После снега и ветра ударил мороз. Железная дверь подъезда, которая всю осень говорила басом, внимая мощной пружине, к утру зазвучала тонко и обжигающе холодно. Два коммунальщика выковыривали лопатами, примерзшие было запахи из открытого настежь мусоросборника, и сладковатые ароматы заплывали в подъезд, прелыми, теплыми клубами. Девятиэтажка просыпалась. Громыхала металлическими тамбурами. Заспанные жильцы насиловали стонущий надсадно лифт, чтобы успеть на работу и, выходя из подъезда, закрывали нос от холода, и вони. Наступила зима…
Пошел уже третий год, как Зинаида Ильинична добирала недостающий рацион в этой девятиэтажке. По недосмотру домоуправа, наплевавшего на террористическую угрозу, все двери мусоросборников были без замков, и мусор почти вываливался наружу – бери, не хочу. Это было удобно, и Зинаида Ильинична брала. Вечерами, когда было уже достаточно темно, чтобы не разглядеть лица, она таскала от подъезда к подъезду пакеты, в которые собирала из отстойников все, что могло еще сгодиться в пищу, а поскольку в доме проживали люди не бедные, то пакеты получались тяжелые, и баба Зина не бедствовала, хотя, спина болела сильно.
Баба Зина, как звал ее внук Санька, уехавший с родителями, по случаю, на ПМЖ в теплую страну, вовсе не была бомжем. Она имела собственную, трехкомнатную квартиру и пенсию, которой вполне хватало на «коммуналку», оставалось на хлеб, и конверты для еженедельных писем туда, где жил теперь любимый внук, и откуда письма шли почему-то очень долго — по три-четыре месяца. В этих письмах, сын описывал красоты мест, в которых он и его молодая жили теперь с внуком бабы Зины, нахваливал тамошние фрукты, а иногда вкладывал фотографии, где Санька, каждый раз в других шортиках, выглядел вполне крепким и здоровым. Баба Зина читала, всегда начиная с конца письма, где семилетний внук дописывал что-нибудь от себя, не забывая напоследок поцеловать любимую бабушку. Прочтенные письма складывались аккуратно, тоненькой стопкой на тумбочке возле кровати, чтобы, внимательно перечитывая их перед сном, не очень хотелось есть, а фотографии, все до единой, вставлялись в раму, вокруг небольшой репродукции картины, где неизвестный художник нарисовал спокойное море в теплых тонах.
Года два с лишним назад, когда внук бабы Зины уже давным-давно резвился где-то далеко на теплом пляже, она вышла за хлебом, а заодно и подышать свежим воздухом перед сном. Проходя вдоль девятиэтажки к магазину, Зинаида Ильинична остановилась передохнуть, и увидела, как в дом заходит молодая женщина с ребенком лет четырех. Мальчик, одетый модно, в голубенькую «аляску», был чем-то крайне недоволен, кричал, вырывался, прямо, как Санька когда-то, но мамаша, молча и упрямо, тянула его за руку в открытую дверь подъезда. В свободной руке, мальчонка держал большое яблоко, которым он размахивал, пока оно не выскочило и не покатилось по утоптанному снегу к ногам Бабы Зины. Молодая, хорошо одетая мама, не обращая внимания на потерю, справилась с сыном и они, наконец-то скрылись за железной дверью. Яблоко лежало у самых ног Зинаиды Ильиничны. Оно было ярко-красное даже в сумерках зимнего дня, очень большое, и на заброшенном, по причине больной спины садовом участке, такие плоды не росли, а в магазине, к витрине с фруктами, баба Зина — просто не подходила …
Бабушка Зина, всегда говорила внуку, что подбирать «с пола», и уж тем более: тащить в рот — нельзя, но тут ей самой так, вдруг, захотелось забытого вкуса яблока.… Такие, наверно ест сейчас ее Санька, и…. Она подняла едва надкушенное прежним владельцем яблоко, а только потом, когда больная спина утихла, спохватилась и огляделась – вокруг, не было никого. Дома она тщательно помыла яблоко и, перечитывая письма, незаметно для себя – съела, хорошенько постаравшись забыть, откуда оно взялось. Но все равно, потом ей стало так стыдно, что она несколько дней не смотрела на себя в зеркало.… А яблоко было чудесное, но на пенсию таких не укупишь, да и хлеб в обнимку с макаронами, та еда, что и голода нет, и не наелся, поэтому Зинаида Ильинична стала, проходя мимо девятиэтажки, издалека пытаться разглядеть содержимое мусоросборников. Там, среди ярких пятен пустых упаковок от хороших продуктов, ей все время мерещилось яблоко, такое же сочное, как то, что досталось от капризного мальчонки. Однажды вечером, на третий день после того, как полученная пенсия, почти до последней копейки ушла в уплату за подорожавшую «коммуналку», и денег осталось на два конверта, она не выдержала, и подошла к мусору так близко, что даже и не поняла, как у нее в руках, оказался почерневший банан и целый, подсохший «французский» батон…. Начиная с этого дня, в магазин больше ходить было незачем, голова от голода кружиться перестала, но было очень стыдно.
Как-то вечером, когда она возвращалась с полными пакетами, одетая, чтобы никто случайно не узнал, в старый мужнин плащ с капюшоном поверх пальто, возле нее остановилась машина. Из милицейского «бобика» вышли трое в форме и «попросили» показать, что в пакетах. Зинаиде Ильиничне, в этот момент захотелось провалиться сквозь землю от стыда перед парнями моложе ее сына, она сжалась, не зная, куда себя девать, потом смирилась, распахнула один пакет, где лежали куски хлеба, и сказала просто: «несу еду». Парни застыли, и теперь они, кажется, не знали, куда деваться и, что тут сказать, ведь понятно было, что этот хлеб — не из магазина, потом, все так же, молча, попятились к машине, двери хлопнули и «УАЗ» укатил, оставив бабу Зину с ее добычей.
Постепенно, Зинаида Ильинична перестала особенно стыдиться добывать пропитание в отходах, но ходила за едой по-прежнему: вечерами, в основном для того, чтобы не видели соседи по лестничной клетке, которые знали ее как обычную пенсионерку.
Наступил Новый Год. Отгремели петарды, выбросив в воздух несчетно денег. Жильцы дома, который кормил бабу Зину, начали избавляться от елок, втыкая деревья, с остатками мишуры на колючих ветвях, в сугроб возле дома, и у Зинаиды Ильиничны начались приготовления к празднику, который у нее наступал на «Старый Новый Год». С продуктами проблем не было, цветной телевизор достался после скорой распродажи сыном своего имущества, перед выездом из страны, и, чтобы праздник получился настоящий, нужна была только елка. Зинаида Ильинична, весь вечер перед «Старым Новым Годом», ходила вдоль дома присматривая себе зеленую красавицу попушистей. Елки торчали у каждого подъезда, и она никак не могла решить, какое из деревьев ей подойдет, пока мороз не заставил поторопиться с выбором. Елочные игрушки на ветки, фотография семьи сына, с внуком в желтых шортах, на серую вату под елкой, и в завершение, отечественная гирлянда с выцветшими лампочками. Новый Год. По телевизору показывали юмориста, который очень старался быть остроумным, но был просто смешным, и баба Зина перечитывала письма из другой страны. Санька писал, что отец брал его с собой на морскую рыбалку, и он своими глазами видел летучих рыб, но баба Зина с трудом представляла себе, как рыбы могут летать. Еще, внук сообщал ей, что оказывается, «по Интернету письма доходят намного быстрее – прямо тут же» и сетовал, что у бабушки нет Интернета, но обещал, что когда он вырастет, то обязательно купит ей компьютер. Сын, хвастался хорошей работой, обещал вырваться, как-нибудь и привезти в гости Саньку, передавал от жены привет и говорил, что как только «зацепится, как следует», то непременно заберет мать из России к себе, и теплому морю. Зинаида Ильинична, отвечала сыну, что живет она хорошо, и, чтобы он не беспокоился зря, потому что уезжать ей никуда не хочется, она привыкла здесь, и просила только, чтобы он приехал на похороны «а то, от соседей неудобно будет». Сын обещал «обязательно», но отшучивался, что это «наверняка после его выхода на пенсию», поэтому он «все равно приедет раньше»….
Пробило двенадцать, «пришел» Новый Год, и спать не хотелось. Зинаида Ильинична поднялась с кровати, убавила звук телевизора, потом присела на стул возле окна, чтобы смотреть на всполохи фейерверков, которые расцвечивали дома и небо, как северное сияние. Баба Зина никогда не видела настоящее северное сияние, только на картинке в книжке купленной для Саньки, и еще где-то.… Когда-то, давно. Она встала, дождалась, как отпустит спину, и подошла к репродукции картины на стене. Вокруг теплого моря были лица сына, его жены, внука Саньки и легкие, перистые облака на голубом небе. Зинаида Ильинична посмотрела на море и, в который уже раз, снова подумала, что художник зря не нарисовал парусник.
© Тажбулатов А.З. 2006-02-03