Виктор Гавура
НАРИСУЙ МНЕ ДОЖДЬ
Октябрь.
Дождь идет целую неделю.
В забегаловке под названием «Чебуречная» собирались немые. Это был старинный одноэтажный дом на углу улицы перед входом на базар. Здесь всегда были свежеизжаренные чебуреки, дешевое вино и пиво в темных дубовых бочках. Откачиваемое при помощи визжащей ручной помпы, пиво имело неповторимый вкус и долго не оседающую пену, шапкой на полбокала. Эта харчевня была родным домом для нищих, бродяг и преступников всех мастей. Невидимый магнит притягивал их отовсюду. Бездомные, воры и алкоголики – опасные и везде одинаковые люди, живущие обманом и преступлением, накапливались здесь и словно черные черви роились в этом притоне под смачной вывеской «Чебуречная». Этот искаженный мир жил своей скрытой жизнью, по своим неписаным законам. Несмотря на всю грязь и примитивность, это было органичное общество ущербных людей.
Открыта «Чебуречная» была всегда: с раннего утра до глубокой ночи, но наибольшее оживление наступало в воскресные дни, когда кроме обычных завсегдатаев сюда приходили немые, избравшие ее своим питейным заведением и своеобразным неформальным клубом. Их мимика и необычная жестикуляция под аккомпанемент сдвинутых бокалов и пьяных возгласов вносили в общую картину свой особый колорит настоящего бедлама. Порою в этой путаной неразберихе прослеживалась некая закономерность. Это скопление столь разных, суетящихся людей временами напоминало живую сюрреалистическую модель нашего общества. И было что-то непостижимое и даже значительное в этом хаотическом движении потому, что это была наша реальная сумбурная жизнь.
* * *
Когда глаза перестали слезиться и привыкли к полумраку, я увидел, что, наконец нашел то, что искал. Я попал в настоящую галерею уродов, передо мной открылся целый иконостас всевозможных отбросов общества, общества с которым я не отождествлял и себя. Кого здесь только не было: слюнявые нищие попрошайки, грязные опустившиеся пропойцы и прочая рвань и мазура, сброд, отребье жизни. Цветные шали цыганок вперемешку с лохмотьями оборванцев, черные фуражки пьяных селян, хаки загулявших солдат и необъятных размеров рыжая буфетчица в засаленной стеганой безрукавке одетой поверх тельняшки и еще десятки разнокалиберных калек, горбунов и инвалидов на колясках, колясочках, костылях, палках и подпорках. В темных углах, издавая странные, не похожие на речь утробные звуки, копошились, размахивали руками и строили гримасы вообще какие-то подозрительные существа только отдаленно напоминающие человеческие особи. Настоящий лоскутный мир, дно, изнанка жизни! Изнанка – всегда ближе к телу…
У пивной стойки мычит что-то нечленораздельное пьяный, размазывая по лицу сопли изрядно закрашенные кровью, полуоторванный воротник пиджака свисает с плеча. На него никто не обращает внимания, каждый увлечен более важным делом: хмельными разговорами, прерываемыми взрывами безудержного хохота, заунывным пеньем, поглощением алкоголя и закусок.
– Та-а-ак, слухать сюда! – зычно объявляет из-за стойки пьяная буфетчица, грязный, вырезанный из бумаги кокошник, украшавший ее прическу в виде взбитой надо лбом челки, съехал набок, – Сегодня пива не разбавляла, значить буду недоливать, шоб без притензиев у меня!
В ответ, с ближайшего стола ее весело обложили матом. Мое внимание привлек библейской внешности старик с седой бородой Николая Чудотворца в просторном долгополом кафтане или сюртуке загадочного покроя. Выцветшее рыжевато-зеленоватое сукно его диковинного наряда украшают форменные медные пуговицы каждая величиною с пятак. На шее у старика висит внушительных размеров монисто из разнообразных глиняных свистулек. Опершись на костыли, он в двух руках держит по кружке пива, поочередно отпивая из каждой. Рядом расположилась испитая парочка. Он, весь какой-то пыльный, без возраста, с собачьим выражением лица, от кончика носа до макушки заросший короткой серой щетиной. Вне всяких сомнений, на днях освобожденный. Его небольшие пьяные глазки светились животной хитростью и бесстыжим нахальством. И она, безликая и бесцветная как моль, по локоть запустила руку в его расстегнутую ширинку.
– Дед, а-дед, продай пуговицу, – дергает Собаковидный за полу сюртука Чудотворца. Но старик невозмутимо пьет свое пиво, не обращая на него внимания.
– Слышь, ты, Михаил Архангел, продай пуговицу! Продай, а то даром оторву, – уже явно грубит Собаковидный. Присмотревшись, я различаю на его выпуклых пуговицах двуглавых орлов. Должно быть, старик носит свой казенный сюртук еще со времен старого режима, в пику новому.
– Покупай, – густым басом неожиданно отозвался Чудотворец. На груди из-под расстегнутого сюртука под окладистой бородой мелькнули четыре оранжево-черные колодки солдатских Георгиевских крестов, цвета Огня и Дыма, полный бант. – Давай, что там она у тебя в штанах нашла или там, кроме вшивоты, ничего нет?
– Нет, есть! Нечаго брехать, дед, есть! Гляди, дед, тащу! Чичас вытащу, гляди! – истерически пищит Моль и, выхватив руку из ширинки Собаковидного, сунула под нос Чудотворцу кукиш. Собаковидный весь аж зашелся каким-то кашляющим смехом, ему ехидно подхихикивает Моль. И подберется ж такая парочка, как находят такие друг друга?
Старик хладнокровно, не торопясь, в два приема осушил обе кружки и аккуратно поставил их на стол. Неожиданно, подбросив костыль вверх, поймал его за основание и вытянул им Моль поперек спины и неуловимо резким тычком двинул подплечником под подбородок Собаковидного. Тот захрипел и, схватившись за горло, сполз со стула, а Чудотворец, подхватив под мышку оба костыля совсем не хромая бодро пошел к выходу. Все произошло настолько быстро, что я усомнился, а был ли старик? Только два тела, матерясь, корчатся на затоптанном полу.
– А ну, подымась, зараз же! – иерихонской трубой ревет из-за стойки буфетчица, – Подымась, ты, гыдэнь! От, собака чертова, зачем ты немого ударил? Дедушка тебя
На улице ранние сумерки. Прохожих почти нет. А вот и комитет по встрече. Неподалеку, делая вид, что не обращают на нас внимания, курят трое парней. В темных свитерах, один даже в фуражке, явно его дружки из пригородных сел. Такие, на электричках приезжают в город, ищут, где бы нашкодить, избить городского для них престольный праздник. Это у них классовое и я их понимаю, хотя и презираю. Поодиночке они тише воды и ниже травы, нападают только стаей на одного, редко – на двух.
– Нечего тут мелькать, давай отойдем в сторону, – с фальшивой услужливостью приглашает Белоглазый.
Мне нравится его радушие, особенно при таком численном преимуществе. Теперь, когда они извлекли меня из этой харчевни, их задача до примитивности проста: затащить меня в ближайшую подворотню и там сполна позабавиться, руками и ногами, четверо против одного. Поэтому, не сделав и десяти шагов, я останавливаюсь, никак не реагируя на призывы Белоглазого идти дальше, занимаю удобную позицию боком к стене, фиксирую взглядом его руки, не выпуская из вида гоп-компанию за его спиной. Молча жду, какой вариант развлечений он мне предложит. Белоглазый понял, что дальше я не пойду и, вплотную придвинулся ко мне, я тотчас отступил, соблюдая минимально безопасную дистанцию.
– Ну, лады-лады, – суетливо начал он, – Лучше гнать, чем быть гонимым… Ну, ты, в натуре, молоток, что не сдрейфил, вышел на разбор. Я так, просто, хотел проверить, фраер ты или нет. Сразу видно, ты тот еще кент… Ну, в смысле, свой, в доску свой, одно плохо – долго живешь, – с очевидным сожалением вздохнул и нервозно дернул плечом Белоглазый.
– Ну, да ладно, чего нам тянуть друг на друга? Нет причины. Побазарили по-свойски и дело с концом. Все путем. Ну, не будем бодягу разводить , замнем для ясности. Идем, я выставляю. Лататы? На, держи краба. Он протянул мне для рукопожатия правую руку, левая, по-прежнему осталась в кармане пальто. Я помедлил, все это было довольно странно, но может, он и прав? Плохой мир лучше хорошей драки с четырьмя пьяными жлобами. Впрочем, чем их больше, тем больше они будут друг другу мешать и проще будет от них оторваться. В рывке, да и на дистанции им до меня не дотянуться. Я был убежден в своей неуязвимости. Воевать со всей их полевой бригадой я не собираюсь, но и убегать не хочется, слишком необычную девчонку я здесь встретил.
Я крепко пожал протянутую мне руку, но пальцы ее не поддались, сжал еще сильнее, то же самое! Я с изумлением стал ее рассматривать. Так вот зачем он одел пальто! Левой рукой он протянул мне для рукопожатия одетый в правый рукав пальто протез руки. Левый пустой рукав так и остался засунутый в карман, а правая рука из распахнутого пальто уже у моего горла, колет острием финки. Все рассчитано на неожиданность и я ее не учел, а главное, я неправильно их оценил. Я принял их за подвыпивших крипаков из пригорода. Такая покупка! Так обуть и где? В каком-то провинциальном Железножопске! Последними словами ругаю я себя.
В критических ситуациях, думаешь и действуешь мгновенно, иначе не уцелеть. В обычной обстановке я не люблю такую скоропалительность из-за упрощенности и однозначности принимаемых решений. Теперь, главное не торопиться и принять это, единственно верное решение. Если б он хотел, я бы с ножом в горле уже подплыл кровью на асфальте. По всему, это какой-то психопат-уголовник и убить меня ему также легко, как прихлопнуть муху. Вместо того чтобы отступать, я налег на острие и он, чтобы не проткнуть мне кожу, чуть ослабил нажим лезвия. Это хороший знак.
– Послушай, для меня с детства нож все равно, что иголка, – совершенно искренне заявляю я. Действительно, я не боюсь никакого оружия, правда, если мне им не угрожают… – Так что, спрячь свою точилку и брось со мной шутить, не чем дышать, – с трудом сохраняю спокойствие я.
– Ну что, фраер дешевый? Как очко, жим-жим? – жадно шарил он по моему лицу своими бельмами. – Небось, натрухал уже в свои красивые штаны? Погодь, сейчас мы тебя из них вытряхнем, а после … – что будет после, он так и не досказал, судорожно сглотнув слюну, захлебнулся сладостью мечтательной злобы.
– Не по плечу тужурку, ты для себя выбрал, – лихорадочно соображая, как выйти из этого тупика говорю я и боковым зрением замечаю, как трое его дружков полукругом окружают меня, только и успел медленно развернуться спиной к стене. – Ты меня перепутал с кем-то, кто принимает тебя всерьез.
Я делал все, чтобы психологически его разбалансировать, сломать его сценарий, но без результата, время безнадежно уходило. Долго он финку у горла держать не станет, все-таки еще слишком светло, что-то будет. – Я боюсь только себя. Боюсь, что пущу такого, как ты под откос и придется отсюда отчаливать, а мне бы этого не хотелось. Только этого я и боюсь, – не спеша, веско закончил я.
– Меня?! Под откос? Ну, давай, митюха, исполни, – злобно торжествует Белоглазый. Он упивался приобретенной надо мной властью, его хитро задуманный розыгрыш доставлял ему какое-то ненормальное, запредельное наслаждение. Его лицо расплылось в улыбке, отчего он стал еще больше похож на бабу. Белесые глаза его радостно поблескивали в глубине больших кожных складок.
* * *
Единственной постоянной привязанностью Ли были танцы. Она регулярно посещала репетиции самодеятельного хореографического ансамбля при Доме культуры строителей. С этим ансамблем она объехала всю страну. В прошлом году у них сменился художественный руководитель, прежний перерезал себе горло во время приступа белой горячки.
– В лиху годину к нему «белка» прибежала, – внезапно загрустив, тихо промолвила Ли. – Все время он проводил на работе или на гастролях, жена его бросила. Жил совсем один, запои случались. Мы ему помогали, чем могли, но что мы могли… А в тот раз, как на беду никого из наших рядом не оказалось. Хороший он был человек, теперь таких не делают.
Ансамбль начал хиреть, распадаться, на гастроли стали выезжать редко и то в пределах области. Несмотря на это, Ли продолжала посещать репетиции, упорно совершенствуя свою технику у истертого бруса балетного станка. Не знаю, как это ей удавалось, но она всегда была в отличной форме.
Я бывал на этих репетициях и видел ее в танце. Как передать словами танец Ли? Описывать зрительное восприятие динамического, в доли секунд меняющегося действа – это лишь нанизывать одно за другим, лишенные смысла слова. Но я должен это сделать, как это ни сложно. Ее милое, полное своеобразного обаяния слегка асимметричное лицо напоминало нежную акварель, в нем было что-то мало выразительное, незавершенное. Левая бровь прямая, а правая – изогнута и выше левой, несколько короткая верхняя губа и по-детски полная нижняя, мечтательно-безмятежные большие зеленые глаза, от этого порою создавалось впечатление, что мозг ее дремлет и чувства притуплены, что она не здесь, с тобой рядом, а где-то там, далеко, в своих мечтах. В танце она вся преображалась и жила своей, особенной, совершенно не земной жизнью. Ее лицо, озаренное вдохновением, было прекрасно, словно произведение, на котором решительная кисть гения начертала свой последний, завершающий мазок. Но как изобразить словами тот огонь и пыл, и страстную силу ее движений?! Она вся производила впечатление сверхъестественного чуда. В танце она, как никто другой выразительно умела передать ту гамму неповторимых чувств, которые вызывала у нее музыка и все это, всю себя она отдавала зрителю. Да, вне всякого сомнения, Ли умела не только брать от жизни, но и отдавать, отдавать сторицей. Каждый свой танец она танцевала, как последний, так, будто завтра уже не наступит.
– Танец у меня в крови, музыка – мой воздух, без них мне не жить. Пока живу – танцую, – говорила Ли. – Зачем штамповать копии или копировать штампы? Мой танец идет от сердца, и я танцую так, как живу.
Думаю, она смогла бы прожить без солнца, без алкоголя, какое-то время протянула бы без любви, наверное, выжила бы и без музыки и танцев, но перестала бы быть собой. Во многом, танец Ли был настоящим театром, репертуар которого, как я понял позже, был полон протеста против застылости и скуки нашей жизни. Одна танцовщица старается более эффектно показать технику, отдельные элементы танца, другая – стремится создать образ, передать его особенности и то и другое в превосходной степени сочеталось у Ли. Отточенность ее жестов и движений поневоле притягивала взгляды всех, кто обладал хоть малейшим эстетическим чувством. У нее был настоящий дар от Бога и я верил, что она может исполнить любой танец одним движением бровей и взглядом своих чудных глаз, настолько выразительна была пластика ее движений. Признаюсь, вначале это было нечто совершенно новое, ошеломившее меня, это был новый, понятный каждому на земле пластический язык общения. Минимум движений с максимальным содержанием, не раз повторяла она.
Ли была солисткой, безусловно, лучшей в ансамбле. Однажды я видел их выступление в кинотеатре «Зірка». Вначале выступил хор и многократно проголосил о том, что: «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной и в каждом деле Ленин с нами…» Чтец поэмы «Владимир Ильич Ленин» на широком историческом фоне воссоздал образ вождя первой пролетарской революции и уверенно ввел присутствующих в состояние глубокой полудремы. Когда объявили выступление их ансамбля, раздались жидкие аплодисменты. Ее «Казачок» был полон экспрессии, зажигающая музыка и все нарастающий темп разбудили и воспламенили куняющую публику. Успех был ошеломляющим, стены зала содрогались, творилось что-то неимоверное, зрители, стоя, вновь и вновь требовали повторить их выступление на «бис». Что меня больше всего потрясло, так это ощущение какой-то небывалой приязни и единения всех присутствующих.
– Скажи, как это у тебя получается? – находясь под впечатлением ее выступления, с восхищением спросил я, – Откуда, эта поэзия движений? Ты танцевала так, что ничего похожего я никогда не видел.
– Как тебе объяснить, я затрудняюсь… Но, знаешь, все это должно быть у тебя в глазах… Впрочем, нет, не то! Я отвечу проще, словами Ницше: «Надо носить в себе бурю, чтобы сотворить танцующую звезду».
Даже я, не профессионал, видел, что у Ли настоящий талант и не понимал, почему она не идет на большую сцену. Я не раз спрашивал ее об этом, в ответ она всегда отшучивалась, ссылаясь на то, что не пришла ее пора и она еще не готова «баловаться в артистку»… Со временем я понял, что это была просто духовная лень, нежелание что-нибудь менять в своей жизни, а не отсутствие куража, последнего ей было не занимать. Конечно, уверенность в себе и решительность – качества полезные, но грош им цена, если растрачивать их по пустякам.
– Жизнь, иногда дает тебе шанс, – пытался я убедить ее пройти пробы в одном из известных танцевальных ансамблей, который приехал в Запорожье на трехдневные гастроли. Руководитель этого ансамбля был знаком с их прежним руководителем и через администрацию Дома культуры разыскивал Ли. – И, если ты его упустишь, тогда все, поезд уйдет без тебя…
– Всего один шанс? – со смехом переспросила она. – Вздор! Я возьму их у нее столько, сколько захочу. Я сама назначаю правила игры и все призы – мои!
В какой-то мере, меня даже удовлетворил этот ответ. Потому что временами, меня пробирал холодный страх, смогу ли я удержать подле себя это необыкновенное существо, обладающее таким несомненным талантом. Хотя меня и мучили болезненные уколы совести, что рассуждаю я, как эгоист и собственник.
– А ты не хотела бы попробовать себя в балете? – спросил я как-то Ли, провожая ее с репетиции. Этот вопрос, как мне показалось, застал ее врасплох. Она отвела ставшие вдруг грустными глаза, задумалась.
– Не люблю балет… Что такое балет – вариант чистого искусства. Где, как ни в нем, видна вся оторванность чистого искусства от жизни? Чего стоит один только мужчина танцовщик, в колготках и с бейцалами наружу… Сколько не прыгает, а ни одного слова не понять! – со смехом закончила она. Мы долго вместе смеялись над малопонятным и для меня балетом. Но однажды в баре «Весна» я наблюдал, с каким интересом и восторгом Ли смотрит балет по телевизору и как она смутилась, увидев мой недоуменный взгляд.
– Лида, ты все время употребляешь слова на идише: шлимазел, шруцим, тухес афн тиш… Сама ты не похожа на еврейку, может один из твоих родителей аид? – преодолевая чувство неловкости, решился спросить я. – Поверь, я против них ничего не имею. В классе, где я учился, из нас тридцати только семеро были не евреи.
– Как ты догадался? – сразу став серьезной, с удивлением приподняв бровь, она внимательно посмотрела мне в глаза. – Так и быть, я тебе скажу большой секрет, – подумав, медлительно подыскивая нужные слова, отвечала она, – Папа у меня, что да, то да – еврей. Только об этом, шоб ты знал, пока, никому ни слова. Ну, а с мамой… С мамой у меня намного сложнее… Мама у меня – жид, по веревочке бежит! – расхохоталась Ли и с затаенной грустью и нежностью добавила, – Хохлы они оба, Савченко и Шовкопляс. Гораздо лучше было бы, если б они были евреи, а так… Слепые они душой, живут, как в потемках. А евреи, я с ними выросла, их у нас в коммуналке была половина, лучшая, выехали уже все.
Ася Яковлевна любила меня больше матери. Своих детей она не могла иметь. Как поддаст, начинает горевать, я говорит, заводу этому ферросплавному всю свою красоту отдала, а сама страшная, как смертный грех. В свои тридцать пять выглядела старухой, ели ноги волочила. Она была из Ленинграда, эвакуированная, вся ее семья в блокаду там осталась, она одна уцелела. Все мне про детдом рассказывала, как ей там хорошо жилось, уверяла меня, что в нем прошли самые счастливые ее дни. Кроме детдома, ничего светлого у нее в жизни и не было.
А мужа ее звали Евсей Ушерович Гринберг, для него она была лучшая на свете, он хотел ей подарить все звезды с неба и таки дарил. Они меня понимали, а свои – никогда. Поэтому и люблю идишистскую атмосферу, они веселые, один их гимн чего стоит, я от него балдею, а наши, они все какие-то мутные, такими и останутся навсегда, – и она красноречивым жестом взмахнула рукой, словно подвела черту.
Многие девчонки из ансамбля завидовали Ли. Я замечал, как презрительно они кривят губы и перешептываются у нее за спиной, глядя на много раз штопаное трико, которое она одевала на репетиции. Я видел, как выводит их из себя, ее сверхмодная французская сумочка и заношенное до грязного лоска зеленое замшевое платье-мини, открывающее на всеобщее обозрение ее замечательно стройные ноги. Она же, ко всем относилась с ровной доброжелательностью, хотя все замечала и втихомолку страдала. В яркости была ее слабость, тогда как в серости таилась сила бездарных.
– Когда-нибудь, я сброшу с себя эту жабьячью шкурку и ты меня не узнаешь, – шутила она, и я ей верил, хотя меня и огорчало то, что она была человек без мечты.
За выступления в ансамбле денег не платили, только кормили, когда выезжали на гастроли, а главное, поили. Ли любила эти поездки и всегда увлеченно о них рассказывала. Видно было, что она понемногу спивается. Выпив, ее одолевало желание. Ли была неутомима, изобретательна и бесстрашна во всем, а в сексе – особенно. Она одна была, как целый гарем, всегда разная. Иногда и этого ей было мало, и она в самый неподходящий момент разражалась хохотом, доведя меня до шока своим неожиданно побритым лобком. Меня поражало, с какой жадностью она отдавалась мне, она отдавала мне себя так, как другие берут. Ни одна женщина никогда больше не делала это с таким самозабвением. Ли отдавалась мне в самых невероятных местах: в подъездах, на стройках, чердаках, в темных подвалах. Для большинства людей существует день или ночь и все, что с этим связано. Ничего подобного не существовало для Ли. Ей не было дела до времени суток и места, основная задача состояла в том, как и сколько… Меня коробило от этих поспешных подзаборных сношений, меня изводил этот всепоглощающий рыбий запах, но когда она настаивала, я не мог ей отказать, скорее всего, из-за чувства виновности за тот, первый раз, когда я так незаслуженно ее обидел.
Несмотря на всю сексуальную раскованность и постоянно сжигающее Ли желание, я был уверен в ее верности и в этом я не ошибался. Ли знала, что в случае измены, я не задумываясь
* * *
Мы вышли в фойе. У гардероба немногочисленные джентльмены одевали своих дам, вечер закончился. К Ли подошел карлик в черной кожаной куртке и такой же кожаной шляпе с лихо заломленными полями. У него было желтое сморщенное старческое личико и точно такой же, как у меня галстук от Диора. По глубокому синему, вплоть до темного полю, вышитые черным шелком геральдические лилии, память об Атосе, Миледи и славном городе Лилль. Прошлой осенью на толкучке в Одессе я только его и купил. Не торгуясь, я выложил за него три червонца, это был мой утешительный приз за провал вступительных экзаменов в Киевский медицинский институт. Эту растрату я оправдывал тем, что не только мне, но и какому-то одесситу он пришелся по душе в одном из фирменных магазинов Гавра или Марселя и он, ломая все свои коммерческие планы, также выложил за него всю заработанную за рейс мизерную валюту Советского морехода. Лишь присмотревшись, можно было оценить его неброскую красоту, но его элегантность обращала на себя внимание сразу. Я всегда думал, что другого такого галстука не может быть на всем белом свете. Оказывается, я ошибался – есть, у лилипута величиной с веник, на высоких каблуках ростом чуть выше моего пояса. Его угольно-черные мышиные глазки из-под щетинистых бровей царапая, скользнули по мне и принялись буравить мой галстук.
Карлик поздоровался с Ли, она была с ним знакома, величественно извинился передо мной, и отвел ее в сторону. Карликом просто так, без причины не станешь, каждый карлик наказание за окаянства одного из родителей, механически отметил я про себя. К ним вихляющей походкой подошел расфранченный молодчик в отлично сшитом черном костюме с искусственно приподнятыми плечами, белой сорочке с пышным жабо и брошью вместо галстука. Лет тридцати, его противоестественно белое, очевидно, напудренное лицо с темными кругами под глазами и ярко-красными губами пятном белело в тускло освещенном фойе. Он был воплощением жеманства и какой-то бесстыдной чувственности, то и дело пожимал плечами с излишней аффектацией артистически всплескивая руками с длинными холенными пальцами. Кокетничая с Ли, он играл глазами, сверкая по сторонам большими влажными белками, потряхивая жидкими локонами завитых черных волос, натуральный артист балета. Рядом стоял карлик и еще один, ничем не примечательный молодой человек лет двадцати пяти в безукоризненной серой английской тройке.
Ли уже дважды отрицательно покачала головой и повернулась, чтобы вернуться ко мне, но франт с брошкой впился ей в руку. Его белое лицо сделалось злым, множество глубоких морщин прорезало грим клоуна. Он взял ее за плечо, притянул к себе и стал что-то быстро выговаривать ей на ухо. Ли вырвалась и шагнула ко мне, но за другую руку ее схватил карла, в его писклявом голосе зазвучали угрожающие ноты. Третий тип из их компании быстро пошел к выходу, он то ли не хотел принимать участие в назревавшем скандале, то ли направился за подмогой.
Мне совсем не хотелось в очередной раз вступать в конфликт с приятелями Ли, но дальше бездействовать я не мог, пришло время вмешаться. Я подошел к ним и тут, обернувшись ко мне, карлик с ходу ударил меня ножом в живот. Лишь на миг сверкнул передо мной клинок и чисто инстинктивно я парировал удар, но нож, проткнув пачку десятирублевок в кармане брюк, глубоко вошел в правое бедро. Чуть выше и он всадил бы мне нож в живот, чуть левее и я бы лишился половых органов. Какой, к черту вздор, чуть-чуть – не считается!
Карлик стремглав припустился к выходу, потешно засеменив короткими ножками. Я почти догнал его в прыжке, метя ногой выше поясницы, этот удар сломал бы ему позвоночник, но бог его миловал. Раненая нога подвела, и я упал почти на шпагат, вскочил и все равно догнал бы этого гнома, но третий в серой тройке щелчком метнул мне в глаза лезвие безопасной бритвы. Он сделал это настолько мастерски, что я даже не сообразил, что произошло, лишь чудом механически уклонился от звонкого дребезжания, но эта чиночка, рассекла мне переносицу и вонзилась в бровь. Я смахнул ее и этим еще больше расширил рану. Кровь залила глаза, но я успел заметить, как вся их тройка дунула вниз по ступенькам к выходу на улицу. Я бросился за ними, но Ли повисла у меня на шее.
– Не надо, Андрюша, прошу тебя, успокойся! Они на машине, а сколько их там я не знаю. Уходим отсюда скорее, пока ментура не приехала, ее точно уже вызвали.
Кровь, стекая по ноге, противно чавкала в ботинке. Странное зрелище я представлял, стоя в распахнутом
* * *
Из серебристой сафьяновой сумочки, висевшей на плече, она достала коричневую пластиковую пачку «Philip Morris», щелкнул золотой «Ronson», все это было дефицит в дефиците. То, что она взволнована, выдала ее вторая затяжка, половина сигареты на глазах превратилась в светло-серый пепел.
– И, сколько ты денег урыл на эти цветы? – глядя в окно, с холодным неодобрением спросила она. – А знаешь, что у нее даже трусов незаштопанных нет? Ты-то, хоть представляешь, как ей стыдно?!
– Знаю… И, представляю. Когда смогу, сам заработаю ей на трусы и не только… Я хочу дать Ли другую жизнь, только у меня нет пока такой возможности. Но сначала я хочу показать ей ее будущее, мне надо научить ее мечтать. А, что касается трусов, то на деньги родителей, рука не поднимается ей что-то купить. Вот, только эти цветы, розы – они же из лета… Уверен, они ей нужнее паршивых трусов! И вообще, брось ты о деньгах, когда речь заходит о деньгах, дружба дешевеет.
– Если б она тебя так не любила, ты бы уже давно вылетел отсюда, как пух! – с неожиданной злостью на одном дыхании выдала мне она, – Оставь ты ее уже, не будет вам вместе дороги. Сердцем чую, сам пропадешь и ее загубишь. У тебя есть будущее, а с ней у тебя нет ни одного шанса, – она в последний раз затянулась и с досадой швырнула окурок в сторону урны. Он ударился о ее край, и ярко-красные искры рассыпались вокруг, на миг осветив темный закуток фойе, рябой битум пола и саму урну. Не попала, размышляя о том, что она мне сказала, констатировал я.
– Чтобы ты знал! – проговорила вдруг Таня с изумившей меня силой, – Среди нас живут ангелы, выдавая себя за людей. Ли – лучшая из них, – голос ее дрогнул, она глубоко вдохнула и тихо закончила. – Если ты ее обидишь, тебя не станет.
Таня так и не вернулась за стол, ушла ни с кем не простившись, бросив мне напоследок, – Видеть тебя не могу!
В ее глазах я увидел себя, мне знаком был этот взгляд. Только однажды я видел нечто подобное у девочки безнадежно влюбленной в меня в первом классе.
Я направился в зал и при входе лицом к лицу столкнулся с Галей Королевой. Она, как всегда шла с высоко вскинутой головой. На груди ее безупречно сидящего темно-синего блейзера, высоко, со стороны сердца яркими электрическими бликами сверкала великолепная бриллиантовая брошь в виде тюльпана. Узнав меня, она решительно шагнула ко мне и, задыхаясь от ненависти, звенящим шепотом выговорила мне на ухо:
– А знаешь, сколько до тебя, твою Ли-блядь имели? Ее имели все, кроме ленивых! Знаешь, кому она только не давала?… – не смыкая губ, она словно отгрызала каждое брошенное мне слово. Ее острые зубы были оскалены, как у маленького разъяренного зверька.
– Не знаю, и знать не хочу. Она делала то, что хотела. Она чиста передо мной и всеми вами. Еще раз кто-то напомнит мне об этом, я ему язык вымою, с мылом. После этого он долго будет кашлять. Вот тебе мое железное слово!
* * *
В тот вечер мы долго не могли расстаться, стояли на верхней площадке в подъезде, где жила Ли и говорили не замолкая обо всем.
– Таня сказала, что у тебя лицо сумасшедшего и люди тебя боятся. Не обижайся, она имела в виду, что ты все время о чем-то думаешь, поэтому у тебя такой отсутствующий взгляд… Просто она хочет, чтобы я с тобой больше не встречалась.
А я ей говорю, что лучше тебя нет во всем мире и мы с тобой вместе навсегда, как два крыла. И, знаешь, она мне поверила и так расстроилась…
– Ты хорошо сказала. Умеешь… Этого у тебя не отнять. Не знаю, что еще к этому можно присовокупить. Прости, шучу. У тебя большое сердце. Позволь, в знак признательности поцеловать твою руку. Ли положила розы на бетонный пол площадки, стала передо мной на колени, рывком оторвала нижнюю пуговицу пальто, медленно расстегнула молнию на ширинке. Я, примерно, знал, что она хочет.
Она достала мой мягкий член, обнажила головку и, глядя мне в глаза долгим, исполненным значения взглядом, исключительно медленно облизала ее своим острым розовым языком, глубоко вобрала в рот и стала сосать. В это время открылась дверь и на лестничную площадку энергичным строевым шагом вышла ее подъездная соседка с полным мусорным ведром и головою в алюминиевых бигудях. Увидев перед собой нашу скульптурную группу, она замерла, и чуть ли ни минуту оторопело нас рассматривала, непроизвольно растопырив руки, словно собиралась словить невидимую курицу, и лишь разобравшись во всем, юркнула обратно, к родным кастрюлям, на кухню. Ли не обратила на нее внимания, зажмурив глаза, с непонятной для меня страстью она крепко обнимала мои бедра, не останавливаясь, продолжала свою затянувшуюся до боли упоительную ласку. Я никак не мог сосредоточиться и вдруг кончил, с такой колоссальной силой и потрясающим спазмом. Будто отдал всего себя. Вместе с извергнутым, спинным и головным мозгом – ей! Она проглотила.
– Э-т-то было, необыкновенно… Спасибо, я так тебе благодарен…– промямлил я. То, что она сделала, никогда не приходило мне в голову, я был растроган, но еще более обескуражен.
Ли строго посмотрела мне в глаза, – Бога благодари. Бог в тебе есть и, если я в тебе ошиблась, если ты не тот, за кого я тебя приняла, ты сам ему ответишь – за всю мазуту!
А я тебя люблю и не стыжусь ничего. Нет для меня в тебе ничего противного, потому что ты – это я, мы с тобой – одно целое!
Минет? Мне не понятен был его смысл. Он для меня был противоестественен, он был ни к чему. Я знал, что Ли сделает для меня все, что я ни пожелаю, но ничего подобного я не хотел, наверное, не дорос.
Я все же настоял, и мы перешли в другой подъезд.
– Еще не разу я не писал тебе писем, эту ошибку надо исправить. Скоро ты получишь от меня письмо. Я напишу его тебе жемчужно-белыми чернилами по белому листу, белым по белому. Я знаю, ты сумеешь прочесть, – говорил я, а она слушала зелеными глазами.
– Ты напишешь в нем обо мне?
– А разве можно писать о ком-то еще? Тебе известно, о чем я напишу, я напишу о том, насколько ты дорога мне. В этом письме будет тебе мое наставление, я научу тебя летать. Мы с тобой улетим отсюда вдвоем, чтобы никогда не вернуться. Весь Мир будет наш.
Жди моего письма! Белым по Белому.
* * *
Неожиданно мне показалось, что я и Ли не одни. С нами был кто-то третий. Здесь, на безлюдном пляже с нами вместе, третьим, присутствовал Шелли, Перси Биши Шелли. Перси, он был с нами.Ему было жарко в его черной бархатной блузе, на тонкой цепочке часы с брелоками, один из них в виде серебряного якоря – символ верности. Свободно отложенный ворот белоснежной сорочки слепит глаза. Зачем он сегодня так нарочито оделся? Чернее черного, белее белого? Черное и белое, и эти часы, к чему все это?
Странная «Философия», стихи любви и восторга, перелитые в незабываемо пьянящие строки, ритмы и образы. Да разве может поэт и философ, а это почти всегда одно и то же, смотреть на наш мир трезвыми глазами?
– Я живу в стране, над которой проплывают самые красивые в мире облака, – глядя в небо, задумчиво проговорила Ли, ее голова лежала у меня на плече. – А больше в ней нет ничего хорошего…
– Ты ошибаешься, – возразил я. Живая, нервная вода Реки непривычно будоражила меня. Может, за зиму я от нее отвык? – В ней много хорошего и, прежде всего, это ты, моя Царица. Ты, для меня целая страна, со своим народом, историей, настоящим и будущим. И ты одна царствуешь в ней, – я наклонился и нежно поцеловал ее в губы, – При всей своей необъятности, мир вокруг нас не так уж велик. Вот, посмотри, он замыкается на верхушках верб, ограничивается блеском воды, теряется в зарослях трав.
Но, это так, упрощенно… Для некоторых, их немного, мир измеряется вглубь. Для них даже воздух звенит гармонией беспредельного многомерного пространства. Этот звон колоколов с ними всегда. Тот, кто слышит этот звон, способен видеть сквозь стены, замечать и понимать невидимое. Создатель дал ему возможность заглянуть в тайные глубины души для того, чтобы показать миру суть жизни человека.
Ли стремительно поднялась, села рядом со мной, жадно, со смутившей меня сосредоточенностью заглянула мне сверху в глаза, – А, дальше?! Что, ты видишь дальше, Андрюша? Ведь я знаю, ты сам говорил, тебе дано приоткрывать двери будущего. Как будет у нас с тобой? Скажи, Андрюшенька?…
– Где-то там, далеко, за Рекою и Морем нас ждут зеленые поля травы. Нас ожидает живая трава высотою, вот с эти деревья. Там будет наш дом.
* * *
Но тут в дело вмешался случай. Случайность. Самое страшное в жизни это пересечение двух случайностей. Пока я брал пиво и чебуреки, а Софа рассказывала мне об очередной хохме, случившейся с одним из здешних забулдыг, Ли у одного из столов успела выпить стакан водки. Я поздно это заметил и подошел, чтобы ее увести, но ее не отпускали.
Я вспыхнул от неожиданной обиды и первый раз в жизни не нашел, что ответить, только стоял и смотрел на нее во все глаза. Я искал и не мог встретить ее взгляд, хотя и она тоже, не отрываясь, вовсю смотрела на меня, снизу вверх, с его колен.
Бородатый немой, просунув свои руки ей под мышки, облапил ее за две груди, затем поставил ее на ноги, не спеша поднялся, как-то по-хозяйски отряхнул руки и неожиданно толкнул меня в грудь. Я чуть было не упал, попятился, но все же устоял на ногах. Он хотел толкнуть меня еще сильнее, но я перехватил его руку и отработанным приемом двумя руками резко вывернул ему кисть, громко хрустнули сломанные кости запястья. Он взвыл каким-то нутряным воем.
Разом несколько из их компании бросились на меня. Одного я успел ударить левой, целился в челюсть, но он отклонился и я попал в шею. Удар получился не резкий, скорее толчок, но довольно сильный и он опрокинулся на стол. Вся их компания принялась беспорядочно месить воздух вокруг меня, я пока удачно уклонялся, а сзади кого-то из них уже били с соседнего стола, который они перевернули.
Мгновенно в действие включились все первобытные инстинкты кулачного боя. Вокруг все смешалось, я несколько раз ударил ногой. С трудом удавалось выделять и удерживать в поле зрения немых. Одного из них я толкнул, а другого, кинувшегося на меня, поймав за руку, протянул по той же траектории и, сбив подсечкой, швырнул, словно мешок с отрубями в направлении торчавших во все стороны острых ножек перевернутых стульев.
В групповой драке спасает только непрерывное движение. Перемещение в самых неожиданных направлениях, это правило выручало не раз, но здесь слишком тесно и все незнакомые, не поймешь, кто за кого и от кого можно получить нож в спину или в бок. Поэтому, прежде всего, я растолкал окружающих, обеспечив обзор на все триста шестьдесят градусов, но этим открыл себя для нападения со всех сторон. Это была моя ошибка.
Я искал и нигде не находил Ли. Автоматически пригнул голову и рядом на стене на сотни мелких брызг разлетелся, как из пушки выстрелянный неизвестно кем брошенный пивной бокал. Дрались уже все кто был в зале, все со всеми и каждый за себя, один Бог был против всех. Как при вспышках блица мелькают отдельные люди и целые группы, окровавленные, искаженные криком и животной злобой лица, руки. Многие уже возятся на полу в партере, среди завалов из стульев и столов в лужах вина и крови. Двое сцепились и свалились на стол, рахитические ножки которого разогнулись под ними во все четыре стороны.
Огромный рыжий громила из компании немых возник передо мной с занесенным металлическим стулом. Рыжим не видать царствия небесного мелькнула у меня мысль, как он с сокрушительной силой обрушил стул на меня. Если б я не успел отклониться, этот удар не просто бы развалил мне голову, а точно вогнал бы меня в землю. Меня умиляет подобная пещерная ненависть к совершенно незнакомому человеку.
Он по инерции шагнул мимо меня и пока снова поднимал стул с загнутыми в одну сторону ножками, чтобы окончательно пригвоздить меня к полу, я сместился, пропуская его мимо себя справа и, до боли сжав кулак, от левого плеча заваливаясь корпусом вправо, представив, что бью молотом, с поворота хлопнул рыжего за ухо. В этот удар я вложил всю массу своего тела и сполна вернул ему его ненависть. Он рухнул на пол тяжело, как шкаф.
После такого удара, если и поднимется, то не скоро успел подумать я, как сзади у меня на плечах повис их заводила в красной рубашке. Я закрутился на месте, пытаясь его сбросить, но он крепко обхватил меня сзади за шею, зажал в «двойной нельсон» и стал душить. Я тщетно пытался разорвать или хотя бы ослабить захват.
И тут передо мной вынырнул немой с черными слипшимися волосами, из его раззявленного, перекошенного злобой рта звучал непрерывный крик на каких-то, то появляющихся, улавливаемых ухом, то исчезающих тонах. Он ударил меня в лицо горлышком разбитой бутылки, «дал понюхать розочку»…
Уклониться я не мог, слишком крепко обнимал меня мой заплечный друг, рефлекторно успел отвести эти внезапно мелькнувшие перед глазами острия правой рукой. Пронизывающая боль от сотни порезов разорвала ладонь. Сгруппировавшись, присел и перебросил, висевшего на мне сзади немого через голову. Но быстро подняться так и не успел. Кто-то сбоку разбил у меня на голове бокал. Черные кляксы лопаются перед глазами, кровь залила глаза, как я их не вытирал, видимость не улучшалась, предметы двоились и плыли, как в тумане. Все, теперь я не боец, надо поскорей отсюда выбираться! Подхватив с пола стул, поймал между его ножек какого-то толстяка и двинул его впереди себя, как таран на выход, к дверям. Там был затор, мы забуксовали. Со всех сторон сыпались удары, но боли я не чувствовал, она перестала меня интересовать. Больше всего на свете я хотел одного, чтобы все это поскорее кончилось, и, наконец, я получил свой удар, неизвестно от кого, из искривленного пространства, в нос. Свет потух, стало тихо, все опрокинулось в темноту.
Теряя сознание, уже почти присев на подогнувшихся ногах я из последних сил рванулся вперед. Мы с толстяком любителем пива, вывалились на улицу. Не оборачиваясь, он бросился наутек, а я поднял с земли мятую газету и прижал ее к ране на голове, кровь покатилась медленнее.
Асфальт поползл из-под ног. Я прислонился спиной к стене «Чебуречной», последним проблеском сознания почти автоматически отметил, что стена держалась непрочно, вначале зашаталась, потом подалась назад, я не устоял и сел на землю. Ткань действительности поплыла и разорвалась перед моими глазами, я потерял сознание. Вырываясь из вязкой темноты к свету, среди дикого рева, пронзительных вскриков, обрывков чудовищной ругани и треска разрушаемой мебели, звона бьющегося стекла и глухих ударов в человеческое тело ко мне донесся крик Клани: «Ли грохнули! Тушисвет, ну помоги ты ей отсюда выбраться!»
От имени Ли меня передернуло. Я поднялся, сделал шаг, но асфальт передо мной пошел волнами, я чуть не упал на спину и снова прислонился к стене «Чебуречной». Вдруг передо мной появилась Ли. Одного рукава платья у нее не было, от другого висели какие-то клочья. Белые волосы у виска были в крови. Я отвернулся и пошел вниз по улице.
– Андрей, постой! – она догнала меня, схватила за руку. Я с трудом освободился, испачкав ее своей кровью.
– Прости, Андрюха! Если ты не простишь, я умру. Прости! – отрывисто вскрикнула она мне вслед.
– Не подходи ко мне, слышишь, – с поразившей меня ненавистью раздельно сказал я. – Знать тебя не желаю. Все! Я вычеркнул тебя из списка живых. Исчезни из моей жизни, навсегда! – и пошел по улице, вниз к Проспекту, прижимая к голове жамканную газету.
* * *
Не помню как, но мучительно долго, словно совершал заплыв в масле я добирался до травматологического пункта пятой городской больницы. Здесь мне зашили рану на голове, правую кисть наскоро обработали и перевязали. Надо сшивать сухожилия. Операция будет утром, сейчас дежурным хирургам некогда, много другой, неотложной работы. Рядом ходит, приплясывая и распевая песню, пьяная в три женских половых органа санитарка. Белый халат сзади в желтых разводах не засохшей мочи. Поет она все время одно и то же.
Арбуз – дыня,
Арбуз – дыня…
– Где-то выдать, побоище идеть, – ни к кому не обращаясь, радостно сообщает она. – Бач, этому на маковке вышивку роблять и в рыанимацию зараз рудого повэзлы, нияк не откачають, а в неурохерургии якийсь дивчыни голову пылять. Такэ вжэ, чорты шо… Ну нэ можуть в нас люды отдыхать, як мы, к примеру! Так, Олег Батькович? – спрашивает она у пыхтящего над моей головой хирурга. Тот только хмыкнул, дыхнув на меня самогонным перегаром. На нем была маска, поэтому лица его я так никогда и не узнал. Значение происходящего лишь смутно отражалось где-то в далеком, сумеречном углу моего сознания. Я сидел бесчувственный ко всему, что происходило вокруг, у меня не было ни сил, ни желания жить.
– Олег Батькович, та вышей ты ему на тыкве серп и молот, або «Слава КПСС», – не унимается санитарка, – Нехай будет наглядна агитация за нашу распрекрасную жизнь, земля ей колом!
* * *
Два года я не был в «Чебуречной». Даже когда проезжал мимо в троллейбусе отворачивался, чтобы не смотреть в ту сторону. Каждый живет по своим законам и имеет свой кодекс чести. Не имеет значения, что это была формальная измена, важен сам факт измены. Вначале было тяжело, не передать, как. Была мысль, зачеркнуть все пулей, раз – и память и мозги вдрызг, но любопытство посмотреть, что будет дальше, перевесило. Долго незаживающая рана на ладони, выбритая голова с причудливой вышивкой, успешно проваленные экзамены летней сессии и объяснение с деканом помогли мне себя пересилить. И, чтобы окончательно не сломаться, я собрал волю в кулак и вытеснил все случившееся из своего сознания. Я приказал себе: «Ничего не было, а если и было, то не со мной». Время показало, как сильно я ее любил, но юношеский максимализм победил. Я запретил себе и, никогда больше не вспоминал о Ли.
Чтобы преодолевать дороги жизни есть колеса или крылья, чтобы преодолеть годы существует память. Как парадоксально иногда переплетаются судьбы людей и их поступки. Сберечь любовь труднее, чем ее найти. Задушить любовь сразу невозможно, это мучительно долгий процесс. Я сам выбрал свой путь и был непоколебимо уверен в правильности своего решения. Преобладающей чертой моего характера является верность, но, чтобы уберечь свой разум от неотвратимого разрушения, я расстался с самым близким мне человеком. На удивление, расставшись со своей любимой, несмотря на глубокую тоску, я в то же время испытывал странное чувство освобождения, хотя мое прошлое, мои зеленоглазые дни зияли передо мной пустотой. И порой, у меня возникало гнетущее ощущение того, что меня обворовали, с моей помощью у меня украли мою страсть, мою любовь к жизни.
За это время много воды утекло из Реки в Гнилое море. На воде не сохраняется след, лишь тоска и любовь остаются в памяти, а память дана человеку Небом в наказание за его деяния. Сменилось наше институтское начальство. Ректора посадили за взятки, разлучили бедняжку с его возлюбленным декан
