобы только скорее отступил рассудок. Но и там не было покоя. Постоянно виделись крушения, бездна. На моих глазах рушились города, падали метеориты, бомбы – как только взгляд мой падал на живое, оно неизбежно гибло, а я, очнувшись, чувствовал вину за эти несуществующие смерти, рыдал, ревел, как дикий зверь. Что ты хочешь от меня? Не могу больше! Мысли л самоубийстве приходили в голову давно, но я был слаб. Даже обезумевший, я продолжал бояться смерти. Я был уверен, жизнь моя прожита, но смерть не шла за мной. Ночью я увидел число 1912. я не знал, что это значит. Эти цифры мелькали везде. Исчезли видения, глаза, голоса, остались только цифры, эти цифры. Что ж, это всё, ведь это конец, Саша. Девятнадцатое декабря, сегодня 15 – ведь это дата, как раньше ты не подумал об этом. Вот и всё, четыре дня, нет три, ночь на 19, только три. Всего три! К чему тогда все эти видения, эта смерть моя ли? Не осталось ли быть всему живому на этой земле три дня.? Это пророчество данное мне моим же новым миром не оставляло меня. Я не мог заснуть двое суток. Всё расплывалось перед глазами; как в бреду, я босиком выбежал на улицу, был уже вечер. Мороз сковывал движения. Я бросался ко всем прохожим с криками – «Завтра вы умрёте! Завтра всему конец! Завтра!». Они шарахались и убегали от меня, как от прокажённого. Я упал на снег и стал сжимать окоченевшую воду руками. Это твоё наказание! Оставь их! Знать – страшнее смерти, оставь их, им ещё целый день, а ты уже давно умер, не тяни их за собой, придёт время. Я оглянулся и увидел горящие окна – всё по-прежнему, за стёклами суетились люди. Всё так же радиостанции передавали анонсы на следующую неделю. На неделю! Какая злая шутка! Какой сильный решающий удар. Я перестал чувствовать своё тело, ноги окаменели. Медленно я вернулся в свою квартиру. И здесь всё как обычно, на своих местах. Последняя ночь, какая тихая; ни ссор, ни ругани за стенами, они молчат, даже соседский пёс, наверное, уже спит. Спите спокойно, я люблю вас всех, знайте. Спите спокойно смотрите беззаботные красочные сны…

19/12, полчаса до полуночи…
Я сижу на кухне с чашкой кофе, медленно вдыхаю сигаретный дым. Я спокоен, хоть что-то в жизни я должен встретить достойно. Смотрю в окно на улицу. Как обычно мигает фонарь, безветренно, идёт снег, тихо. Окинув взглядом комнату, я положил голову на колени, сердце с каждой секундой билось всё сильнее, руки дрожали. Выпрямившись, я бросил взгляд на часы – 23:57. на улице ничего не изменилось. Вдруг резко погас фонарь. Почему сейчас! Нет, я не могу! Я упал на олени и зарыдал. Сохрани мне жизнь! Я хочу жить! Умоляю!
…

Когда я открыл глаза, в окно уже бил свет белоснежной улицы. Всё показалось мне сном. Может, стоило бы засмеяться, но я не мог. Будто даже кровь перестала идти по жилам. Я взял из ящика потёртую книжечку и прочёл её от обложки до последней страницы. Сзади на обороте было дописано ( я хорошо помнил, что этой надписи не было): «Саша, спасибо тебе, ты вернул мне её, тогда, помнишь, ты читал мне однажды… Я вверяю тебе их обеих. Теперь иди, адрес, я надеюсь, помнишь – 19/12, прощай.»
Я поднялся со стула, медленно оделся, вышел на улицу. Не поднимая глаз, я прошёл несколько перекрёстков, пока не упёрся в 19-й дом. Поднялся на третий этаж, дверь была отперта. Она сидела, закутавшись в клетчатый плед на кровати.
— Я знала, что ты придёшь, папа сказал мне, почему так долго?
— Папа? Ты же говорила, что живёшь одна…
— Да. Он живёт в твоём доме на первом этаже, ты видел его не раз, я думаю.
— Живёт… Нет! Никогда!…
— Тогда он обманул меня…
— Когда ты говорила с ним?
— Три дня назад,… а что?

Нутрь

Прошло полгода с той поры, как я упал, сорвался, умирал, как хотите. Имя моё? Его нет уже давно. Зачем оно? Я постепенно освобождал себя от людских условностей, наименование – первое из них. Когда я решил отказаться от мира людей, он отпустил меня, не стал держать и задавать вопросов. Ко мне не обращались на улице, не спрашивали документы, не интересовались более жизнью моей и задолжностями. Забыли про меня так быстро, что поначалу было даже больно – но ведь и это я предугадал… Не ищите сквозь строки советов