Никита (отрывок из рассказа)

Отрывок
Никита

Когда я смотрю на ночное небо, я думаю о Никите.
Не знаю, какая связь возникает у меня между этим восьмилетним ребенком и ночным небом, разве что желание сравнить его со звездочкой или назвать его звездным мальчиком. И это вовсе не ввиду его какой-то исключительности, а лишь потому, что звезды кажутся недосягаемыми и недоступными, и ровно настолько, насколько кажется мне недосягаемым и недоступным этот ребенок.
«Почему недоступным?» — спросите вы.
«Не знаю, — пожму я плечами. — Он кажется мне отстраненным, словно живет в другой плоскости и смотрит оттуда на нас сквозь стекло».
«Перестань, — снова скажите вы и нетерпеливо махнете рукой. — Ты идеализируешь его загадочность. Это обыкновенный ребенок. Просто когда любишь, трудно быть объективным».
И я не стану возражать: ведь, быть может, мне все это только кажется.
И все значительно проще.

Я вспоминаю, как однажды мы сидели с Никитой рядом и, запрокинув головы, вместе смотрели на небо, усеянное звездами.
«Оль, смотри, — говорит он, импульсивно дотрагиваясь до моей прохладной руки своей горячей ладошкой, — вот она!»
Ощутив его внезапное прикосновение, я затаиваю дыхание, — его прикосновение, такое редкое и неожиданное, словно и несуществующее, а лишь желаемое в этом ускользающем ребенке.
«Вот она, Оль, смотри, — говорит он вновь, и вот он уже стоит и протягивает вперед руку, словно хочет достать до звезды. — Ты видишь?»
«Вижу, — тихо говорю я, и, вторя отцовским словам, услышанным в далеком детстве, продолжаю: — Похожа на ковш, правда?
«Н-ну да,» — так же тихо отвечает он и снова садится рядом, но тут же добавляет: — Она очень далеко, ты в курсе?».
«Да, — отвечаю я, — я в курсе».
«Мы видим то, что было много лет назад. Это только свет от звезд, а не сами звезды, — торопливо объясняет он. – А их может уже не быть…”
«Значит, мы видим что-то другое, — вздыхаю я, — но ведь это все равно красиво».
И тогда я думаю о том, что люди смотрят на эти звезды уже тысячи лет и одни и те же мысли приходят им в голову. И мы с Никитой ничем от них не отличаемся.
Мы снова замираем, погружаясь в торжественность звездного неба, крохотные существа, повергнутые в его бесконечность. Мы долго и молча смотрим вверх, и в эти минуты мы не чувствуем разницы в возрасте: моя середина пути и его пути лишь начало сливаются в одно целое во Вселенском пространстве. Время нашего с ним пребывания на Земле сжимается до точки, до мгновения, и вот мы с ним уже одного возраста — не большие, не маленькие, а так – вспышки голубого света, волею судьбы связанные единым дыханием, единым чувством и единой мудростью.
Я испытываю благодарность к этому мальчику, который стирает мой возраст, который видит то, что вижу и я; который, случайно касаясь меня, передает мне крупицу своего звездного импульса.
Мы вместе застывает в задумчивости, все глубже погружаясь в единый поток жизни.

Но этот миг краток.
И вот Ника уже от меня убегает.
Я поворачиваю голову, набираю в легкие воздух: я хочу крикнуть и остановить его!
Я вновь становлюсь взрослой — я хмурю брови. Я эгоистически хочу продлить наше безмолвное общение!
Но я вижу лишь его спину, его худенькие плечи, его вьющиеся пряди волос на тонкой шее, его пахнущий солнцем затылок.
Он убегает от меня и от моих хмурых бровей.
Убегает быстро, размахивая руками, чуть откидывая в сторону тонкие ноги в расстегнутых сандалиях.
Убегает, бескорыстно оставляя мне на память только что найденную Большую медведицу, убегает, чтобы найти что-нибудь еще.
И я смотрю ему вслед и улыбаюсь.
Улыбаюсь и не останавливаю, потому что ему надо бежать.
Бежать вперед.

… Ника – это волшебная лампа Алладина, в которой сидит еще не выпущенный джин и ждет своего времени. И кем он явится для нас, нам знать не дано: будет ли он преподносить уроки нам или будет выполнять какую-то свою задачу?
Его самодостаточность озадачивает. Его стремительность пугает. Его упрямство раздражает. Его мысли часто опережают его способность их выразить, а потому он часто заикается.
Привлечь его внимание нелегко. Остановить его можно лишь окриком или пробудив любопытство.
«Дети всего внимательнее слушают тогда, когда говорят не с ними» , и Ника — не исключение. Он тогда внезапно останавливается и замирает, хотя взгляд его направлен совсем в другую сторону.
Ко всему новому он прислушивается внимательно. Все новое притягивает его, словно магнит, он как собака идет по следу. Он прищуривается и чуть улыбается – он уже знает, что идет правильно. И вот он уже весело вскидывает глаза и что-то спрашивает.

Иногда я не могу ему ответить, я боюсь быть многословной. Но ему всегда нужны ясные и точные ответы и он легко ловит меня на многозначности. Мне это не нравится, я досадую на себя, я не хочу говорить ему правду: что добро и зло едины, а потому оценка – есть зло. Я хочу сохранить в нем как можно дольше ощущение защищенности и постоянства. Но он уточняет и мне становится сложно.
И он об этом догадывается.

«Я о тебе ничего не знаю», — говорит он мне однажды и я теряюсь, с чего начать.
Я принимаюсь сумбурно рассказывать ему о себе, уверенная в том, что наконец-то смогу объяснить и ему, и себе все то, что он уже знает, и все то, что ему еще сложно понять, и я не сомневаюсь, что говорю правильно.
Но он нетерпеливо меня перебивает:
«Нет! И все-таки я не понял. Почему…».
И я замолкаю.
Я думаю: «Действительно, почему?», и я не знаю, не могу ему ответить.
«Так поступают все взрослые…», — говорю я уклончиво и отвожу взгляд.
В воздухе проносится бесстрастное: «Ответ неверный».
Ника отворачивается, на мгновение замирает, потом встряхивает головой, и мы вновь встречаемся глазами,.. но в них уже нет вопроса – тончайшая нить, связавшая нас на время, порвана.
Я вижу: он выскользнул, ему уже неинтересно.
Он выбегает из комнаты.

…Жизнь для Ники – один огромный эксперимент, где нет ни прошлого, ни будущего, а лишь настоящее, которым он умело пользуется.
«Черт, опять не заводится», — в отчаянии восклицаю я и ударяю по рулю своей старенькой машины. На улице зима, мороз, машина барахлит – то едет, то глохнет. Мы стоим у «дачного» магазина, загрузив продукты в багажник. – «Наверное, придется идти домой пешком», — вздыхаю я и вылезаю из машины.
Ника, в зимнем темно-синем комбинезоне, в черной вязаной шапке, сползающей на глаза, отчего он все время откидывает голову назад, в пестром шарфе, наскоро намотанном на шее и все равно оставляющем ее голой, торопливо обходит машину и говорит:
«С-сними с ручника, Оль, я тебя подтолкну».
Я с сомнением смотрю на него, такого маленького и хрупкого, и не понимаю, о чем он говорит. Но я не возражаю. Я знаю – он может, в нем заложено знание.
Я послушно сажусь в машину, снимаю с ручника, чувствую сзади легкое движение и машина заводится.
Мы едем домой молча. Он знает, что я думаю о нем, о том, что мне с ним нестрашно, что он всегда найдет выход. Я поворачиваю к нему голову: мне хочется его похвалить, сказать: «Ты – молодец!», но он смотрит в окно, и мысли его далеко, и вовсе не о заглохшей машине — не в прошлом, как у нас, у взрослых, а мысли его в настоящем: он смотрит в окно на убегающую заснеженную дорогу, на пролетающий самолет в седом небе, на замерзшую клокастую собаку, лающую нам вслед; он вглядывается в наступающие зимние сумерки и пытается разглядеть в них себя.
И я поглядываю на него и улыбаюсь.

Однажды летом Ника подошел ко мне и, прервав беседу, которую я вела тогда с кем-то в саду, решительно взял меня за руку и сказал:
«Пойдем», — и, не оборачиваясь, повел меня вперед, опережая на полшага. В ту минуту я, взрослая женщина, послушно встала и пошла за этим хрупким ребенком, совершенно уверенная, что идем мы по очень важному делу, такому важному, что важнее на свете нет ничего.
А может и не так…
Наверное, я бы пошла с ним, держась за его руку, и просто так, без всякого дела.
…И шли бы мы так долго-долго, до самого горизонта.

Когда я иногда, отвлекаясь от повседневных забот и монотонных будней, поднимаю голову и смотрю на небо, я всегда думаю о маленьком Нике.
Мне кажется, что однажды я увижу его там, летящим среди звезд. Я увижу, как он летит в небе и машет мне рукой. И тогда я тоже начну ему махать, а, может быть, даже захлопаю в ладоши или прокричу его имя, складывая руки рупором: «Ника-а-а…»
Но, скорее всего, он меня не услышит, да и не увидит, ведь оттуда, сверху, мы здесь на Земле все такие маленькие, а там, наверху, так много интересного.
Но, может быть, в жизни важнее не слышать и даже не видеть, а просто знать, что тебя всегда кто-то ждет и машет рукой.
Поэтому я и хочу, чтобы он знал, что я жду его всегда, даже когда он летает в небе.

Когда я смотрю на ночное небо, я думаю о Никите.