Между «днем» и «ночью»

С работы, утомленный, съел то, что полагалось съесть по смиреной халатности от второго брака жены. Ровным счетом: перекусил с утра, перехватил на работе и теперь, лежа на изнеженном в скомканных простынях, подушках и поте, диване, страждущим желудком дожидался прихода супруги.
Вечер начинал раскидывать свою тенистую, податливую крону, из последних сил искрилось солнце. Давным-давно, тетя Таня говорила, что вечером творятся чудеса, что самое прекрасное время на свете наступает между днем и ночью, говорила что-то про фей, принцев, про сказки, потом допивала самогон и уходила с отцом спать. Вечером. Чуть позже учитель в сельской школе не отпускал их вечером домой, заставляя вскапывать свой огород. А еще через некоторое время он, приобняв влажной рукой ее бедра, лежал нараспашку в оживленных сумерках высокой травы и, щурясь от лучей заходящего солнца, говорил ей, что-то про фей, про принцев, про сказки. Тогда он уходил на фронт. Там были смерть, сплошь — канонада орудий и черствые бисквиты, чуть вкуснее того завтрака, который приготовила сегодня его жена. Как он не любит жену!
Он поднялся с дивана, взял папиросы со стола и вышел на балкон.
Вечер, вяло поигрывая лучами солнца, заставлял приплясывать тень, давая ей передышку лишь в пересохших скважинах подъездов, зашторенных окнах и под колпаком беседки, где дворовые старожилы из старушек вели громкие беседы о быте, о юности, о соседе сверху и о… тсс!…
Отступая с балкона, — накурившись, проголодался еще больше, заболел желудок, закружилась голова — заметил странную особенность – Сциллы (так он про себя, а иногда и вслух называл старуху, живущую на соседнем балконе) не было на своем месте. На балконе рядом с кормушкой для птиц, стояло кресло, лежал косматый, грязный плед, а Сциллы не было. «Не дыми, аспид. Птички так и дохнут – надышал! – сказала Сцилла. – Еврей безбожный!». «Сцилла», — ответил он. «Эт мы еще посмотрим!» – прожевала Сцилла в глухой усмешке и покинула балкон.
— Сцилла, — повторил он, сплевывая, как ему казалось, в пустоту вчерашней ночи.
Звонил телефон. Снял трубку, алло, услышал неровное гудение линии, алло, алло! кто это?! – связь оборвалась решительными, тихими гудками. Пахнуло сквозняком и чьей-то умеренной бранью. Сел в кресло напротив окна, повалил взгляд к сереющему небу и закрыл глаза.
Расслабились онемевшие за долгий рабочий день, мышцы, будто сдались, будто из последних сил тянули. Перестала елозить голова, отошел, окончательно опустевший от боли желудок.
Он почувствовал, как кожу покрывает густым, эфемерным веществом, будто его тело обмазывают легким слоем грязи. Это вечер, подумал он, подобным образом он готовит нас принять темноту, успокаивает, согревает, точно заботливая мать. Она была у него в детстве, еще до тети Тани и фей вперемешку с самогоном. Она приходила домой поздним вечером, измаявшаяся, худая, холодный, сухой поцелуй, — спокойной ночи, сынок, — а иногда ложилась рядом и засыпала, и плакала во сне. А он лежал, накрытый объятиями, слушал, как, всхлипывая, источает слезы холодное тело женщины, и молчал. Он редко разговаривал, считая слова лишней тратой времени. Зачем? Ведь одним своим незначительным движением мы способны покорить мир.
Он искренне в это верил.
Эта уверенность пришла к нему еще на фронте и попросила прикурить. Он лежал в госпитале, глядел в безупречно серый, безупречно грязный потолок, думал о чем-то ином, выходящим за пределы больницы и войны. Он покачал головой – единственное действие, на которое был способен после ранения. Медсестра одернула белый, потрепанный, похожий на рабочее одеяние святого, халат, присела на край койки и снова попросила прикурить. И тогда он сделал то движение, на которое, по словам врача, был неспособен еще долгое время – он попробовал дотянуться до лежащей на тумбочке зажигалки, чтобы оживить сигарету своей будущей жены.
Сцилла часто тревожила их ветхий, расстроенный брак. По праву «хозяйки помещения» заходила к ним домой «на чай», скрипела, что переделать в обстановке, что надо бы расходовать поменьше электричества, что «не дай Бог» им завести кота. Сцилла сметала мусор на их балкон, будила посреди ночи тугим постукиванием в стену, причитала с утра в шайке старушек, что ночью ей мешают спать.
Они ненавидели ее. Благодаря Сцилле они стали ненавидеть друг друга.
«Старая, глупая бестия, — сказал он. – Чтоб тебя…». Сцилла скорчила безобразную рожу, сплющила скупой кукиш, и он проснулся.
Вечер постепенно рассасывался, уступая место своей чернокожей спутнице. В воздухе за окном на уровне третьего этажа светилась крошечная фея. В танце, она металась из стороны в сторону, отпуская в густую синеву тонкий, мелодичный звон.
Улыбаясь, он вышел на балкон.
Танцующая вечерняя фея.
Почувствовал, что его уносит каскадом блистающих движений во мглу. Каскадом незначительных движений во мглу… Дрожит мотив, ссорятся в идиллии ноты, переплетаются в различных вариациях воздушного танца, исчезают слова, остается процесс, маленькая фея и его темный силуэт на фоне померкшего неба…
— Все феи – шлюхи, — говорит старуха Сцилла с соседнего балкона. – Мелкие, продажные шлюхи. И сказочник, та же шлюха…
Если бы у него был пистолет… Спокойствие черствой стали, огнедышащая мощь, справедливый и точный выстрел. Перелезть на соседний балкон, захватить вражеский окоп, открыть дверь, войти в комнату, отрезать путь к отступлению…
— С-сцилла, — выдавил он.
Сцилла услышала телефонный звонок, помрачнела и, ничего не ответив, размякла в вечерней жиже за окном.
Он протер глаза и поднял трубку. Она предостерегающе, с опаской подрагивала в руке. «Да, — пересохшим за время сна, голосом, — да, дорогая. Что? Я тебя больше не увижу? Хорошо». Предсмертные гудки телефонной трубки.
— Сцилла, — сказал он, окончательно заблудившись во времени между днем и ночью.
Кострома, 31.01.2006