Муки бесплодия

Пётр Лебедь, ремонтируя фрезерный станок, думал, в общем-то, об отвлеченном деле. \»Как там Ниночка, Лебёдушка моя? — улыбался он про себя, вспоминая свою жену. — Уже, наверное, ждёт меня с ужином, вздыхает, озорно приговаривая: \»Лебедь мой где? Нет его пока, не летит он ко мне, на работе\».

Пётр Лебедь человеком был весьма простым, трудолюбивым, добрым и отзывчивым. Родом он из казаков, родился в Сибири. После армии сразу же устроился на приборостроительный завод по специальности слесаря-наладчика.

— Вот и всё, — спокойно произнёс он, сноровисто затягивая накидным ключом последнюю незакрученную гайку на фрезерном станке. — Теперь, поверьте мне, агрегат ваш будет работать как часы, — похвалился он весело.

Пожилой фрезеровщик, чей станок чинил Пётр, довольно улыбнулся:

— Здорово управляешься, ладный ты парень, Петька, ей-богу. Учиться-то не думаешь, мастером или инженером стать не мечтаешь?

— Пока что нет, — смутился Пётр. — Пока лишь о жене своей думаю, — пошутил он.

— Ну-ну, правильно делаешь, парень, — насмешливо отозвался пожилой фрезеровщик. — Детишек-то пока ведь и не завёл… — напомнил он неудачно.

Пётр покраснел чрезвычайно. Собственное потомство — самая больная для него тема. Вот всё у него в жизни вроде складывалось неплохо, а с этим делом как-то пока не ладилось.

— Успею ещё, — ответил Пётр, вяло улыбнувшись, и, посмотрев на часы, начал собирать свой рабочий инструмент.

— Ну, это ты тоже правильно делаешь, — виновато сказал пожилой фрезеровщик, осознав, что насчёт детишек ляпнул совсем некстати.

По окончанию рабочего дня Лебедь поспешил домой. Супруга его, Нина Фёдоровна, кою он от производного звучания своей красивой фамилии ласково именовал Лебёдушкой, несомненно заждалась его.

Женился Пётр не поздно и не рано — к своему двадцати пятилетию. Долго искал ту, которая была бы всем хороша для него, хотя, в общем-то, особо привередливым в чём-то он отродясь замечен не был. После свадьбы жили душа в душу, и так длилось вот уже шесть лет. Одно лишь омрачало их завидное сожительство — никак не удавалось завести ребёнка. И непонятно было, в ком же именно была вина: он — здоров и актив, как вулкан, а она — здоровее и активнее его. Врачи об этом досадном случае вообще говорили непонятное, хотя и не обнадёживали.

Придя с работы домой, Пётр застал свою супругу в необычном возбуждении духа. Она ходила вокруг кровати, которую зачем-то выкатила на середину комнаты, и, бормоча что-то непонятное, улыбалась до самых ушей, будто выиграла в лотерею автомобиль и сразу же превратилась в тихую сумасшедшую.

— Здравствуй, Лебёдушка, — растянулся Пётр, как только снял с себя обувь. — Чего это ты так лыбишься, расскажешь?..

— Нет, не расскажу, — довольно и кокетливо заюлила супруга и бросилась на шею мужа. — Догадайся сам, Петенька, и с первого раза, пожалуйста, — прошептала она, уже жарко целуя его уста.

Пётр озадачился. Человек он был прямой, так что любые загадки угнетали его. Нет, ему, конечно, видя выкаченную на середину комнаты кровать, сразу взбрело в голову что ответить. Но он, будучи человеком добрым и заботливым, не мог позволить себе хоть как-то неприятно тронуть чувства своей дорогой второй половины, давно, как и он, безутешно маявшейся своей бесплодностью.

— Ты, наверное, просто радуешься моему приходу?.. — начал было заходить издалека Пётра, но супруга его вдруг звонко хихикнула, выпалив с невыносимым придыханием:

— У меня, кажется, что-то происходит. Задержка у меня, понимаешь?!

Пётр, предчувствуя, что безумная радость мнительной супруги может лопнуть как мыльный пузырь и тем ввести её в транс критической меланхолии, чуть покраснел и осторожно сказал:

— Ну, мало ли задержек у нас было… Чего это ты всему такое значение придаешь… Давай-ка лучше ужинать, Лебёдушка, — жрать ведь хочу как волк!..

— Ну вот, — вздохнула она, — всё у тебя на уме одна только еда, вечно ты голоден как волк. — Потом она понятливо улыбнулась и мило добавила: — Ладно уж, пошли на кухню, накормлю тебя, горе моё луковое.

После ужина разговор о состоянии Нины продолжился. Он был лишь как бы переведен на другие рельсы.

— Ты знаешь, Петенька, мне одну волшебную бабушку посоветовали… — говорила супруга боязливо-уважительным тоном. — Она всё-всё-всё знает, сразу может сказать, что у кого было и будет.

Пётр тяжко вздохнул. Ох, не нравилось ему ходить по каким-то волшебным бабкам, не верил он во всякую чертовщину. Столько их уже обошли, а результат — ноль с большой дыркой!

— Хорошо, давай к ней съездим, — благодушно согласился он, поняв, что какой-либо скепсис в отношении маломальского шанса завести ребёнка может смертельно ранить душу его Лебёдушки.

— Когда? — тут же прицепилась супруга.

— Не знаю, — честно сказал Пётр, пожав плечами. — Хоть когда…

Она тут же просияла и от непонятной радости аж в ладоши захлопала. Потом бросилась с кухни, где-то что-то подобрала и, вернувшись, показала нечто, отчего у Петра вылезла снисходительная ухмылка.

— Здорово, — сказал он грустно, вновь тяжко вздохнув.

Она ему показывала заполненную водой трёхлитровую банку, в которой на дне толстым слоем лежали чаинки, а поверху, на мутной жидкости, плавали две мёртвые мыши. Пётр сразу догадался, что вся эта мерзость относится к какой-либо атрибутике плодовитости, сотворённой по наущению какой-либо волшебной бабки.

— Господи, Лебёдушка, зачем ты мышей-то утопила? И где ты их только взяла?! Неужели сама ловила?.. — пошутил он невесело.

— В общем, — затараторила супруга, — нам с тобой, Петенька, надо всю эту банку выпить, потом лечь на кровать и заняться любовью. Результат будет стопроцентным, и даже сказали — мальчики обычно получаются.

— А почему не девочки? — переспросил он живо, поняв, что любой разговор автоматически отдалит его от колдовской процедуры выцеживания мерзкой банки.

Она довольно хихикнула. Ему всегда, знала она, больше хотелось дочку. Вот такой у неё муж. Всем мужикам хочется сына, а ему, видите ли, дочку подавай.

— И девочка, конечно, может получиться, — немедленно заверила она.

— Двойняшки, что ли? — не понял он.

— Может, и двойняшки, — вновь довольно хихикнула она.

— Красивые?

— Конечно.

— А кто красивее будет, не сказали?

— Нет, не сказали. Ну, в общем, хватит разговорчиков, Петенька, давай же пей. Половину — ты, а остальное — я.

— Я полтора литра не выпью… — всхлипнул он жалобно. — Это же не пиво и даже не лимонад!..

— Выпьешь, золотце моё, постараешься ради меня, себя и нашей дочки.

— А мышей жрать не надо будет? — опасливо уточнил он.

— Нет, — засмеялась она взахлёб.

— Послушай, а на хрена нам этим заниматься? Ты же сама сказала, что у тебя задержка…

— Верно, задержка. Но я сегодня ходила к врачу, и он мне ничего толком не сказал.

— Зато тебе какая-то бабка много чего сказала! — напомнил он недовольно. — Господи, зачем верить бредятине одряхлевших женщин?!..

— Она мне пока что ничего толком и не сказала, — вдруг горько заплакала Нина. — Всего лишь дала какой-то старый русский рецепт…

— И ты теперь ухватилась за него, как утопающая за соломинку! — безжалостно выпалил Пётр. Но, оценив, как горько, безутешно рыдает его дорогая Лебёдушка, он всё же взял злосчастную трёхлитровую банку и, начав выуживать из неё двух плавающих там дохлых мышей, сказал: — В принципе, ты у меня молодец. Прости меня, Лебёдушка моя… Я ведь, в отличие от тебя, давно уже потерял всякую надежду…

— Мышей нельзя доставать из банки, пей прямо с ними, — сказала она и бросилась на шею мужа, чтобы рыдать теперь у него на груди.

Пить эту гадость было не так уж трудно. Плавающие в ней дохлые мыши приставали к губам и носу, но полтора литра воды спокойно уместились в желудке. И когда вся эта невыносимая процедура закончилась, остался невесть откуда взявшийся привкус мяты.

— Теперь ты, — сказал Пётр, облизывая свои мятные губы и подавая полупустую банку супруге.

— Не было ли слишком противно? — уточнила она, беря банку слегка дрожащими руками и при этом страшно морщась. — Сказали, что если кого-нибудь вырвет, то всё надо будет собрать и съесть…

— Ну, уж конечно, — хмыкнул весело Пётр. — По-моему, ты окончательно спятила.

Нина, уподобляясь своему терпеливому мужу, начала пить глубокими глотками. Но вскоре покраснела чрезвычайно и, выронив из рук банку, начала изливаться рвотой. На неё так подействовали пристающие к губам и носу дохлые мыши.

— Понимаю, — сочувственно посмеялся Пётр.

Нина, как только закончила рвать, уставилась на банку, которую она выронила из рук и невольно пролила до дна. Потом, растерянно посмотрев на мужа, принялась собирать свою рвоту. Ясно было, что она намеревалась выполнить старый русский обычай до конца.

— Ну уж нет, — категорично сказал Пётр и, взяв свою супругу в охапку, понёс на кровать. Раздевая её, он прошептал ей на ушко: — Будет с тебя, Лёбёдушка моя. Мы оба с тобой достаточно выпили этой колдовской гадости, так что осталось только нормально трахнуться. — Затем он сам разделся и, троекратно перекрестив себя, супругу и кровать, занялся, собственно говоря, настоящим делом.

Когда он влился в неё, она, заливаясь слезами от счастья, прошептала:

— Ты меня очень любишь, Петенька. Сказали, что без любви никогда ничего не получится.

— Люблю, люблю, очень люблю, Лебёдушка моя, тут и к бабке ходить не надо! — прошептал он в ответ.