МАКСИМИЛИАН ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава шестнадцатая. Grand Valse Brilliante

Июль – и уже наступило настоящее лето.
Июль – и уже нельзя запросто выйти из дома без риска погибнуть.
Июль – потому что солнце убивает сразу, наповал.
Июль – и ты чувствуешь себя мертвее мертвого.
Июль – и ты понимаешь, что человек может быть мертв, даже если он не умер.
——
-Анни.
-Да ?
-Ты разлила вино на простыню.
-Плевать.
-Анни, ты любила ?
-В школе. То есть была влюблена.
-Анни.
-Да ?
-Ничего.

——
Июль – и куришь, куришь, куришь. В жару, в духоту. После каждой затяжки тебя прошибает пот.
Июль – и впечатление такое, что сердце скоро выскочит изо рта, потому что оно уже в горле.
-МАМИ!
Июль – и чувствуешь, что сейчас из ушей потекут мозги.

——
-МаксМаксМаксМаксМаксМаксМаксМаксМаксМакс!!!!
-Заткнись!
-Макс, а с кем тебе хорошо, со мной или с Николь ?
-С Сержем.
-Не говори глупостей.
-Ты тоже.
-А почему ты не пьешь ?
-Не хочу.
-Записался в трезвенники ?
-Нет.

——
Июль – и лишь знаешь одно: ТЫ НИКОГДА НЕ СОВЕРШИШЬ САМОУБИЙСТВА.

——
Июль – ровно год назад, в этот день умер в 96-летнем возрасте Айки Шеридан, американский писатель, лауреат Нобелевской премии. Последние 40 лет своей жизни он прожил в нашем Теофиле.

——
Больше всего тебе нравится роман Айки Шеридана “Все то, что не осень”.

——
-Макс.
-Да, Анни ?
-А почему тебя назвали Максимилианом ?
И тут ты подскакиваешь на месте, а потом отвечаешь:
-Моя мама, должно быть очень любила книгу с названием “Все то, что не осень”. Меня только что осенило.
-В жизни не читала такой книги.
-Еще бы. Ты вообще не читаешь книг.
-А мне незачем.
-Вот-вот. У тебя с твоей подругой Николь очень схожие взгляды.
-Ненавижу Николь!
-Неужели ?
-Да.
-Вы очень схожи.
-Черт с ней. Ты лучше скажи, что было в той книге, которая так понравилась рвоей маме ?
-Не знаю, но там главного героя тоже звали Максимилиан.
-Он был похож на тебя ?
-Нет. У него был шрам на лице.
-Какой ужас!
-Конечно.
-А скажи, Макс, тебе лучше со мной или с Николь ?

——
Июль – и ты удивляешься тому, как ты ранше не догадался, что тебя назвали в честь Максимилиана из “Все то, что не осень”!

——
-Макс, а скажи, что делает Николь в постели, чего я не умею ?
-Она не так много говорит.

——
Июль – а как ты хотел познакомиться с Айки Шериданом!
Июль – но все стеснялся, да и рассказы тогда были намного хуже.
Июль – ему бы понравилось.
Июль – но он умер ровно год назад.

——
Июль – и мы провожаем в армию Давида. “Пикассо”. Давид сам побрился и остриг волосы, длинные до плеч. “Чтобы они не прикасались к моим волосам!”
Июль – “кусочек солнца” все время целует его и плачет.
Июль – Рената целует Давида и говорит:
-Давид, не уезжай! Прошу тебя! Я рожу для тебя ребенка. Я уже беременная. Ты ведь знаешь, что я беременна…
Июль – но мы знаем, что Рената не беременна. А вчера Давид съездил кому-то по морде за то, что тот назвал Ренату шизофреничкой.
Давид говорит:
-Мы решили Ренату поместить в больницу, пока я не вернусь из армии. Я буду писать ей туда письма.
-Ты нам тоже пиши,- говорит Серж.
-Хорошо.
-Мы тебе будем писать,- говорит Койтен. Он тоже с нами. Он пришел сюда в “Пикассо”, хотя он и Серж до дих пор не переваривают друг друга. Пару дней назад я сказал и Койтену и Сержу:
-Помирились бы вы, а ? Ведь мне так будет легче. Мое сознание тогда не будет расщепляться, я не буду раздваиваться.
Они отрицательно покачали головой, а Койтен сказал, что расшепление сознания означает шизофрению. Шизофрения у Ренаты, сказал он, а ты пока не шисофреник…
Меня задело его “пока”.
Июль – и Давид решает напиться напоследок, но Серж делает знак бармену Рыжему Анри, и тот в коктейли смешивает очень мало спиртного.

——
Июль – и Вольфганг сообщает нам, что уезжает. И через три дня мы провожаем в аэропорту Вольфа, и он улетает, и мы не будем иметь от него никаких известий.

——
Июль — и Алек написал какую-то статью о физиологии Высшей нервной системы человека, и ему пришло приглашение из США. “Пикассо”. Мы провожаем Алека.
-Я вам всем кое-что привезу,- говорит он.
-Что ?- спрашивает Сеж.
Алек смеется и поправляет очки:
-Не знаю.
-Алек,- говорю я.- А помнишь, как мы мечтали открыть зоопарк или поехать в какую-нибудь африканскую страну изучать животных ?
-Помню.- Алек улыбается.- Макс, я все помню. Как же это можно забыть ?!

——
Июль – и Серж сказал:
-Макс, что-то происходит. С нами что-то происходит.
-Серж, наверное, мы взрослеем.
-Все может быть. Только что-то меняется, я это чувствую. И еще я не понимаю: почему все уходят ?
——
Начало августа – когда Койтен уезжал в Германию – продолжить, свое медицинское образование, проводить его пришел и Серж. Когда прощались, Серж и Койтен обнялись.

——

Начало августа – я получил письмо от Давида. Он просил пойти к нему домой, забрать его рассказы и сжечь.
“Все по-другому. То, что я писал раньше, все ложь. Когда я вернусь с армии (когда это будет!), я больше не буду писать.”
Я пошел. Рената все еще была в больнице. Мне сказали, что скоро ее возьмут домой. Я забрал рассказы Давида.

——
Начало августа –
-Макс, скажи, только честно: тебе хорошо с Анни или со мной ?..

Глава семнадцатая. Теофиль (prelude #5)

Написано американским писателем
Айки Шериданом, в начале июня 1996
года, за месяц до смерти

О, мой Теофиль! Красивое имя, правда ? Его можно произнести и на латинском языке, но на латинском оно звучит слишком по-моцартовски: Амадеус… Я называю город “дорогой Тео” (когда подолгу беседую с ним), и в душе сразу всплывает нечто очень Ван-Гоговское:
Дорогой Тео!
У нас с Гогеном все хорошо.
Только у нас кончились краски.
Пришли нам, пожалуйста, немного
красок…
Теофиль по сравнению с другими столицами город маленький. Население его что-то около полутора миллионов жителей. Он находится в огромной равнинной чаше и окружен высокими холмами, бурыми или красными, которые потом переходят в цепи синих гор, и их зазубрины и острые вершины утыкаются прямо в небо.
Теофиль на несколько лет старше Рима, и, как бывало со всеми старыми городами, он расширялся, рос кругами. Каждый круг – это определенный этап в истории Теофиля. В центре – площадь Республики, представляющий собой овал,- нечто очень языческое; последние же два круга – это ультрасовременные строения из железа и стекла. Гулять здесь, по-моему, совсем не интересно, разве что отсюда можно выехать из города по Юго-западному шоссе к международному аэропорту. Аэропорт – нечто вовсе фантастическое, пришедшее к нам, вероятно и з будущего ХХI века.
Я очень люблю этот город; он стал для меня родным. Я люблю его жителей, людей трудолюбивых и честных. Я жить не могу без Теофиля. Правда, не знаю, может ли он жить без меня…
Дорогой Тео!
Я в больнице. Гоген уехал.
Приезжай. Ухо… История
с ухом действительно правда…
О, Тео! О, мой дорогой Теофиль! Город моей любви, город печали моей, город моей жизни и – уже точно – город смерти моей!
Самый свободный город из всех свободных городов. Я люблю тебя! И в твоей любви к богу нахожу я умиротворение и согласие к концу жизни моей. Я люблю весну твою, лето, люблю осень, люблю зиму, засыпанную сыпучим снегом. Люблю прямоту твоих улиц, языческую радость твоих домов, одухотворенность твоих церквей, круги твоих площадей, брызги твоих фонтанов. И лишь об одном я жалею: что не родился здесь. И утешаюсь тем, что буду похоронен в земле твоем…
Между прочим, брата Винсента Ван-Гога звали не Теофиль, а Теодор, но все равно:
Дрогой Тео!

Глава восемнадцатая. Simphony #4. “Роман ХХ века”.

1. Allegro
Айки Шеридан сидит за своим письменным столом. На столе авторучка, подаренная Гремом Грином, его самая любимая – и больше ничего. На стене, на уровне его глаз висит старая фотография. На фотографии Эрнест Хемингуэй, Марлен Дитрих (“капуста”, по выражению Хемингуэя), и он сам, Айки Шеридан.
Айки Шеридан сидит за своим столом и курит. Это уже вторая сигарета за сегодняшнее утро. Если учесть, что утро началось совсем недавно, то две сигареты – это очень много, хотя и было время, когда Айки Шеридан курил две пачки в день. Но прошли те золотые деньки. Теперь – железно – две сигареты за весь день, с кофе: один утром, другой – вечером. Такой режим действует с самого 1965 года, когда с ним случился инфаркт и когда США ввели войска во Вьетнам. Вернее, наоборот: США ввели войска во Вьетнам, и у него случился инфаркт (две сигареты в день – пустяк), и он сократил также количество кофе. Кроме того, Айки Шеридан выпивает в день два стакана молока и отличного теофильского красного вина. И теперь, в свои 96 лет он может сказать, что абсолютно здоров.
Но вот сегодня закон нарушен, в самодисциплине появилась трещина – и идет уже третья сигарета. За последние два часа…
Холодок, который он почувствовал, когда возвращался с прогулки, теперь находился где-то в районе сердца и теперь постепенно спускался к животу. Интересно, думает Айки Шеридан, что будет, если холодок спуститься еще ниже ?..
Он улыбается и глубоко затягивает в легкие дым и медленно выпускает обратно, и смотрит, как дым волнами застывает в неподвижном воздухе кабинета.
Волнение вызванное холодком, все больше овладевает им, и он знает, что никак оно не проявляется внешне. Лицо его – застывшая маска. Оно омертвело. И тонкая, почти прозрачная кожа стягивает череп, и он знает, что похож на труп. Живыми остаются пока что только глаза, правда, они тоже потускнели от времени… Айки Шеридан не строит иллюзой на счет своего возраста. Он знает, что ему 96 лет! И именно поэтому ему странно испытывать этот холодок и это волнение, давно не испытанное, но все же такое знакомое, родное, каждый раз сладко-пугающее и всегда говорящее о том, что в сердце его – зернышко новой книги. Оно набухает, твердеет, и от этого волнение становится все больше и больше; оно уже подступает к горлу, тогда как холодок уже сковывает льдом ноги… Это очень похоже на влюбленность, или – может быть,- на беременность…
А сколько книг началось с этого волнения!
Айки Шеридан думает обо всем этом и пытается вспомнить, когда именно он почувствовал холодок, приведший с собой уверенность в том, что он начнет писать новую книгу.
Вчера еще всего этого не было. И вообще, он был уже уверен, что9 больше ничего не напишет. Разве что закончит свои мемуары, к которым не прикасался с самой зимы.
Итак, вчера еще мичего не было, ночью тоже, он спал, как мертвец (очень актуальное сравнение, если учесть, что ему 96 лет!). А сегодня утром ?
Утром он встал, как обычно рано и раньше всех. Он спустился на кухню готовить себе кофе. Там его приветствовал попугай его повара по кличке Сайгон. Приветствовал своим обычным вопросом:
-Ты любишь Сайгона ?
Айки Шеридан машинально ответил. что очень любит попугая, и с тоской подумал о том, что до вечера ему не курить больше ни одной сигареты. (Странно: прошло столько лет, а он все не отвыкнет). Потом он решил погулять, пока еще прохладно и жара не обрушила на Теофиль свой гнев. Он оделся, взял трость, шляпу (он никогда не выходил без шляпы) и вышел из своего дома. Он выбрал свой самый любимый маршрут, который мачинался с Парнас авеню, в начале которого и находился его дом. Дойдя до третьего перекрестка, он перешел на противоположный тротуар. Налево от него был Чопин парк, и сквозь листву деревьев была видна бронзовая статуя Фридерика Шопена, а еще дальше – здание Консерватории. Потом он перешел перпендикулярную к Парнас авеню улицу Руссо и оказался у Оперы. Опера – его самое любимое здание в Теофиле. Он перешел по диаметру Площадь Оперы и вышел к Лебединому озеру, а потом пошел по улице Поэтов. Он любит эту улицу тоже, но он сегодня не прошел ее из конца в конец, а свернул на Парижскую улицу и по ней дошел до Площади Республики, и как раз в эту минуту часы на башне пробили девять часов утра. Он остановился, чтоб послушать колокольный перезвон и сверить свои часы с часами на башне. Часы показывали одно и то же время. Часы эти подарили ему друзья на его пятидесятилетие (господи, это было в 1950-м году!). Все эти друзья уже давно покойники…
С Площади Республики начинается шесть улиц, и Айки Шеридан пошел по улице Галилея и по ней опять вышел на Парнас авеню. Именно тогда почему-то настроение его вдруг очень поднялось. Он вдруг ощутил огромный прилив сил и какую-то непонятную радость, и это несмотря на усталость (маршрут был не из коротких).
Он устал и решил, никуда не сворачивая, по Парнас авеню прямиком вернуться домой. Мысль сесть на транспорт он отверг изначально, и опять же пошел пешком, вверх по улице. Он старался прямо держать спину и почти не опирался на трость. Старик, сказал он однако себе. Такие прогулки тебе уже не по плечу. Тебе бы сидеть в кресле у камина, укрыть ноги пледом и писать завещание… К черу, сказал он себе. Никто не сможет мне, пока я живой, запретить гулять по этому городу… Красивой смерти хочешь, старик ? Чтоб умереть прямо на улице и чтоб писали потом, что ты умер в “объятиях города” ? Заткнись ты, пугало! Не мешай мне: такое утро!
Айки Шеридан улыбался. Ему было почему-то очень хорошо. А на счет завещания все было правильно. Сей важный документ нобелевским лауреатом еще не был написан. И это было от суеверного страха: написал завещание – значит, помирать пора. А ему никогда не казалось, что пора умирать. Почти никогда. Только однажды, когда умерла жена…
Идя по Парнас авеню, он перешел уже в другом месте улицу Поэтов, потом опять в том же месте улицу Руссо. Потом вошел в Чопин парк. “О, Шопен, нежный гений,”- процитировал он Листа и в который раз пожалел, что статуя Шопена из бронзы: белый мрамор больше бы подошел Фридерику, думал он.
Настроение его все больше поднималось, и он поговорил минуту другую с паном Шопеном, а потом вышел из парка и, уже действительно никуда не сворачивая, пошел прямо к дому. Он был уже виден, и уже были видны деревья перед его домом, которые, казалось, ждали чего-то… И он подумал о своем доме и тогда-то и почувствовал в груди холодок (итак, сначала была просто радость, потом холодок, и вот теперь – волнение).
Он удивился этому холодку, потому что он давно его не чувствовал. Очень давно. И вот спустя десять лет, он опять почувствовал в себе это. Откуда ? Зачем ? Неужели еще одна, запоздалая беременность ? Последняя…
Когда он открывал двери дома и входил, он уже знал, что будет писать книгу. Будет писать роман. Хитро улыбаясь, он повесил шлляпу и незаметно поднялся в свой кабинет. Трость он взял с собой. Вот он рядом – придает уверенность…
Так откуда же этот холодок, это волнение ? Неужели бой часов на Площади Республики причина этого ? Или, может, Шопен ? Все это странно, хотя Айки Шеридан знает по опыту, что так оно и бывает и почти всегда начинается с какого-то пустяка. Скажем, тебя поразил красивый закат, и ты сержишь это в сердце своем, всю ночь, а утром садшься за письменный стол и пишешь. Или же просто пошел дождь, и ты в нем нашел что-то, нечто и сел из этого делать рассказ. Наверное, это всего лишь повод для тохо, чтоб ты сел и написал. А рассказ или роман в тебе уже есть (причем в готовом виде), но даже ты об этом не знаешь. Закат, восход, дуновение втра, дождь, снег, случайная встреча – это лишь влага, которая орошает зернышки будущих произведений, которые уже есть у тебя в сердце. весь вопрос лишь в том, на какое именно зернышко попадет влага, и тогда зернышко начнет твердеть, набухать, давать ростки. А самое интересное то, что ты не знаешь, что вырастит из зернышка: может, пшеница, может, куст розы, может виноград, а, может обезяна или носорог. И Айки Шеридан лишь из бахвальства сказал себе: буду писать роман. На самом деле есть лишь волнение и четвертая сигарета, и он, как всегда думает, не кончится ли эта беременность выкидышем, и вообще: успеет ли он написать книгу, свою последнюю книгу ? В том, что она последняя, он не сомневается (“Мне 96 лет!”), но и эту, успеет ли он дописать ее ?
Айки Шеридан в который раз бросает взгляд на фотографию: на него смотрят три улыбающиеся лица: Хемингуэй, Марлен Дитрих и его собственное лицо…
Айки Шеридан берет в руки авторучку, подаренную Гремом Грином и смотрит на часы. 10:30. Сейчас раздастся стук в дверь и войдет Мишель.

2. Largo.
Мишель – секретарша Айки Шеридана. Ей недавно исполнилось 24 года; год назад она окончила Институт языков, теперь она в совершенстве владеет четырьмя европейскими языками.
А до Мишель его секретаршей была Эмили вудворт, прослужившая у Айки Шеридана 25 лет. Когда она попросила “свободы”, ей было уже 57 лет.
-Мистер Айки,- сказала Эмили Вудворт,- я решила покинуть вас.
У него широко раскрылись глаза:
-В чем дело, Эмили ? Что-нибудь случилось ?
-Я уезжаю, мистер Айки. К внукам. Зять получил должность в одном из посольств (не знаю пока, в какой стране), и он с дочерью через неделю уезжает. Так что я еду к внукам в Штаты.
-Но когда они заберут детей, вы вернетесь ? Не так ли ?
-Нет, мистер Айки.- Эмили улыбнулась.- Уже нет. Для секретарши я слишком стара.
Айки Шеридану было очень жаль расставаться с Эмили Вудворт: все же четверть века не выкинешь просто так; тем не менее он не мог отказать. Он назначил ей солидную пенсию, и Эмили на следующий же день уехала. Айки Шеридан со своим шофером Мартином поехал прожодить ее в аэропорт.
Через неделю Айки Шеридан понял, что ему не справиться без секретарши. К нему приходит много писем со всего света, к тому же в это время начало выходить новое полное собрание сочинений, и еще ему надо было помочь с мемуарами. Одним словом, Айки Шеридан без секретарши оказался, как без рук. Он дал объявление во все местные газеты, и буквальн0о сразу же на него посыпалось огромное количество писем и предложений. Всю эту почту ему помогали разбирать шофер Мартин, повар вьетнамец Чжоу, садовник бельгиец Жан-Луи и жена Мартина Марго. В конце концов они все вышли из терпения и потребовали от Айки Шеридана оставить свои старческие капризы и остановить-таки свой выбор на ком-нибудь. Нобелевский лауреат медлил, и вот через две недели после объявления в газете к нему на Парнас авеню, дом #1 пришла девушка.
-Здравствийте, мистер Шеридан,- сказала она по-английски.- Меня зовит Мишель Монтре. Я прочла ваше объявление в газете.
-Здравствуйте, Мишель,- сказал Айки Шеридан на французском.- Очень приятно. Вы единственная, кто пришел сам, а не послал письмо.
-Я подумала, что лучше прийти самой.- Мишель улыбнулась и тоже перешла на французский.- я могу стенографировать, печатать на машинке, я знаю четыре языка…- Она покраснела.
-А почему вы откликнулись на объявление ?
Она ответила:
-Я нигде не работаю и хочу работать. И потом я очень хорошо знаю и люблю ваши книги.- Тут она снова покраснела.- И еще я долгое время была влюблена в Максимилиана из “Все то, что не осень”.
-Вам нравится ,ой роман “Все то, что не осень” ?
-Да. Больше остальных.
-И вы правы, Мишель. Этот роман лучше остальных. Потому что он первый роман, написанный 25-тилетним Айки Шериданом. И это было в 1925 году, в “век джаза”, по выражению Скотта Фицджеральда.- Мишель улыбнулась.- а мне теперь 96 лет!- сказал старик на ее улыбку.
Мишель была принята в качестве секретарши. Она обладала чувствим юмора, чему Айки Шеридан придавал большое значение, и Мишель довольно-таки иронично относилась к его возрасту. вскоре они договорились, что она будет говорить ему “ты” (“Я уже в таком возрасте, когда никто мне не говорит “ты”. Даже обидно!”), а он стал называть Мишель “дочкой”. И он спросил, читала ли она “За рекой, в тени деревьев” Хемингуэя, и она ответила, что читала и в ответ на “дочку” стала называть его “Папой”.
А потом он спросил ее, знает ли она, что он очень сварливый старикан, и она ответила, что знает. Главное, сказала она, чтоб он не заставлял ее выходить за него замуж. Айки Шеридан рассмеялся, обещал никогда этого не делать, и с тех пор они больше никогда не возвращались к теме о возрасте.
А потом Мишель переехала жить в дом #1 на Парнас авеню, и их всех в доме стало 10 душ: шофер Мартин, такой же черный, как вся его семья – жена Марго, сыновья Марко, Лукко и Джонни (уже пять лет эта негритянская семья — все выходцы из США,- жила в Теофиле; им негде было жить, и Айки Шеридан приютил их); вьетнамец повар Чжоу (его, оставшегося без семьи, Айки Шеридан взял с собой, когда ездил во Вьетнам внесте со Стейнбеком поглядеть на войну); его попугай Сайгон (кстати, Сайгон считался полноправным челом семьи); одинокий старик-садовник Жан-Луи, неизвестно как познакомвшийся с нобелевским лауреатом; Мише;ь и сам Айки Шеридан. Самым младшим в доме был сын Мартина Джонни (10 лет), а самым старшим в доме был он, айки Шеридан, “мистер Айки”, старше даже попугая Сайгона, которому по человеческим меркам было 78 лет…
Итак, 10:30, и дверь его кабинета отворяется и входит Мишель с блокнотиком.
-Доброе утро, Папа.
-Доброе утро, дочка. Как ты спала ?
-Хорошо, спасибо. Я рано проснулась и слышала, как ты уходишь гулять.
-В твоем возрасте нужно спать до полудня,- говорит Айки Шеридан.
-Ты же знаешь, я не могу долго спать.
-Знаю.
Айки Шеридан, которому 96 лет, с,отрит на Мишель, которой 24. Она в это утро кажется ему особенно красивой. Он прикрывает рукой пепельницу, но Мишель замечает это движение, и Айки Шеридан виновато отводит руку.
-Раз, два, три, четыре,- считает Мишель.- Четыре сигареты за утро ?!
-Да, дочка… Просто…
-Измена принципам ?
-В некотором роде.
-Если в таком темпе быдет продолжатся, я скоро станы безработной!- сердится Мишель, и Айки Шеридану нравится, как она сердится.
-Нет, я не умру…- говорит он.- Еще рано.
-Папа, тебе нельзя столько курить.
-Хорошо, не буду больше.
-скажи честно, что-нибудь случилось ?
-Нет, дочка. Пока нет.
-А что должно произойти ?
-Пока не знаю.
-Когда случится, ты мне скажешь ?
-Да. Тебе первой,- отвечает Айки Шеридан и опять чувствует холодок в груди.- Что у нас сегодня ?
-Во-первых письма.
-Что-нибудь интересное ?
-Нет.
-Оставь на вечер, а лучше ответь сама. Ты знаешь, что ответить. Потом ?
-Газеты.
-Отдай Жану-Луи. Я не хочу сегодня читать газеты.
-Потом: расписание на сегодня.
-Говори, дочка. хотя я и очень голоден, так что все, что ты мне скажешь, будет после завтрака.
-Разумеется.- Мишель внимательно смотрит ему в глаза, и он думает: догадалась ?
Мишель открывает блокнотик:
-После завтрака к тебе придет председатель Союза Писателей Республики Дэер со своими поздравлениями в честь 4 июля…
-Господи!
-Да. Он поздравит тебя, вы пропустите по стаканчику и будете трепаться по поводу состояния литературы; он будет превозносить твой гений и чесать свою лусину. Вот так.
Айки Шеридан смеется и думает, что Мишель очень похоже изобразила Луи Дюрока.. У него всегда так, думает он; будучи обделенным каким-нибудь талантом и именно поэтому единогласно избранный председателем Союза Писателей РД, он всегда превозносит чей-либо гений.
-Дальше, дочка.
-Когда мосье Дюрок уйдет, к тебе придут 6-7 студентов филологического факультета теофильского университета, придут посмотреть на живого классика ХХ века и немного пообщаться с ним.
-Ну, дочка, после Дюрока классик ХХ века вряд ли будет в состоянии с кем-либо общаться.
Мишель смеется:
-Потом Мартин отвезет тебя в президентский дворец, где ты поужинаешь с мосье президентом и послом США в Республике Дэер и их супругами, а потом выпьешь кофе и выкуришь вечернюю сигарету с премьер-министром…
-Свинство!- кричит Айки Шеридан.- я что, виноват, что сегодня День Независимости США ? Я не выдержу столько! Они знают, что мне 96 лет, а не 36 ? А когда я пообедаю ? Скажи мне, когда я пообедаю ?
Мишель улыбается:
-Между студентами и мосье президентом.
-К черту все это. Скажи Чжоу, что я сейчас спущусь. Будем завтракать.
-Папа, а ты меня отпустишь вечером ? Мне надо кое-куда поехать.
Айки Шеридан внимательно смотрит на нее.
-Нет,- говорит он.- Ты со мной поедешь в президентский дворец. Президент и посол будут со своими женами, и я не хочу быть без дамы.
-Хорошо, Папа… Ну, так я скажу Чжоу, что пора завтракать ?
-Да, скажи ему, дочка. Ты сердишься на меня ?
-Это важно ?
Мишель уходит. Айки Шеридан думает о том, что он ее обидел. Ведь у нее может быть совсем другая жизнь, а я держу ее, как крепостную! Но ничего, думает старик, мне ведь мало осталось, и она потерпит, и потом: я старик! У меня ведь должны быть капризы!..
С некоторых порАйки Шеродан позволяет себе то, что раньше бы себе не позволил.
Он встает из-за письменного стола и, тяжело опираясь на трость (все же прогулка его измотала!), спускается вниз. Там его уже ждут все: Мартин со своей семьей, Жан-Луи, Чжоу и Мишель.
-Доброе утро, мистер Айки, с праздником,- говорят они хором, и в этом дружном унисоне Айки Шеридан не слышит голоса Мишель. Чертовка обиделась-таки, думает он и улыбается в душе, но не подает вида.
-Доброе утро,- отвечает он и садится за стол.
Они начинают есть, причем весь завтрак сопровождается частыми подзатыльниками толстушки Марго, которыми она награждает своих сыновей.
-Мартин,- говорит 96-тилетний писатель,- в каком состоянии наш Россинант ?
-В отличном,- отвечает шофер.- На нем хоть до Даккара езжай!
-Нам до Даккара ненужно, Мартин, нам всего до президентского дворца. Потянет ?
-Да, мистер Айки. Мишель уже сказала, что вы поедете к президенту, и я проверил, в порядке ли машина.
Айки Шеридан смотрит на Мишель; та на него не смотрит. Он улыбается.
-Мистер Айки.
-Да, Чжоу ?
-На обед – индюшка.
-Очень хорошо, Чжоу. Мишель очень любит индюшку.
-Да. К ней бы еще горошку, еще шампанского и вина.
-А что, много надо ?
-Да нет, не очень.
-Мартин,- говорит писатель своему шоферу.- Не подведи Чжоу. Как никак сегодня День Независимости.
-Не подведу, мистер Айки. Как можно! Еще что-нибудь купить ?
-Спроси мадемуазель Монтре.
-Мадемузел Монтре ничего не нужно,- говорит Мишель.- Может, мосье Шери что-нибуд захочет ?
-Опять поссорились!- улыбается старик Жан-Луи.- И что вам неймется ?
-Мы не ссорились.- Айки Шеридан делат строгое лицо, но в душе смеется над всем этим.
-Нет, вы опять поссорились,- говорит десятилетний Джонни, сын Мартина.- Когда вы говорите “мадемуазель Монтре” вместо дочки, значит, вы поссорились.
В награду за свою проницательность мальчик Джонни получает от своей мамаши профилактический подзатыльник.
-Марго, частые подзатыльники не способствуют умственному развитию ребенка,- говорит Айки Шеридан и видит, что Мишель смеется.
-Ну, так что еще купить ?- спрашивает Мартин.
-Я хочу велосипед,- говорит вдруг Лукко; ему четырнадцать лет.- Слышишь, Мартин ? Ты мне обещал велосипед, но так и не купил. Ты никогда не выполняешь свои обещания.
Марго другой рукой (она свободно владеет и левой и правой), шлепает по черному остриженному затылку Лукко и говорит:
-Он не Мартин тебе, а отец.
-Отец Мартин не выполняет свои обещания,- повторяет Лукко, и все смеются, потому что он, сам того не подозревая, возвел своего папу в духовный сан.
-Послушай, отец Мартин,- говорит Жан-Луи.- Я восхищаюсь твоими детьми.
-Что ты, Жан-Луи,- закатывает глаза Мартин.- Одна морока с ними!
-Не говори так о детях!- вспыхивает Марго.
-А он нас не любит,- вступает в разговор старший сын Мартина Марко; ему уже 19 лет, и он понимает весь юмор происходящего.- Да, не любит. И не надо нацеливать на меня вилку, мамаша. Это тебе не США. Это Теофиль! А по здешним законам, каждый, кто достиг 18 лет, считается совершеннолетним. Я и жениться могу!
-Упаси Боже! Только этого нам не хватало!- Марго крестится.
А Марко продолжает:
-Конечно, могу. Могу даже на тебя в суд подать за избиение своих детей…
-Ах, ту, зсранец!- не выдерживает Мартин.
-Марко прав,- говорит Лукко. Он заранее прикрывает рукой затылок.- Отец Мартин любит только свой мерседес и никого больше. Он даже Сайгона не любит. А он ведь птица, попугай.
-Почему же он не любит Сайгона ?- спрашивает Айки Шеридан.
-Не знаю, мистер Айки. Только когда попугай спрашивает его: “Ты любишь Сайгона ?”, отец Мартин отвечает: “Поцелуй меня в задницу!”
-Мы за столом, Лукко!- Марго, видя, что затылок сына защищен двойной защитой, просто дергает его за ухо.
-И еще, сын. Не называй меня ‘отец Мартин”, хорошо ? Это нескромно…- И Мартин “скромно” смотрит в потолок, и все опять смеются.
-Вот что, Мартин,- говорит Айки Шеридан, украдкой смотря на Мишель,- купи все, что необходимо Чжоу для обеда, велосипед для Лукко, мой ему подарок, и по подарку Марко и Джонни по их выбору, возьми их всех с собой.
-И все ?
-Купи-ка ты мне пачку бумаги. Самой-самой лучшей, самой дорогой. Мишель тебе скажет, какая самая лучшая бумага…
-Папа, ты…
-Да, дочка.
Мишель все понимает, и Айки Шеридан очень рад тому, что Мишель все понимает.
-По-моему пахнет порохом,- улыбается Жан-Луи, который когда-то был профессиональным военным и не утратил армейского жаргона.
-Именно, мой мальчик!- отвечает Айки Шеридан. Бельгиец Жан-Луи младше его на 22 года, то есть ему сейчас 74 года.
-Мистер Айки, я подумал, что Мишель очень любит торт, который я могу готовить,- говорит Чжоу и улыбается.
-Причем тут Мишель, Чжоу ?- не понимает Марго.- Книгу-то будет писать мистер Айки!
-Я и говорю. А вы что-нибудь не так услышали ?- Чжоу смеется и глаза его превращаются в щелочки.
-Завтрак был очень вкусный, Чжоу,- говорит Айки Шеридан и встает из-за стола.- Приготовь мне пожалуйста, кофе (сегодня можно и побаловаться), и принеси ко мне в кабинет. Мишель, дочка, если тебе нечего делать, приходи, пожалуйста, поболтаем. До прихода Луи Дюрока, я думаю есть еще 40 минут.
Он уходит наверх, а Марго спрашивает своего мужа:
-А все-таки, Мартин, почему торт в честь Мишель, а не мистера Айки, который будет писать книгу ?
-Потому что твои мозги отсырели еще тогда, когда ты слонялась девочкой по Гарлему.
-Не ругайся, пожалуйста!
-Разве тебе не понятно, что если б не было Мишель, старик никогда бы не начал писать новую книгу ?

3.Presto.
Айки Шеридану 96 лет, и он скоро умрет. К этому факту он относится довольно-таки спокойно, но… Сегодня он решил написать книгу, и он знает, что ДОЛЖЕН написать свою ПОСЛЕДНЮЮ книгу, он должен успеть написать ее!
Им написано 36 романов, огромное количество рассказов и пьес и всего такого, за что дают Нобелевскую премию по литературе. Он гордиться этой премией, но дело совсем не в этом. Дело в том, чтобы успеть НАПИСАТЬ книгу. Причем надо уложиться в сроки, о которых он не имеет никакого представления, хотя он и предполагает, что осталось совсем и совсем мало. Нужно писать так, чтобы больше не воизвращаться и не исправлять, потому что нет времени возвращаться. Нужно писать так, как будто это сразу же пойдет в набор (хотя почти так и будет). Нужно писать быстро, сходу, налету, но не делать ошибок… Ошибки дорого обойдутся. Каждая ошибка будет отнимать время.
Айки Шеридан знает, что эта книга будет стоить ему жизни, но он не может не написать ее… Он смотрит на часы (теперь время будет особенно дорого); они показывают 12:35. А как он не похож на того, каким был вчера и даже сегодня утром! Это – революция, думает он. То, что спало вот уже 10 лет, теперь проснулось. И все за несколько часов! Как далек Париж 13 июля 1789 года от Парижа 15 июля 1789 года! А все потому, что было 14 июля. Один день изменил мир…
В кабинет входит Мишель, а за ней Чжоу с чашкой кофе. Чжоу тихо уходит, и Айки Шеридан говорит своей секретарше:
-Если б не мосье Дюрок, я бы пригласил тебя на прогулку.
-Ты сегодня уже ходил на прогулку, Папа,- говорит Мишель.- Ты и так устал.
-Нет, дочка, я не устал. И вообще: я в себе чувствую столько силы, как никогда раньше… Знаешь, это очень похоже на то, как свечка, прежде чем погаснуть, горит ярче.
-Не надо так говорить, Папа.
-Хорошо, не буду. А странно, что ты не называешь меня дедушкой.
-я не хочу говорить тебе “дедушка”.
-И я не хочу говорить тебе “внучка”.
-Спасибо. Мне бы это не понравилось.
Айки Шеридан закуривает пятую сигарету и начинает пить свой кофе. Мишель не делает ему замечания ни относительно того, ни относительно другого.
-Дочка,- говорит Айки Шеридан.- С завтрашнего дня мы с тобой будем писать Книгу.
-О чем, Папа ?
-Не знаю. О любви, может быть…
-Где любовь ?
-Любовь везде, просто вся штука в том, чтоб ее увидеть.
-Ну так я ее не вижу.
-Напрасно. А разве я тебя не люблю ?
-Я не думала с этой точки зрения.
-Напрасно,- снова сказал писатель.- “Любовь” – это не всегда принц на белом коне.
-Межсу прочим, дорогой Папа, долгое время, когда мне говорили ‘любовь”, я представляла Максимилиана из твоего “все то, что не осень”. С его большими карими глазами и шрамом на лице, у края рта.
-Ну что ж. Любить можно и уродливое. В нашем веке уродливое очень часто принималось за прекрасное.
-Папа, разве Максимилиан был уродом ?
-Нет, он просто был некрасив.
-Но Мишель (героиня романа) полюбила же его!
-Потому что она была одинока.
-А разве причина в этом ?
-Во-первых, ты уже взрослая и должна знать, что не надо искать причину любви: от этого она становится черно-белой. во-вторых, да, причина в этом тоже. И еще в том, что она пила джин с лимоном. Та Мишель, из книги, ведь она была потенциальной алкоголичкой!
-Папа, ты жесток к своим героям.
-Это всегда так. Обычно позволяешь себе быть жестоким по отношению к тем, кого любишь.
-Абсурд!
-Согласен. Но это почти всегда так. Ты же хотела уйти сегодня вечером, а я тебя не пустил, даже не спросив, может, у тебя свидание с каким-нибудь парнем. Проявил в некотором роде жестокость и эгоизм, и это от того, что хочу, чтоб ты была со мной.
-Хорошо. А о чем все-таки будет книга ?
-Не знаю, Мишель.
-А скажи: я и Мишель из “Все то, что не осень” похожи ? Нет, задам вопрос по-другому: похожа ли, по-твоему, Мишель образца 1925 года на Мишель образца 1996 года ?
-Тебе виднее, дочка.
-А все-таки ?
-По-моему, Мишель 1996 года не далеко ушла от Мишель 1925-го.
-Спасибо за честный ответ.
-Не стоит благодарностей.
Мишель смотрит на часы и говорит, что сейчас придет председатель Союза Писателей Республики Дэер Луи Дюрок.
-Мишель,- говорит Айки Шеридан,- ты можешь быть свободна до обеда.
Мишель улыбается:
-Это в обмен на то, что ты не пускаешь меня вечером ?
Айки Шеридан тоже улыбается:
-Может быть.
-Но ведь моя обязанность – принимать гостей, провожать их к тебе в кабинет, подавать им кофе…
-Со всем справится Чжоу.
-Тогда я пошла ?
-Иди. Погиляй немножко, только не опоздай к обеду, а то Чжоу обидется.
-Обещаю не опоздать к обеду.- И Мишель идет к двери.
Но прежде чем она закрывает за собой дверь кабинета, Айки Шеридан кричит ей вслед:
-Мишель, роман будет называться “ХХ век”. Слышишь ? “Роман ХХ века”!

——
Приходит председатель Союза Писателей и поздравляет с Днем Независимости США Айки Шеридана. А потом приходят студенты теофильского университета. Айки Шеридану очень приятно поговорить с ними. Потом – великолепный обед и торт, приготовленный Чжоу ко Дню Независимости. Потом – короткий сон, прогулка с Мишель, потом ужин с президентом Республики Дэер и послом США. Айки Шеридану приятно, что их жены завидуют молодости и красоте Мишель. Потом — чашка кофе с премьер-министром республики. И в течении всего этого Айки Шеридан курит сигарету за сигаретой. Он закуривает и тогда, когда возвращается домой. Потом он желает всем вместе и Мишель в частности спокойной ночи и уходит к себе.
А в 2:42 ночи у него перестает биться сердце. Айки Шеридан, американский писатель, лауреат Нобелевской премии умирает после Дня Независимости США. На письменном столе его находят листок, на котором было написано всего три слова:
РОМАН ХХ ВЕКА.

Глава девятнадцатая. Мишель и Максимилиан (Sonata).

1
Вчера весь вечер дул ветер, сильный, порывистый, а ночью пошел дождь, и утром, когда Теофиль проснулся ото сна, дождь все еще шел, и понятно было, что он не скоро перестанет, и уже итром Теофиль был весь мокрый и как-то жалко выглядел.
Был сентябрь, сентябрь уже 1997 года, и все еще было по-летнему тепло, но в этом дожде уже предугадывалась осень; она и началась с этим дождем, и все поняли, что лето кончилось.
Этот день начался дождем, и Мише;ь сначала долго лежала в постели и не хотела вставать, и ей было видно, как за окном идет дождь. Она лежала и думала, что ее отношения с Андре зашли в тупик. И в голове всплывал весь вчерашний вечер, ветренный, налетающий порывами, и ужасный, ужасный! И эти взаимные оскорбления, обвинения говорили о том, что их отношения действительно зашли в тупик и что больше так продолжаться не может…
Мишель, наконец-то встала с постели, босиком подошла к окну, посмотрела на мокрый асфальт, автомобили, мокрые деревья. Подумала о том, что “вот и осень наступила”, и стала одеваться. В голове застрял мотивчик глупой песенки, которую они вчера весь вечер слушали…
Уже год с лишним, как умер Айки Шеридан, и когда он умер (тело обнаружила Мишель, когда утром в 10:30, как обычно, зашла к нему с блокнотиком). Никто не нашел завещания, только нечто вроде коротенькой записки, в которой великий писатель указывал, сколько нужно выплатить каждому из своих домодчатцев денег. В записке указывалось также, что дом его нужно передать в ведение мэрии Теофиля, но с тем условием, что все, кто в нем жил, имел право продолжать жить в доме; бессменным хозяином дома становился вьетнамец Чжоу, который вскоре и стал директором дома музея. все остались жить в доме “мистера Айки”, и только Мишель изъявила желание жить отдельно. На часть денег, оставленных ей Айки Шериданом, Мишель купила себе квартиру на улице Сен-Доменик (перейдя улицу, оказываешься у речки, а еще дальше – Университет за парком), а остальную часть положила в банк под проценты, и это позволяло ей не думать о том, чтоб искать работу. Сначала она приходила на Парнас авеню в дом #1 почти каждый день, а потом все реже и реже, а когда у нее появился Андре, она и вовсе перестала ходить.
И теперь, в то дождливое утро Мишель пошла в кухню и стала завтракать, причем делала это очень медленно, стараясь растянуть время, зная, что после завтрака ей нечем будет забяться. За завтраком она думала об Андре и рассердилась на себя за то, что думает о нем даже тогда, когда все для себя уже решила. А решила она порвать с Андре (решила, как всегда, неожиданно, вдруг). Но ей было очень больно. На Андре было потрачено столько сил, столько страданий! Но Мишель решила твердо…Папа, ты бы гордился своей дочкой за это решение…
Позавтракав и убрав со стола, Мишель позвонила:
-Привет, Марго. Как ты ? Как вы все ? Как Марко, Лукко, Джонни ? Что делает Мартин ? А Жан-Луи ? Передай привет Чжоу, скажи ему, что я его люблю, как и всех остальных…
Поговорив с Марго, она подумала было переехать к ним и пожить в доме Айки Шеридана некоторое время, что-то около месяца, но потом решила, что не стоит. Им придется все рассказать об Андре, да они исами обо всем догадаются и будут меня утешать… Они все догадаются, особенно Чжоу.
Потом Мишель решила послушать музыку, но передумала; потом хотела почитать, но не смогла (перечитывала “Немного солнца в холодной воде” Саган). Потом решила посмотреть телевизор , но от развлекательных программ чуть не впала в истерику, и ей пришлось выключить телевизор. И она просто легла и стала смотреть в потолок. Она легла прямо на пол и долго смотрела в потолок, а за окном шел дождь, и мозги сверлил все тот же мотив глупой песенки…
-Мать твою, Андре!- сказала она вслух.
Потом она заснула (прямо на полу), и ее разбудил телефонний звонок, и это был он. И он настоял на том, чтоб встретиться, поговорить, и Мишель, решив поставить все точки над “I”, согласилась.
-Давай пойдем куда-нибудь, где нас не знают,- сказала она Андре.
-Хорошо, согласился он.- На улице Сен-Ре есть кафе “Пикассо”. Там и встретимся.
-Там есть такое кафе ?
-Да. Название “Пикассо”. я буду ждать тебя в шесть.
-Хорошо, но учти…
-Мишель, я буду тебя ждать в шесть часов в кафе “Пикассо”.
И он повесил трубку. “Сукин сын!”- подумала Мишель и вскоре стала одеваться, чтоб выйти, потому что она уже не могла усидеть дома. Ничего, подумала она, посижу одна в кафе.
Все ще шел дождь, и мимо проносились грязные автомобили, навязчиво шипя по мокрому афальту, а с холмов, окужающих наш Теофиль, спускался туман. Мишель шла по мокрому тротуару и в онемевшей руке держала зонтик; другую руку она держала в кармане курточки. За спиной у нее был рюлзачок, которий то и дело соскальзывал с плеча. Мишель шла, опустив голову, и смотрела на свои ноги, а в уме был все тот же мотивчик глупой песенки. Застряла в голове, как жвачка в зубах, подумала она , в тысячный раз пропев мелодию песни. А потом вдруг подумала, что “жизнь дерьмо”. А потом:” Все же, несмотря на всю дерьмовость бытия, я нахожусь в довольно-таки неплохом настроении. Только вот грустно от этой псевдоосени, вернее, псевдолета.” И в душе пронесся лучик надежды, что,, может быть, после встречи с Андре все утрясется. Всегда ведь надеешься…
Дождь все стучал по зонтику, и Мишель казалось, что кто-то сверху сыплет рис. Она смотрела на свои ботинки и шла. Она настолько хотела быть отстраненной от всего окружающего, что не поднимала головы. Так, казалось ей, она остается наедине с серым тротуаром, своими ногами и своими мыслями. Теперь, например, она подумала о том, что бы было, если б вдруг все люди исчезли и она осталась бы одна во всем Теофиле… Но только днем, подумала она, обязательно днем, потому что ночью одной мне будет страшно, я бы испигалась. Потом она еходно улыбнулась себе: “Вот когда не хочется оставаться одной – ночью!”.
Свернув с укицы Сен-Доменик на улицу Поэтов, она долго шла по ней, пока не дошла до улицы Сен-Ре. Поднимаясь по ней вдоль Лебединого озера, она подумала о том, что чувствуют лебеди под дождем. Наверное, то же, что и ты, пронеслось в голове. Перейдя улицу Руссо и продолжая подниматься по улице Сен-Ре, она вдруг увидела яркую вывеску “Пикассо”. Она подумала: значит, такое кафе действительно существует, и Андре не разыграл. С него станется!
Мишель удивилась тому, что кафе можно назвать именем художника. Пикассо же для Мишель был самым любимым художником, после, конечно, Ван-Гога.
Мишель спустилась по ступенькам, открыла дверь и вошла: голубые стены, картины (копии с Пикассо); пол устлан голубым ковром; низкие полустулья-полукресла; над каждым столиком горит бра.
Мишель села за единственно свободный столик. Ей видна была стойка, за которой стояли двое. Над их головами висел телевизор, но из-за близорукости Мишель не могла видеть, что показывают по этому самому телевизору.
Мишель решила, что кафе ей нравится. К ней подошла официантка с блокнотиком, у которой была очень приятная улыбка, и Мишель заказала себе джин с лимоном. Она улыбнулась в душе: джин с лимоном пила “та Мишель” из “Все то, что не осень” Айки Шеридана. Ну что ж,подумала Мишель,- как сказал Папа, Мишель образца 1990-х годов недалеко ушла от Мишель 1920-х…
Мишель ждала свой джин с лимоном и решила одеть очки (черт с ними со всеми!), чтобы разглядеть все по-настоящему. Сразу же предметы приобрели четкость, исчезла расплывчатость контуров, и Мишель снова подумала: “Несмотря на всю дерьмовость бытия, быть можно!”.
Вернулась официантка с джином и спросила, не хочет ли Мишель еще что-нибудь. Мишель вспомнила, что “та Мишель” курила, и заказала пачку сигарет “More”. Мишель решила впредь очень часто приходить в это кафе на улице Сен-Ре. Покончив с джином и выкурив сигарету, она заказала еще джин с лимоном и неожиданно для самой себя познакомилась с одним из тех, кто стоял за стойкой; как оказалось, этот, с пшеничного цвета волосами, был хозаином кафе (Мишель хозяинов кафе представляла себе иначе). Его завали Серж. Официантку же, с которой Мишель тоже познакомилась, звали Николь. Мишель снова выпила и заказала еще. Видя ее темпы, к ней подошел серж и спросил, не надо ли ей чего-нибудь.
-Мне вряд ли смогут здесь дать то, что мне надо,- ответила пьяная Мишель.
-А все-таки ?
-Я сейчас выкурю еще одну сигарету и больше не буду пить! Я, знаете, жду своего любовника.
-Как знаете,- сказал Серж и отошел.
А потом Мишель увидела, как в кафе вошел Андре.
-Эй, Андре, я здесь!- крикнула она.
Андре подошел к ней и сказал:
-Мишель, да ты же пьяная!
И Мишель вдруг подумала:”Папа! Почему ты был такой старый ?!”

2
Это была пятница, и Максимилиан, выпив свой утренний кофе, под дождем пошел в школу, где он преподавал историю. Школа находилась на улице Дружбы, и, когда он поднимался по ней вверх, к школе, его догоняли ученили и сдоровались с ним. Ему нравилось, когда с ним здоровались ученики, и он здоровался сам и говорил им “здравствуйте”, а старшеклассникам – “привет”.
Он поднялся на второй этаж школы и закурил вторую сигарету за утро. Он стоял и курил, и ученики поднимались по лестнице, и те, которых он не встретил по пути, тоже здоровались с ним. А ему приходилось здороваться с учителями, своими коллегами. Некоторые из них когда-то были его учителями, но это было давно.
Первые четыре урока Максимилиан провел блестяще, но последующие три – он сам это почувствовал — чуть ли не провалил, потому что очень устал. И он подумал, что когда идет дождь, очень устаешь, потому что, опять же из-за дождя, слишком вдохновенно проводишь первые четыре урока.
А потом, когда уроки в школе кончились, он вернулся домой, к себе в квартиру, которая была на площади Ветеранов. Это – круглая, похожая на маленький пузырь, площадь; с этой площади продолжает спускаться улица Ветеранов, параллельная Парижской улице, спускаться вплоть до Площади Республики.
Максимилиан сделал себе яичницу, поел, обильно полив ее кетчупом, а потом выпил кофе. Но от кофе он не стал чувствовать себя бодрее; он пошел и лег на кровать и вскоре заснул, и ему снился сон: человек лет 55-57, не высокого роста, с густыми длинными, непослушными волосами, одетый во фрак и начищенные до блеска туфли, когдарассвет только-только выбелил черное небо, вышел на крышу дома, где он жил, достал из кармана тоненькую палочку и стал неистово размахивать руками, а потом взошло солнце… И человек этот размахивал руками до тех пор, пока солнце не оказалось достаточно высоко над горизонтом…
Когда Максимилиан проснулся, дождь все еще шел. Он сел за свой письменний стол, но ничего не смог написать. Дождь мешал и не давал покоя, и напоминал о том, что наступила осень. Максимилиан, думая о своем сне, оделся и вышел на улицу. Он подумал: пусть сегодня ему не удалось написать ни строчки, зато он сегодня провел четыре блестящих урока, а сейчас гуляет под дождем, что тоже неплохо. Он знал, что завтра утром сядет и напишет что-нибудь, может быть, очень хорошее…
По узкой маленькой улочке, которая называлась улица Бальзака, он вышел на Парижскую и пошел по ней вверх, а потом свернув на улицу Поэтов, прошел мимо кафе “Сказка”, а потом перешел улицу и пошел по Сен-Ре. Сегодня можно и напиться, думал он, направляясь к “Пикассо”. Завтра ведь суббота, значит, на работу не надо ходить. Но потом Максимилиан вспомнил, что утром ему надо будет писать. И он стал раздумывать: напиться и утром спать до полудня, или ничего не пить, встать рано утром и писать…
“Пикассо” было переполнено. Максимилиан протиснулся между сидящими у стойки. За стойкой стоял Серж, который помогал бармену Рыжему Анри. Рыжий Анри тряс миксер, приготовляя кому-то коктейль.
-Привет, Серж,- сказал Максимилиан.
-Привет.- Серж не улыбнулся и только пожалпротянутую руку Максимилиана.
-Как дела ?
-А как по-твоему ?
-Не знаю.
-Тогда помолчи!
-Ты не в духе ?
-я устал,- ответил Серж.- Труднтй день.
-Понятно.
-Когда человек говорит, что ему все понятно, значит, ему ничего не понятно,- сказал Серж.
-Можешь именно так и думать.- Максимилиан оглянулся в зал. Там было очень много людей; все столики были заняты.
-Что у тебя нового ?- спросил Серж.
Максимилиан повернулся обратно:
-По-моему, со вчерашнего дня, когда ты спросил то же самое, ничего не изменилось.
-Жаль.
-Да. А вообще – не пишется.
-Макс, литература тебя сгубит,- сказал Серж, но не улыбнулся, и Максимилиан тоже не улыбнулся. Он понимал, что пятница – это самый трудный день в кафе. Люди от радости, что трудовая неделя кончилась, пачками валили в кафе, чтоб расслабиться. Как говорил Серж, в смысли прибыли это очень кстати, но вот зато наачет нервов – утомительно.
-Послушай Серж,- слазал Максимилиан,- в твоем заведении сегодня мне дадут наконец кофе хотя бы ?
-Спроси у Анри,- сказал Серж.
-Нечего мне спрашивать у Анри.- Максимилиан посмотрел на бармена, который все еще вдохновенно тряс миксер.
Серж тоже посмотрел на Анри, рассмеялся и сказал Максимилиану:
-Ладно, иди сядь куда-нибудь, не мозоль глаза людям тут. Будет тебе и кофе и сигареты и пиво.
-А сегодня Николь или Анни ?- спросил Максимилиан.
Серж ответил:
-Обе.- И повторил:- Сегодня пятница, трудный день. Иди, Макс.
-Но куда я пойду ? Там нет места; все переполнено!
-Иди, иди, не мешай тут серьезным людям работать.- Серж улыбался, и Максимилиан был рад этому.
Он сказал:
-Тоже мне, бармен нашелся!
Он стал искать столик, за которым мог сесть. И только за одним столиком, в углу, под картиной Псевдопикассо, сидела девушка. Она была одна, и Максимилиан подумал, что ему не придется возвращаться к стойке.
-Привет,- сказал он девушке.- Можно к вам подсесть ?.. То есть я хотел спросить, можно сеть за ваш столик ? Нигде нет свободного места…
И Мишель рассмеялась…

3
Максимилиан сел. Девушка была красивая, и она курила сигареты “More” , перед ней был бокал с каким-то коктейлем.
-Как дела ?- спросил Максимилиан, и Мишель в ответ непечатно выругалась. Максимилиан не был шокирован. Он спокойно сказал:- С этим вопросом мне сегодня не везет. Тот же вопрос я задал Сержу (он хозяин этого кафе), и он чуть было не послал меня подальше.
-И правильно,- сказала Мишель.- Нечего лезть с глупыми вопросами.
-Неужели все так плохо ?- спросил Максимилиан.
Мишель ответила:
-Все дерьмо!
Николь принесла Максимилиану кофе, пачку сигарет и большую кружку пива.
-Как дела, Николь ?- спросил он ее.
-Не задавай идиотских вопросов,- ответила та и дала ему сложенный вдвое лист бумаги.- Это тебе от Сержа.
Когда Николь ушла, Мишель рассмеялась:
-Вам действительно не везет сегодня с этим вопросом.
-Да уж!- Максимилиан развернул лист бумаги и прочел:
“Макс, будь осторожнее, по-моему, она алкоголичка. Как только она сюда пришла , она стала выпивать без остановки.
Привет. Серж.”
Максимилиан улыбнулся.
-Что-нибудь смешное ?- спросила Мишель.
-Да,- ответил Максимилиан.- Записка от Сержа. Он предостерегает меня от вашего общества.
-Я не понравилась вашему другу ?
-Он пишет, что вы очень много пьете.
-Он козел!
-Я ему передам.
По,олчали. Максимилиан пил кофе, курил (пиво он оставил на потом) и смотрел на нее, на Мишель. А она смотрела на него, и потом они рассмеялись почему-то.
-Странно,- сказал Максимилиан,- сидим и не знаем, о чем говорить.
-А разве мы должны о чем-либо обязательно говорить ?
-А почему бы нет ?
-Глупо все. вообще…
-Давайте познакомимься.
-Думаете, стоит ?
-Конечно. Нечего из своего имени делать тайну.
-Тайны никакой нет. Меня зовут Мишель…
-Что-о-о ?
-Вас это почему-то удивляет ?
А Максимилиан почувствовал, что у него почти остановилось сердце.
-Да,- ответил он.- Признаться, удивляет и даже очень!
-Почему же ?
-Потому что меня зовут Максимилиан…
Мишель ничем не выдала своего удивления.
-Вы думаете, это может что-то означать ?- спросила она.
-Может быть,- сказал Максимилиан, внимательно смотря ей в глаза.- Скажите, а вы читали когда-нибудь книгу с таким названием: “Все то, что не осень” ?
-Это ту, которую написал Айки Шеридан ?- небрежно спросила Мишель.
-Да-да, ту саму-…
-Ну, читала.
-Удивительное совпадение, правда ? Там ведь главных героев звали Мишель и Максимилиан.
-Только не подумайте, что это совпадение может что-то означать!
-Я и не думаю ничего… А вы злючка, правда ?
-Извините,- горько улыбнулась Мишель.- Просто тяжелый день.
-Я это тоже уже сегодня слышал. Мне определенно не везет.
-А вы везучий ?
Максимилиан ответил:
-Нет, не думаю.
-Я тоже.- И Мишель опять горько улыбнулась.
-Послушайте, почему вы все время так горько улыбаетесь ?
-Потому что за десять минут до вашего появления я прогнала своего любовника.
-Тяжелый случай,- сказал Максимилиан. Кончив пить кофе, он снова закурил и принялся за пио. Он решил не заговаривать с девушкой, раз у нее такое дело, и решил ждать, пока она сама заговорит с ним. И ему не пришлось ждать долго.
Мишель сказала:
-Не люблю пива.
-Ну что вы! Пиво – это друг, как и кофе и сигареты.
-Я предпочитаю джин. Действует безотказно.
-Так вы пьете джин ?
-Да, с лимоном.
-Не могу себе представить, чтоб это было вкусно.
-А вы закажите и узнаете.
Максимилиан подозвал Николь и заказал джин с лимоном. Он попробовал, и оказалось, что это действительно вкусно.
-Вы извращенец!- сказала Мишель.- Пить после пива джин!
-Ничего,- сказал Максимилиан.- Я это все запью кофе.
Мишель покончила с очередной порцией джина с лимоном и теперь смотрела на Максимилиана. Она сначала была пьяна, но после разговора с Андре протрезвела. “Мать твою, Андре, сукин ты сын!”
-Не смотрите на меня так,- сказал Максимилиан.- Я чувствую себя варваром, у ничтожающим античные скульптуры.
-Ничего, не стесняйтесь,- сказала Мишель.
Максимилиан выпил свой сжин с лимоном, потом Николь принесла ему еще кофе, а потом он заказал еще пива, и вскоре почувствовал себя пьянным.Мишель тоже почувствовала, как Максимилиан медленно, но верно пьянеет, почувствовала это по тому, как он начал смотреть на нее.
-А все-таки, это судьба, что мы встретились!- сказал Максимилиан.
-А по-моему, простое стечение обстоятельств,- улыбнулась Мишель.
-Нет! Не бывает такого стечения обстоятельств. Нас соединила Судьба…
-Ах, уже соединила ?- съязвила Мишель.
-Да. Ведь мы встретились! И вы такая красивая!..
-По-моему вы уже пьяны.
-Нисколько… Нет, вы знаете, что вы очень красивая ? вам об этом кто-то говорил ?
-Думаю, мне пора уйти.
-Не уходите! Неужели вы пойдете звонить этому своему любовнику? Кстати, как его зовут ?
-Андре, но это вас не касается.- Мишель сделала строгое лицо, нп глаза ее улыбались.
Максимилиан сказал:
-Я вас провожу, раз вы все-таки решили уйти.
-Не стоит.
-Нет. Я вас должен проводить… Где вы живете ?
-Сначала узнайте, что хочет вам сказать ваш друг.
-Кто ?
-Серж, кажется, его звали Серж.
Максимилиан посмотрел в сторону Сержа; и правда: тот смотрел на него.
-Подождите меня, Мишель,- сказал Максимилиан.- Не уходите. Я очень быстро, только узнаю, что от меня надо Сержу.
Он, маневрируя между столиками, пошел к стойке.
-Ну, чего тебе ?- спросил он Сержа.
-Что ?
-Зачем звал ?
-Ты что, спятил ?
-Ты меня звал ?
-Нет! Не кричи на меня я не глухой!
-Так ты меня не звал ?
-Господи, Макс!..
Максимилиан бросился обратно к столику, но Мишель там уже не было. Он выбежал на улицу, но ее там тоже не было. Она исчезла. Максимилиан вернулся в “Пикассо”.
-Что с тобой, Макс ?- спросил его Серж.- Пятница, что ли, на тебя действует ?
-Серж, она сбежала, что мне делать ?
-А, может, ты пьян ? Все же джин с пивом ?..
-Серж, она сказала, что ты меня зовешь, а сама сбежала.
-Кто она такая вообще ?
-Ее зовут Мишель, понимаешь ? Ее зовут МИШЕЛЬ!
-Макс, ты ведь знаешь, не бывает любви с первого взгляда. И потом: ну и что ? Совпадение в именах…
-То же самое сказала она.
-Вот видишь!
-Как ты думаешь, мне напиться ?
-Нет,- сказал Серж.- Лучше погуляй по городу: вернее действует. Гу;яй до тех пор, пока не устанешь и усталость не выветрит из тебя все, включая любовь…
-Серж, дай мне все же джин; теперь я больше всего люблю джин.
-Не дам!
Максимилиан ушел и долго потом бродил по улицам Теофиля, и все время шел дождь , и он все время думал о Мишель.

4
Все время шел дождь, и Мишель на такси вернулась домой. Прямо перед кафе стояло такси, и ей повезло, потому что как только машина отъехала, она увидела, как из кафе выбежал Максимилиан…
Бывает, бывает, когда тебе тошно от того, что кругом все дерьмо, и тебе кажется, что ты тоже по уши в дерьме, и даже чувствуешь запах дерьма…
В тот вечер Мишель открыла дверь своей квартиры на улице Сен-Доменик, зажгла свет, и ей сразу же захотелось выбежать обратно на улицу, но она сдержалась. Не снимая ботинок, бросив только рюкзачок в кресло в прихожей, она пошла на кухню, достала из холодильника початую бутылку вина, налила себе большой бокал и пошла в комнату. В комнате она зажгла свет, потом выключила, потом минуту-другую вообще не знала, что делать – стояла с бокалом в руке посреди комнаты – потом села на диван и положила ноги на журнальный столик.Она так и не включила свет. Сидя в темноте, она пила вино, слушала шум дождя и шум речки. Внизу проезжали автомобили, но на них не надо было обращать внимания. “Сукин ты сын, Андре!”- подумала Мишель и стала вспоминать все, все, начиная с первого дня их знакомства, с того самого дня, когда она его впервые увидела и почувствовала, как у нее что-то внутри оборвалось. А потом был целый год мучений, слез, криков, всего того дерьма, которого можешь наглотаться, когда авляешься любовницей такого красивого мужчины, каким был Андре…
Мишель сидела на диване с уже пустым бокалом и пустой бутылкой. Она перебирала в уме весь этот прошедший год, день за днем, и ей становилось все хуже и хуже… В тот вечер, вернувшись из кафе “Пикассо”, Мишель чувствовала себя опустошенной, даже пустой, как будто у нее вырвали все внутренности и осталась только оболочка. Она встала с дивана, включила свет, пошла на кухню и открыла бутылку коньяка и стала пить, прямо из горла. Когда она почувствовала, что не может больше пить, она наполнила ванну горячей водой, с трудом разделась и вошла в воду… Очнулась она утром в ледяной воде и почувствовала себя больной. Ее лихорадило. Она измерила температуру:+40 градусов. Мишель очень испугалась. Шатаясь, теперь уже из-за температуты, она подошла к телефону и позвонила.
-Мишель, это ты ? Что-то случилось ? Да… Понятно… Через десять минут буду у тебя…- Голос у Чжоу был, как всегда, спокойным, успокаивающим, и, поговорив с ним, Мишель успокоилась сама.
У Мишель было воспаление легких, и она пролежала в постели целый месяц. Она лежала в своей комнате в доме Айки Шеридана на Парнас авеню. За ней ухаживали Марго, Жан-Луи, Мартин и, конечно же, Чжоу; Марко, Лукко, Джонни развлекали ее.
Когда она выздоровела, и ей уже можно было выйти на улицу, был уже октябрь, и уже начался период беспрерывных дождей, и уже стало заметно холодно. Но у Мишель было отличное настроение, и она даже решила позвонить Андре и сказать, что она бильше его не любит. Но от Андре в сердце не осталось и следа, ни в сердце, ни в душе. Он просто исчез из ее жизни (потом Чжоу признался, что несколько раз во время ее болезни звонил какой-то молодой человек, представлялся, как Андре и просил ее к телефону, но Чжоу всегда говорил, что никакая Мишель в этом доме больше не живет).
Мишель была благодарна болезни за то, что она вылечила ее от другой болезни. Любовь к Андре была болезнью, думала теперь Мишель.
Когда она выздоровела, и ей можно было выходить из дому, она опять переехала в свою квартиру на улице Сен-Доменик. А потом ей почему-то захотелось пойти в кафе “Пикассо”. Она помнила, что это кафе ей очень понравилось тогда, месяц назад, в день разрыва с Андре.
Что ж, подумала она, пойдем, отметим начало новой жизни!

5
Уже была настоящая, не обманная осень. Осень, как и весна, самое красивое время года в Теофиле, может быть, осень даже красивее. Во всяком случае, осенью, как и весной, хочется чего-то непонятного, хочется писать стихи, читать стихи (Аполлинера, например), и бродить, бродить по городу под дождем, вдыхать запах дождя и опавших листьев и еще дыма, когда сжигают листья… Бродить, бродить и смотреть на людей, идущих тебе на встречу, и придумывать диалог за диалогом…
За этот месяц Максимилиану не удалось написать ни строчки.
Теперь, в тот день, он, как обычно, сидел у стойки в кафе “Пикассо”, пил пиво и курил. А на улице опять шел дождь.
-Серж,- сказал Максимилиан,- дай мне чего-нибудь покрепче.
-Что именно ты хочешь ?
-Ну, скажем, скотч. Мне надоело все время пить это желтое пиво.
-Зато у тебя не будет камней в почке,- слазал Серж.
-Дай мне скотч, тебе говорят!
-Ты бы лучше поел сначала.
-Не хочу есть, хочу скотч.
Потом вдруг Серж вздохнул:
-Серая, серая жизнь! Дерьмо все…
-Да. И не пишется…
-Вот литература тебя и сгубила, Макс,- сказал Серж.- И почему ты решил, что влюблен в эту Мишель ? Только потому что героями “Все то, что не осень” были Мишель и Максимилиан ? Это глупо, Макс. Выкин ее из головы. Это была ошибка, ты ведь хорошо знаешь. К тому же совсем не знаешь ее.
-Я знаю ее, Серж!
-Нет, не знаешь. По-моему, ты должен выкинуть ее из головы.
-Серж, ты мне уже целый месяц только об этом и говоришь.
-Потому что ты уже целый месяц болен. Посмотри на себя. Ты сегодня что-нибудь ел ? Это же глупо! Глупо влюбляться так в конце ХХ века! Посмотри на Николь и Анни. Они счастливы, потому что ничто не принимают близко к сердцу.
-Серж, ты ведь сам так не думаешь, правда ?
-Да, не думаю. Но я знаю, что ни одна женщина меня так не свяжет.
-А вообще тебя в этой жизни хоть что-то связывает ?
-Да. Друзья. Но это совсем другое, потому что друзья – это единственно настоящее, что есть в этой жизни, и я верю в это, но они уезжают, или кончают с собой. И это плохо, потому что остаешься один. Поверь, Макс, глупо! Глупо столько думать! Думать – это невообразимая роскошь. Помнишь наш разговор с Николь ? По-моему, она не так уж не права. Эта жизнь не стоит того, чтоб над ней столько думать. Она не заслуживает этого! Так что нужно просто жить и работать. А ты за последний месяц не написал ничего, твои уроки в школе, по твоим же словам, похожи на севшую камеру футбольного мяча. Твои же ученики в этом не виноваты, правда ? И потом: это нечестно по отношению к ним. По-моему, это слишком роскошно, и ты не имеешь права…
-Ох, Серж, заткнись пожалуйста, хотя бы на две минуты!
-Пожелуйста, могу и помолчать.- Потом Серж обратился к Рыжему Анри:- Если этот субъект захочет выпить что-то еще, ничего ему не давай, кроме кофе.
В кафе в тот день было не так многолюдно. Серж сел в кресло там же, за стойкой и что-то стал считать в маленькой тетрадочке и время от времени поднимал голову посмотреть, кто входит и выходит из кафе. В очередной раз посмотрев на открывающуюся дверь, Серж сказал:
-Макс, как у тебя с сердцем ?
-Не остри!
-Я серыезно. Чисто с медицинской точки зрения. Как оно работает? Не беспокоит ?
-Пошел к черту, остряк! А что случилось ?
-Ничего особенного… Можно тебя попросить, чтобы ты медленно (я подчеркиваю: медленно!) посмотрел вон туда ? Только держись за что-нибудь!
Максимилиан повернулся: в кафе легкой походкой входила Мишель.
-Серж…
-Макс, детка, держи себя в руках!
-Серж…
-Макс, у меня нет нашатыря… Анри, у тебя есть нашатырь для нашего мальчика ?
-Серж, а что мне делать ?
-Пропой арию Дон Жуана…
Мишель села на высокий стул у стойки. Она поздоровалась с Сержем и попросила джин с лимоном и пачку сигарет “More”, хотя она и подумала, что после воспаления легких не хорошо курить.
-А мне опять скотч,- сказал Максимилиан.
-Сиди уж,- хмыкнул Серж.- Тоже мне, виски ему захотелось!
Мишель поняла, что тут что-то происходит и улыбнулась. Анри положил перед ней джин с лимоном и сигареты. А Серж подпер лицо руками, прислонился к стойке и сказал:
-Знаете, мадемазель (вас звали Мишель, не так ли ?), вот этот молодой человек, который сидит рядом с вами, уже в течеии целого месяца не дает мне покоя, мешает работать, целыми вечерами торчит здесь, литрами пьет пиво, кофе, а с сегодняшнего дня перешел на виски… И все потому, что он засыхает от любви к вам, как это ни старомодно в наш век. Но поскольку он мой друг и я его знаю уже 300 лет, я не могу вышвырнуть его на улицу, хотя у него и есть квартира на площади Ветеранов…
-Серж, заткнись!- Максимилиан подумал, что потом на досуге решит, какой смертью покарать Сержа за предательство.
Серж продолжал:
-Поэтому маленькая к вам просьба: поговорите с ним 5 минут. Может, он опять начнет есть.
Мишель смеялась и смотрела на Максимилиана.
-А мы знакомы,- сказала она.- Вас, кажется звали Максимилиан ?
-Меня, к сожалению, и теперь так зовут.
-Не кокетничай, Макс,- сказал Максимилиану Серж, потом обратился к Мишель:- Ну, так я могу надеяться ?
-Я сделаю от себя все зависящее.- Мишель улыбалась.
-С чего же мы начнем ?
-Пожалуй, его нужно откармливать постепенно, а то он может и умереть.
-Очень дельное предложение, Мишель.
-Но я не хочу есть!- запротестовал Максимилиан, но Серж сказал, что его мнение как раз никто и не спрашивает.
-Идите, садитесь за какой-нибудь столик,- сказал он,- и тебе, Макс, принесут что-нибудь поесть. А то ты совсем истощал!
-Я не буду есть один!
-Мишель, вы хотите что-нибудь ?
-Нет, спасибо, я не голодна.
-Я не буду есть один!- снова сказал Максимилиан.
Серж ему ответил:
-Сын мой, отныне ты обязан слушаться меня и Мишель, ибо мы взялись за твое здоровье…
-Серж, заткнись!
-Ладно, идите к своему столику.

6
Максимилиан ел молча, и Мишель смотрела, как он ест. Когда он покончил с едой и закурил, он только тогда посмотрел на Мишель, и она тогда рассмеялась.
-Чему вы смеетесь ?- спросил он.
-Вы очень смешно смеетесь,- ответила она.
Он тоже рассмеялся и подумал, что больше не сердится. Он подозвал Анни и заказал два кофе.
-Я не пью кофе,- сказала Мишель.- Я вообще не пью кофе.
Максимилиан сказал:
-Я вам это прощаю.
-Покорно благодарю!
А потом, когда Анни принесла ему кофе и ушла он сказал:
-Вы не слушайте Сержа. Он все время врет.
-А сегодня ?
-Нет… Сегодня он сказал правду.
А потом он сказал, что ее не было целый месяц, и она в ответ сказала, что проболела, но уже с ней все в порядке, и он сказал “слава богу!”, и она тоже сказала “слава богу!”, а потом она сказала, что не думала встретить в кафе “Пикассо” незнакомого знакомца, просто кафе ей очень понравилось…
-Все же хорошо, что вы пришли именно в “Пикассо”, сказал он.
-Я просто собиралась отметить одно событие, сказала Мишель.
-Какое же ?
-Уход в прошлое еще одного этапа жизни.
-Тогда давайте отмечать вместе. У меня нечто подобное, сказал он.
-Завершение еще одного этапа жизни ?
-Нет: начало нового: я снова встретил вас.- Максимилиан встал и сам пошел за бутылкой шампанского и бокалами. Мишель (она одела очки) видела, как он достает шампанское, лед, бокалы.
Когда он вернулся, она спросила:
-И вам разрешается вот так хозяйничать в этом кафе ?
-Конечно,- ответил Максимилиан.- Я же говорил, что Серж – мой друг. Мы были когда-то одноклассниками.- Он налил шампанское в бокалы.- Правда, это было очень давно.
-Очень давно ?
-Очень: 40 лет тому назад.
-Сколько же вам лет ?
-Сто шестьдесят пять!- ответил Максимилиан.
Они чокнулись, выпили, а потом Мишель спросила:
-Откуда вы взялись, Максимилиан ?
-Не знаю,- ответил он.- Я думаю, что все равно должен был появиться, вот как вы сегодня появились, так неожиданно.
Она улыбнулась, и они помолчали. Серж там, за стойкой, включил магнитофон, и Максимилиан рассмеялся тому, какую песню выбрал Серж. Он все смотрел на Мишель, потом снова смотрел на нее и думал о том, что нашел “свою Мишель”. И он подумал еще, что не смог бы ее описать; он не смог бы описать ее карие глаза, немного грустные, немного веселые, часто улыбающиеся, часто внимательно на тебя смотрящие; ее волосы, стянутые сзади в хвостик и падающие прямой челкой на глаза и брови, которые часто могли взлетать вверх в надменной иронии или в искреннем удивлении; он подумал, что никогда бы нв смог описать ее улыбку, от которой появлялись ямочки на щеках, ее губы…
Конечно, думал Максимилиан, описывать Николь или Анни намного легче… А ведь у тебя ничего другого и не было, кроме таких, как Николь и Анни. Ведь правда не было ? Не было, согласился он. И разве это не чудо?
И он подумал, что это чудо, что он встретил Мишель. И теперь она сидела перед ним, пила шампанское; она была в черных колготках, черных ботинках, черной короткой юбке, черной блузке, черной курточке и белой косынке, которой она обвязала шею.
И у нее теперь был немного мечтательный взгляд, показавшийся еще более мечтательным, когда она сняла очки.
-Давайте за что-нибудь выпьем,- сказал Максимилиан.
-Давайте,- согласилась Мишель.- А за что ?
-За вас, мадемазель!
Мишель рассмеялась:
-Давайте, я слушаю.
-А я не знаю, что говорить…
Они рассмеялись.
-Тогда тост произнесу я,- сказала Мишель и начала:- Дорогая Мишель, я поднимаю этот бокал…
Она говорила долго и в конце у нее слезы навернулись на глаза, и, когда она кончила говорить, Максимилиан сказал:
-Это называется “Декларация независимости” по всем правилам стиля…
-Извините меня. Я просто немного пожалела себя.
-Все в порядке. я принимаю тост. За вас…

7
Максимилиан налил себе и ей еще шампанского и закурил. Мишель отметила про себя, что у него большие карие глаза; у него ыемно-каштановые волосы; на нем был длинный и очень широкой свитер, надетый поверх белой рубашки; Максимилиан был в джинсах. Мише;ь отметила, что он зажигалку всегда ставит на пачку сигарет и что он сигарету держит в левой руке: значит, левша. Максимилиан говорил медленно, словно взвешивал каждое слово; у него был низкий голос, который, однако, очень часто мог скрежетать… Мишель подумала, что в Максимилиане есть что-то интересное; может быть интересное было во взгляде его внимательных глаз. Глаза его действительно смотрели очень внимательно, и, казалось, они достают до самого дна вашей души. Еще Мишель рада была отметить, что на лице его не было шрама, как у Максимилиана из “Все то, что не осень”. Мне повезло больше, чем Мишель образца 1925-го года, подумала она…
-О чем задумались ?-спросил Максимилиан.
Мишель покачала головой:
-Так, ни о чем. Может, это от шампанского Мне сначала от него делается весело, потом становится грустно.
-Сегодня не надо грустить,- сказал Максимилиан,- сегодня нельзя грустить.
-Я постараюсь,- сказала она и улыбнулась.
А он сказал:
-Заете, давайте пойдем, погуляем по городу.
-Максимилиан, вы думаете, что это блестящая идея ? Ведь дождь!
-Конечно, блестящая идея!
И к их столику подошел Серж.
-Ну, как он ?- спросил он Мишель.- Жить будет ?
-По-моему, да,- ответила она.- Ему уже лучше. Настолько, что он предложил мне погулять по городу.
-Ты с ума сошел, Макс!
-У меня есть зонтик,- сказал Максимилиан.
-Не соглашайтесь, Мишель,- сказал Серж.- Он сумашедший!
Но Мишель ответила:
-Я уже сигласилась, Серж.
-Ах так! Покидаете мрня! Предатели! Ну и черт с вами.
-Я завтра опять приду в твое идиотское кафе,- сказал Максимилиан.
-А вы ?- спросил Серж Мишель.
-Обязательно,- ответила та.- И ваше кафе не идиотское, а самое хорошее в мире!
-Ну и слава богу!- серж вздохнул.- В таком случае можете уходить.
Мишель и Максимилиан попрощались с Сержем и ушли. На улице шел дождь.

8
На улице все еще шел дождь, и было холодно, и они пошли быстро, и Мишель спросила, почему они так быстро идут, и Максимилиан ответил, “потому что в “Пикассо” было тепло”.
Они пошли вверх по улице Сен-Ре, а потом свернули на улицу Монашек. Они шли мимо сквера, где было озерцо и свет от фонарей отражался в воде и на зеленых скамейках никто не сидел, а на скамейке троллейбусной остановки сидела старушка и продавала каштаны и семечки. Максимилиан купил кулек жаренных каштанов. Они были еше совсем горячие, и Мишель удивилась этому, и взяла в руки кулек и почувствовала, как руки отогреваются.
-Старушка живет вот в этом доме.- Максимилиан показал дом.- Вон темное окно, видите ? На первом этаже. Она там и живет. И она действительно совсем недавно пожарила каштаны.
Они дошли до конца улицы Монашек и свернули на Парнас авеню. Мишель затормозила.
-А почему мы идем не вниз, а вверх ?- спросила она.
Максимилиан ответил:
-Я хочу показать вам один дом.
-Какой же это дом ?
-Там, вначале Парнас авеню находится дом, в котором жил великий американский писатель Айки Шеридан. Я хочу показать вам его дом.
Мишель остановилась, посмотрела на Максимилиана, потом разхохоталась:
-Айки Шеридана ? Дом Айки Шеридана ?..
-Да, а что тут смешного ? Дом Айки Шеридана, который написал “Все то, что не осень”. Месяц назад вы сказали, что читали эту книгу.
-Да, я читала эту книгу.
Они пошли вверх по Парнас авеню, а когда дошли до дома #1, оатановились.
-Вот этот дом,- сказал Максимилиан.- И в этом доме он прожил последние 40 лет. Странно, правда, что он так любил Теофиль ?
-Да, странно, согласилась Мишель.
-Он умер в прошлом году в ночь с 4 на 5-е июля, после Дня Независимости США.
-Неужели ?
-Да. А вы не знали ?
-Где уж мне!
-Вот. Теперь будете все это знать. Потому что я очень люблю Айки Шеридана,- сказал Максимилиан.- Когда-то я ему подражал, как и Хемингуэю.
-Так вы писатель ?
-Учусь!
-Везет мне…
-Что вы сказали ?
-Нет, ничего. Вы совершенно правы. Был день Независимости США. А на праздничном столе была индюшка, приготовленная его поваром вьетнамцем Чжоу, как, впрочем, и великолепный торт. И мосье Шери, или мистер Айки в тот день очень много курил и пил кофе, а ему нельзя было столько курить…
-Откуда вы все это знаете ?!
-А потом, немного отдохмув, он поехал на ужин с президентом республики Дэер и послом США, а потом пил кофе с премьер министрим. А потом в эту ночь он умер…
-Мишель, вы…
-И еще у Айки Шеридана была секретарша, которой тогда было 24 года, и она называла его Папой, а он ее дочкой, и она очень любила Папу… И дочку, то есть секретаршу Айки Шеридана звали, как одну из его героинь…
-Мишель.
-Да, Максимилиан, ее звали Мишель. И это была я…
Они пошли обратно, вниз по Парнас авеню, и Мишель много рассказывала об Айки Шеридане. Потом они перешли улицу Монашек и вошли в Чопин парк. Максимилиан остановился перед памятником Шопену и поклонился. Мишель рассмеялась.
-Он мой брат-близнец,- объяснил Максимилиан.- Мы родились в один и тот же день, в один и тот же час, но в разных веках.
-А именно ?
-Шопен родился 1 марта, в шесть часов вечера.
-Так вы рыба ?
-Да. А вы ?
-Я рак.
-Как Жорж Санд. Повезло мне, нечего сказать…
Онивышли из парка, перешли улицу Руссо, а потом вышли на площадь Оперы. Площадь была пустынна и от дождя мокрая. Дошдь все шел и шел.
-Хорошо, когда осень,- сказал он.
-Очень,- согласилась она.- И вообще, все очень хорошо.
Он посмотрел на нее, и она почувствовала, как его взгляд проникает в нее.
-Так он называл вас “дочкой” ?
-Да.
-Совсем как в “За рекой в тени деревьев” ?
-Да.
Они кружили по площади Оперы, и Мишель спросила, кто такой Максимилиан. Она так и спросила:
-Кто вы ?
И он ответил, что легко может представить себя в 19 веке, скажем композитором (все же Шопен обязывает), или сельским сващенником, или сельским врачом (“ну, это совсем из Бальзака!”)…
-Вы не любите ХХ век ?
-Не люблю, ненавижу. Потому что именно в ХХ веке, несмотря на то, что человек стал обладателем удивительных знаний, он совершил больше всего ошибок, которые ему простить нельзя. Именно в ХХ веке он додумался до двух мировых войн, именно в ХХ веке деятельность человека стала угрожать планете Земля… И еще: мы мчимся в ХХI век с длинным хвостом в две мировые войны!
-М-да,- сказала Мишель.- А по-моему, вы похожи на сельского учителя истории..
-Откуда вы взяли, что я учитель ?
Мишель рассмеялась:
-Не знаю.
-Вы попали в точку. Правда, я не сельский учитель, а городской… А вообще я писатель, правда, мои рассказы никто ещене напечатал.
Кажется, дождь прекратился, во всяком случае, его уже не было слышно, и Максимилиан закрыл зонтик. И он захотел взять руку Мишель в свою, но она увернулась и стала кружиться вокруг него. А потом она сказала:
-Знаете, что я сейчас сделаю, Максимилиан ?
-Не имею ни малейшего представления.
-Я от вас убегу.- И она убежала. Ей, должно быть, было очень весело.
Однако, к ее удивлению, Максимилиан не стал ее догонять. Наоборот: он остановился, закурил сигарету, потом медленно, не спеша, пошел и прислонился к стене здания Оперы. Мишель вернулась к нему, и он сказал:
-Почти во всех фильмах о любви есть такой эпизод (чаще это происходит в лесу): она вдруг, как ополоумевшая, срывается с места и делает вид, будто очень не хочет, чтоб он ее догнал, а он сначала делает придурковатое лицо и, весь оскорбленный от ее вероломства, бежит за ней и, как дикарь, выкрикивает ее имя; она смеется, потом он ее догоняет, конечно, валит с ног, и эпизод заканчивается долгим, продолжительным поцелуем…
Мишель смеялась:
-Что же вы предлагаете, мосье Максимилиан ?
Он ответил:
-сократить эпизод, как минимум на две трети. Конец ХХ века, все-таки!
-И с чего начать ?
в ответ он привлек ее к себе и поцеловал.

9
Она шла, взяв его под руку. Они как-то притихли, почему-то сразу стали серьезными.
-Мишель,- ыихо сказал он.
-Да ?
-Хочешь каштан ? Последний остался.
-Хочу.- Она съела последний каштан, потом Максимилиан поцеловал ее, и они снова пошли.
Идя вдоль Лебединого озера (лебедей там уже не было), они вышли на улицу Руссо и пошли по ней. Они время от времени останавливались, чтоб поцеловаться, и потом Максимилиану пришлось открыть зонтик, потому что снова пошел дождь. Дойдя до конца улицы Руссо, они вышли на улицу Сен-Доменик и пошли по ней вниз. А потом Мишель сказала, что они дошли до ее дома. В подъезде они поцеловались, и Максимилиан сказал:
-Как жаль, что никто не предложит бедному Максимилиану подняться наверх, выпить чашку кофе, согреться…
Мишель поцеловала его:
-Не сегодня, хорошо ? Сегодня не надо…
-в таком случае за вами должок, мадемазель Монтре.
-Какой ?
-Чашка кофе в ваших апартаментах и еще продолжение рассказа об Айки Шеридане.
-Понятно. Все будет сделано.
Они снова поцеловались.
-Я завтра к тебе приду, можно ?- сказал Максимилиан.
Мишель уллыбнулась:
-Можно.
-Так после школы я приду к тебе ?
-Да.
-Пока, Мишель.
-Пока, Максимилиан.
Мишель поднялась на свой 4 этаж, открыла дверь в свою квартиру и сразу пошла к окну. внизу, в свете фонаря стоял Максимилиан и закуривал сигарету. Он пошел в кафе “Пикассо”. Ему надо было с кем-нибудь говорить. Обязательно! И он знал, что может расчитывать на терпение Сержа.

10
Утром все кажется по-другому, и поэтому, может быть, по утрам ты чувствуешь себя неуверенно и склонен вчерашнее принять за сон.
Максимилиан проснулся очень рано и теперь сидел за своим письменным столом, курил и пил свой утренний кофе. За окном шел дождь и опадали листья. Максимилиан решил, что вчерашнее было сном, и все ему приснилось. Это мне приснилось, подумал он. Слышишь, Мишель ? Ты мне приснилась. Это все лишь мои фантазии. Мишель, ты – моя фантазия, я тебя сочинил. Ты – моя Фантазия ми-минор. А, может, ты мой ноктюрн ?
Максимилиан теперь, утром следующего дня, не понимал, почему Мишель позволила поцеловать себя и почему все так гладко пошло. Потом он подумал, что им заменили получившего отставку Андре, и с этой мыслью он вышел из дома на работу, в школу. Но в школе он не смог вести уроки и с последних двух отпросился и ушел.
Он спустился по улице Дружбы, потом свернул на улицу Монашек и пошел по ней до самой улицы Сен-Ре. Единственный, кто мог его спасти, придать уверенность, был Серж. Но Сержа в “Пикассо” не было. За стойкой стоял Рыжий Анри, как его называли Серж и Максимилиан. У него рост был метр шестьдесят и очень короткие руки.
Максимилиан сел у стойки.
-Как дела ?- спросил он.
-По-маленьку,- ответил Анри.
-А у тебя всегда так: ни то, ни се. Ты какой-то среднестатистический.
-Спасибо за комплимент,- сказал Рыжий Анри.- Но если у тебя плохое настроение, дождись Сержа. Только он способен вынести тебя больше 30 минут.
-Ладно,- сказал Максимилиан,- извини. Дай мне пива.
-Кофе тоже ?
-Молодец, Анри! Хвалю! Давай кофе тоже, раз ты такой догадливый; оно всегда помогает.
Выпив пиво, кофе и выкурив сигарету, Малсимилиан, так и не дождавшись Сержа, ушел.
Смешно, смешно будет, если ее не окажется дома, думал Максимилиан и горько усмехнулся в душе. Но что ты будешь делать тогда? Максимилиан не знал, что он будет делать,если Мишель не окажется дома. Вот речка: утоплюсь! Но Максимилиан подумал, что в этой речке невозможно утонуть, слишком мелко. Значит, разобьюсь о камни, подумал он, потом одернул себя: хватит ныть, нытик!
Когда он поднимался на последний этаж, он думал о том, что Мишель может не оказаться дома. Может, в глубине души он надеялся, что так оно и будет… Ведь, подумал он, для того, чтобы любить тоже нужно обладать мужеством… Тем не менее, когда он позвонил в дверь, сердце его бешено заколотилось… Бедное сердце!..
-А где цветы ?- спросила Мишель, открыв дверь.
-Что ?
-Обычно, Максимилиан, когда в первый раз мужчина приходит к женщине, он приносит цветы. Я не знала, что у тебя нет такой привычки.
-Господи, Мишель, прости! Совсем вылетело из головы!
Она закрыла дверь, и он снял куртку и повесил.
-Когда мы выйдем гулять, ты мне обязательно купи цветы, ладно ?- сказала Мишель.
-Обязательно. Еще раз извини.
-На этот раз прощаю,- улыбнулась она.
У Мишель была двухкомнатная квартира. В гостиной были книги, телевизор, диван, большой стол (на нем была ваза, но в вазе не было цветов), и еще маленький журнальный столик. На стенах не было картин, только висела большая фотография молодой женщины.
-Это мама,- объяснила Мишель.- Она умерла, когда я еще училась в школе. От рака.
-Моя мама тоже умерла. Три года назад. И я продал нашу старую квартиру, купил однокомнатную на площади Ветеранов, а на разницу покупаю себе сигареты, пиво, кофе…- Максимилиан смотрел на фотографию. Он сказал:- Она была очень красивой, твоя мама. У тебя ее глаза.
-Да.
-А где твой отец ?
-Он в психиатрической больнице.
-И давно он там работает ?
Мишель ответила:
-Он там не работает, он там живет…
Она стояла перед ним в длинном свитере без брюк, в толстых вязанных носках до колен, скрестив на груди руки. Он посмотрел на нее, потом сел на диван. Они молчали, потом Мишель сказала:
-Максимилиан…
-Да, Мишель.
-Ты на меня сердишься ?
-Я ? Нет. С чего ты взяла ?
-Ты на меня сердишься, но я не понимаю почему.
-Мишель, я на тебя не сержусь.
У Мишель выступили слезы, и она сказала:
-Почему же ты до сих пор не поцеловал меня ? Что случилось с тех пор, как мы расстались ?
-Не знаю, но я не могу… Ведь я для тебя просто замена твоему Андре. Правда ? И, в общем, я ничего не значу. Так, игрушка…
-Ах, так дело в этом ?- Она повернулась, пошла к окну, постояла там минуту, потом вернулась и взобралась с ногами на диван.- И ты всегда был таким глупым ?
-Не знаю. Просто…
-А теперь внимательно выслушай меня: я в тебя влюбилась, понял ? Да ? И запомни: в жизни так бывает, что ЗА ОДИН ДЕНЬ ЗНАКОМСТВА МОЖНО ВЛЮБИТЬСЯ В ЧЕЛОВЕКА! ПО-НАСТОЯЩЕМУ! И я в тебя влюбилась, понятно тебе ? В серьез!
-Мишель…
-Ладно, ладно! Я тебя простила. Между прочим во второй раз сегодня.
-Понял,- сказал Максимилиан.- Больше постараюсь не нарываться.
-И ты меня теперь поцелуешь ?
-А ты хочешь ?
-Да…
Потом Мишель спросила, хочет ли Максимилиан кофе, и вообще, что они будут делать ? Максимилиан сказал, что они пойдут гулять.
-Я думала, мы останемся дома,- сказала Мишель.
-Потом мы вернемся, но сейчас давай погуляем. К тому же мне надо еще переварить то, что ты мне сказала.
-Хорошо. Значит, я пошла одеваться.
-Можно мне посмотреть, как ты одеваешься ?
-Нет. Посиди уж здесь.
Мишель ушла в другую комнату, а он закурил и стал рассматривать книги. Когда она оделась, они вышли, и, когда перешли улицу Сен-Доменик и оказались у речки, Мишель вдруг сказала:
-Боже мой, какая же я дура!
-Что случилось ?
-Ты пришел с работы, а я тебя не покормила!
Максимилиан расхохотался.. Он долго смеялся, а она била кулаками ему в грудь и спрашивала:
-Что ты смеешься ? Скажи, почему ты смеешься ?
-Это было так трогательно…- сказал Максимилиан.- У меня чуть было слезы не выступили на глаза… Мишель. мы поедим потом, если к тому времени я не отдам богу душу, как ты опасаешься.
-Дурачок!
Они гуляли долго, очень долго и так и не зашли в “Пикассо”, хоть и обещали Сержу накануне. Он купил ей цветы, и с ними была осень, и ничто уже кроме осени и их двоих, не имело значения. Ничто не было важно. Была осень, и Максимилиан подумал, что только она и реальна; осень и еще Мишель: ее губы, глаза, руки, волосы, ее голос, ее смех…
Потом, уже когда стемнело и когда они устали гулять, они вернулись в ее квартиру на улице Сен-Доменик.

11
В Теофиле была осень.
В который раз осень, в который раз выглянуло солнце, но потом небо опять заеолокло тучами, и пошел дождь. И так все время: то выглянет солнце, то пойдет дождь. А листья все опадали и опадали, и октябрь уже подходил к концу и где-то далеко (где-то в декабре) уже слышался Траурный марш Шопена по умершей осени, но пока еще осень была жива, и был конец октября, и, слава богу, до декабря было еще далеко.
Мишель рассказала Максимилиану о последнем дне Айки Шеридана, и Максимилиан написал “Роман ХХ века”. И Мишель прочла все, что написал Максимилиан, и ей все понравилось, но она упрекнула его в пессимизме. Она спросила, почему Максимилиан свои рассказы называет симфониями, прелюдиями, сюитами и т.д., и Максимилиан ответил, что сам не знает, потом добавил:
-Наверное, это от Шопена.
И каждый день, после уроков в школе Максимилиан приходил к Мишель на улицу Сен-Доменик, они завтракали, потом ходили гулять. Очень часто заходили к Сержу в “Пикассо”, потом опять гуляли и возвращались домой, и Максимилиан почти всегда оставался у Мишель. Но бывало и так, что Максимилиан ходил ночевать к себе домой на площади ветеранов, и утром, задолго до школы писал, а потом печатал рассказ на машинке.
Был уже конец октября, и тот день был суббота, и Максимилиан, ночевавший у Мишель, писал до полудня. Мишель спала, и он время от времени вставал из-за стола и шел в спальню посмотреть, как она спит. А когда она проснулась, он принес исписанные крупным и очень плохим почерком листки ей в постель, и она стала читать, а он смотрел на выражение ее лица.
-У тебя кошмарный почерк,- сказала она, кончив читать.
-И это все, что ты можешь сказат ?- спросил Максимилиан.
-Нет, но пока этого достаточно.
-Тогда вставай, будем завтракать. я проголодался.
Завтракали долго, слушая музыку, обмениваясь шуточлами, к тому же Максимилиан прочел маленькую лекцию о литературе ХХ века.
Потом Мишель сказала:
-Я сегодня должна навестить своего отца. я навещаю его каждые три месяца. И сегодня этот день.
-А,можеы, не стоит ?- спросил Максимилиан.
-Я обещала ему, что буду его навещать. Когда он лег в больницу, я обещала ему это. Ты посиди дома, или можешь пойти в “Пикассо”, я поеду и вернусь очень быстро.
-я поеду с тобой, но не поднимусь, буду ждать тебя внизу,- сказал Максимилиан.- Не могу смотреть на душевнобольных. На меня это действует.
-Можешь не ехать со мной.
-Я поеду, но буду ждать на улице. Знаешь, на меня так действует и церковь. Когда я захожу в церковь, у меня бывает то же, что и тогда, когда я смотрю на душевнобольного или говорю с ним. Может, это от запаха ладана.
-В больнице ведь не пахнет ладаном.
-Правильно, в больнице не пахнет. Значит, это от чрго-то другого.
-И со многими больными ты общался ?- спросила Мишель.
-Нет,- ответил Максимилиан.- Только с Ренатой. И каждый раз после разговора с ней у меня такое впечатление бывает, будто из меня выкачали все соки, я очень устаю тогда.
-Понятно,- сказала Мишель.- я всегда говорила, что с головой у тебя немного не впорядке.
Максимилиан вздохнул:
-Серж и Койтен говорили тоже самое…
А потом Максимилиан ждал Мишель на улице, перед больницей, курил, потом опять ждал, и, когда Мишель, выйдя из больницы, пошла к нему, он понял, что она выбита из колеи.
-Что с тобой ?- спросил он.
-Ничего. Так всегда бывает,- сказала она.
-Ну и как он ?
Мишель пожала плечами:
-Сегодня он меня узнал. Обычно он все забывает.
-Я же говорил, что все это несколько утомляет,- сказал Максимилиан.- Со мной бывает точно также. И я знаю, чего тебе сейчас нужно.
-Ты знаешь ? А я вот нет.
-Тебе необходим джин с лимоном.
-Пожалуй, ты праж, Макс,- сказала Мишель.
Подъехал автобус, и они сели. Потом из окна автобуса они увидели, как пошел дождь. Дорога спускалась вниз, и они проеьали мимо Ботанического сада, а потом и Зоопарка. Автобус остановился в самом начале Парижской улицы, на площади Свободы, и они вышли. Было холодно, и в воздухе чувствовался запах снега.
-У меня такое чувство, что когда пойдет снег, все кончится,- вдруг сказал Максимилиан.
-Что кончится ?- спросила Мишель.
-Все кончится…
Мишель рассердилась:
-Ничего не кончится, понял ? И прекрати эти разговоры!- Но все же потом спросила:- А когда пойдет снег, Макс ?
-Судя по всему, скоро.
В “Пикассо” было много народу. Максимилиан и Мишель протиснулись к стойке.
-Кафе “Пикассо” приветствует Тристана и Изольду,- сказал серж.
-Привет,- сказали они.
-Как на вас действует осень ? Тошно, правда ?
-Жить можно,- сказал Максимилиан. Будь добр: джин с лимоном для дамы, рюмку коньяку для мосье.
-Может, не надо сразу начинать с коньяка ?
-Мне хочется именно коньяк, Серж.
-Вы сегодня какие-то заплесневелые. Что-нибудь случилось ?
-Нет,- ответила Мишель.
-Неужели вы поссорились ?
-Нет,- ответил Максимилиан.
-Хандра ?
-Нет,- ответила Мишель.
-Знаете, что!- не выдержал Серж.- я не собираюсь весь вечер терпеть ваши болотные лица. Или вы сейчас же развеселитесь, или уйдете отсюда.
-Мишель допила свой джин, а Максимилиан свой коньяк, и они ушли из “Пикассо”…
-Куда мы пойдем, Макс ?- спросила Мишель.
-Ко мне домой.
-Вот и хорошо,-сказал Мишель.- Мне сегодня как-то не хочется возвращаться к себе домой., гулять по городу, торчать в “Пикассо”.
-Вот поэтому и мы идем ко мне домой.
Было холодно, и Максимилиан предложил Мишель поехать на такси, но Мишель не захотела.
-Чем больше нам будет холодно на улице, тем теплее нам будет дома,- сказала она, и Максимилиан посмотрел на нее очень внимательно.
-Тебя вывела из колеи встреча с отцом ?
-Может быть, Макс, не знаю. А, может, твои слова о снеге.
-Не думай об этом. Я сказал глупость.
Но Мишель покачала головой:
-Неужели все то, что не осень, не имеет значения ? Неужели Максимилиану и Мишель суждено так и остаться в осени ?
-Не говори так, Мишель.- Максимилиан теперь сердился на себя за свои слова о том, что будет, когда пойдет снег.- Не думай об этом, ладно ?
-Ладно.
-Вот и хорошо. Вот мы пойдем ко мне домой, и нам будет тепло.
-Главное, чтоб было тепло,- сказала Мишель.- Сделай так, чтоб мне всегда было. Всегда обнимай меня и всегда целуй и никогда не отпускай меня…
-Мишель, я тебя никогда не отпущу,- сказал Максимилиан, и ему его же собственные слова показались плоскими. “Нужмо было просто промолчать,”- подумал он.
Накрапывал дождик, и было холодно (замерзали руки). Они шли вниз по Парижской улице, прочитали афиши “Русского театра”, прошли мимо витрин многочисленных магазинов и вышли на площадь Республики. Прошли вдоль колонн Картинной галереи и,посмотрев наверх, увидели на карнизах арок голубей. А потом по улице Ветеранов они пошли вверх вплоть до площади Ветеранов. Памятник ветеранам блестел от дождя.
Квартира Максимилиана состояла из одной комнаты, кухни, ванной и туалета. Одна стена его единственной комнаты была вся занята книжными полками, а у другой стены была кровать, вернее, диван, который можно было раскрыть, и она превращалась в кровать. перед диваном был маленький столик. У другой стены было пианино, а рядом с ним – письменный стол, очень старый. На стене, над письменным столом висели фотографии Хемингуэя, дагерротип Шопена, сделанный в 1849 году (на нем композитор сидит на стуле, положив руки на колени); дальше – портрет Стендаля, вырванный из книжки, биографии писателя, причем под портретом было написано: Анри Бейль, консул; на письменном столе была пишущая машинка.
Не снимая куртки, Мишель села за письменный стол и стала читать рукопись. Это было отпечатанное начало того рассказа, продолжение которого она сегодня читала утром, лежа в постели. Максимилиан в это время возился в кухне.
-А что будет потом ?- спросила Мишель.
-Не знаю,- ответил из кухни Максимилиан. Потом появился, держа в одной руке бокал с джином, а в другой – рюмку коньяка.- Никогда не знаю, что будет потом. для меня все становится ясно, когда я пишу. А до того – ничего. Я же заранее не могу знать, как поведут себя персонажи.
-Но ведь именно ты властен над волей своих героев, именно ты направляешь их поступки.
-А вот это, дорогая моя очень спорный вопрос.
Мишель сняла куртку и взяла бокал со своим джином
-А знаешь,- сказал Максимилиан,- я очень взволнован от того, что ты останешься на ночь у меня дома. Ты не знаешь, почему это так ?
-Не знаю,- ответила Мишель, улыбаясь.- Но в первый раз, когда ты остался у меня, я тоже волновалась.
-Что же мы будем делать ?
-Наверное, пить джин с лимоном, коньяк, курить и разговаривать.
-Согласен,- сказал он.- Но думаю, что перед тем ка разговаривать, нужно основательно выпить, а для того, чтобы разговаривать, нужно основательно выпить, а для этого нужно основательно поесть.
-Я не голодна,- сказала Мишель.
-Пока я приготовлю ужин, ты проголодаешься.
-А, может, ты разрешишь мне готовить ?- еходно спросила Мишель.
-Ни в коем случае! Ты не умеешь готовить!
-Какая наглость! Ты жеговорил, что тебе нравится, как я готовлю.
-Я врал тебе. Не хотел обижать.
-Это наглость, Макс!
-Конечно, зато ты теперь уже улыбаешься. Грусть прошла, как сказал однажды какой-то поэт.
-Никакой поэт ничего такого не говорил,- сказала Мишель, смеясь.
-Может быть.- Максимилиан тоже рассмеялся.- Скорее всего эту строчку придумал я сам.
-Я же говорю, ты наглец!
-Да. И еще, может быть, сволочь старая!
-Вот именно! И еще ты… ты…
-Ну давай, скажи, придумай что-нибудь! Быстро! Осталось пять секунд! Раз, два, три, четыре…
-Ты — выхухоль, промокший под проливным дождем!- выпалила Мишель и бросила в него карандаш.
Он поймал карандаш на лету и тихо сказал:
-Дорогая Мишель! Я преклоняюсь перед твоей фантазией. “Выхухоль, промокший под проливным дождем”! Такого придумать не смог бы даже я, даже Серж. Хвалю!
-Я еще могу,- сказала Мишель.
Но Максимилиан поднял руки вверх:
-Знаю, верю, но не надо. Давай лучше пойдем в кухню, и я приготовлю тебе такой ужин, какой ты за свои 25 лет еще не ела.
-Хорошо,- сказала Мишель.- Пошли. Можешь даже отнести меня на руках.
-И ты еще говорила о чьей-то наглости ?
На кухне Максимилиан развил бурную деятельность. Мишель сидела за кухонным столом, подперев руками голову, и смотрела на Максимилиана.
-Ты всегда готовишь себе сам ?- спросила она.
-Почти никогда,- ответил Максимилиан.- Дома я готовлю только в исключительных случаях.
-Например ?
-Например, когда ко мне приходит женщина.
-И часто у тебя это бывает ?
-Редко. “Дни и ночи мои проходят в уединении и в беспрерывном труде”, как писал Бальзак Эве.
-Я тебе не верю, как, впрочем, и Эва Ганская.
-А между тем, это так. Просто находилось мало женщин, ради которых я бы хотел готовить ужин.
Мишель рассмеялась:
-Приятно чувствовать себа в числе меньшинства.
-Еще бы!
А потом Мишель спросила, что готовит Максимилиан, и Максимилиан ответил: нечто, что называется “Мишель”. И Мишель сказала, что это не оригинально.
-Не надо иронизировать,- сказал максимилиан.- Вообще есть обед “Мишель”, ужин “Мишель”, две отличные песни “Мишель”…
-И еще есть я,- сказала Мишель и “скромно” опустила глаза.
-Конечно, есть ты. И всегда только ты, и всегда такая, и всегда Мишель, и все это для тебя, и вообще во всем этом и заключается смысл жизни, что бы ни говорили всякие мудрецы…
-Прекрати, Максимилиан, а то я сейчас заплачу,- сказала Мишель и не лгала.
То, что приготовил Максимилиан, было вкусно, но, по мнению Мишель, он туда слишком многое напихал. Она сказала об этом, но Максимилиан опять сказал, что Мишель ничего не смыслит в кулинарии.
Когда они кончили есть, Максимилиан сказал:
-А сейчас я попрошу тебя приготовить кофе.
-Вот кофе ты готовишь действительно лучше меня.
-Ничего,- сказал Максимилиан.- Я хочу видеть, как ты возишься в моей кухне.
-Знаешь, Макс, по-моему ты спятил.
-Очень может быть…
Мишель убрала со стола тарелки, сковородку, ножи, вилки, положила все это в раковину и стала варить кофе.
-Ну, как ?- спросила она.- Мне идет ?
-Неплохо, совсем неплохо,- сказал Максимилиан. Потом через несколько секунд:- все очень хорошо, только тебе надо еще немного потренироваться.
-Что же мне еще сделать, о, мой господин и повелитель, чтобы угодить вашей милости ?
Максимилиан сделал вздох и ответил:
-Прежде всего выключить плиту, если ты не хочешь варить еще один раз…
-Господи!..- Но вся плита была уже в луже кофе.
-А в остальном,- сказал Максимилиан,- роль домохозяйки тебе идет.
-Покорно благодарю!- только знаешь, бери-ка свой кофе и убирайся в комнату. А я приведу здесь все в порядок.
Смеясь, он взял чашку и ушел. Мишель стала мыть посуду и плиту. Сделав все на кухне, она в озверевшем состоянии пошла в комнату, но, увидев Максимилиана, расхохоталась. Свет в комнате был потушен, горела только свечка на письменном столе, а сам Максимилиан восседал в позе Будды в одних трусах в уже раскрытой постели и курил. Перед ним был поднос с бутылками джина и коньяка, бокалами, сигаретой, пепельницей и зажигалкой.
-Ты очень живописно выглядишь,- сказала Мишель, все еще давась от смеха.
-Спасибо. Предлагаю тебе тоже раздеться и присоединиться ко мне. Но только если руки у тебя холодные, не прикасайся ко мне!
У Мишель руки были очень холодные, и она стала обнимать Максимилиана, приговаривая:
-Это тебе за посуду, это – за плиту, это – за кофе.
-А я и не знал, что ты можешь быть такой вероломной!
-Я могу быть самой вероломной в мире женщиной, если ты меня сейчас же не поцелуешь!!!

12
На улице шел дождь, и Максимилиан 2 раза подходил к окну посмотреть, не превратился ли дождь в снег, а потом возвращался в постель. Он пил коньяк и каждий раз наливал себе еще. Он чувствовал, что пьянеет, но, подумав, что “плевать”, продолжал напиваться. А потом он начал говорить. Он говорил очень медленно, с трудом подыскивая нужные слова, и от того, что он говорил, он пьянел еще больше.
-И смысл, наверное, в этом и заключается,- сказал он.
-В чем ?- спросила Мишель.
-Жить, пить, курить, любить друг друга, делать свою любимую работу.
-И все ?
-Да. Самое смешное то, что – да. И еще стараться делать эту работу как можно лучше.
-Все очень просто, правда ?- сказала Мишель. Ей не хотелосьв три часа ночи философствовать.
Но Максимилиан продолжал; он был очень пьяный.
-Все очень просто, только что-то не дает покоя всегда. Может, от этого и пишешь книги и учишь детей в школе… Писать книги или учить детей, какая разница ? Но есть что-то такое, что мы не улавливаем, и это не дает покоя. Вроде все хорошо, все прекрасно, но что-то не так, как надо.
-А, может, осень ?- спросила Мишель.
-Нет,- ответил Максимилиан.- Осень тут ни при чем, хотя это обостряется всегда осенью. Может быть, это смерть. Ты не думаешь о смерти, но подсознательно в тебе сидит страх перед смертью, и поэтому ты пишешь книги и учишь детей. И не говори, что тут нет никакой связи (Мишель ничего и не говорила). Связь тут есть. Ведь боясь смерти, делаешь все возможное, чтоб не умереть. Понимаешь ? Ты делаешь свое бессмертие. Ты пишешь книги, и ты остаешься в своих книгах; ты учишь детей, и ты остаешься в своих учениках. Лезешь из кожи вон, чтоб оставить след, отпечаток. Подсознательно ты знаешь, что после смерти ты, или какая-то часть тебя будет жить в этом отпечатке. И все оттого, что тебе страшно умереть. И самое смешное то, что эта боязнь сидит в каждом человеке. Просто очень часто не придаешь этому значения. Но ты все равно боишься. Это и не дает покоя, мучает тебя, потому что ты не в состоянии представить этот мир без тебя, как и себя не можешь представить без этого мира. А точнее, потому что ты боишься своего небытия. Ни один человек не может себе представить, как это может быть, если его не будет. И ему страшно от того, что он не знает. И пишет, пишет, пишет ночи напролет и сам не осознает, почему пишет, и это становится одержимостью, он уже не может не писать… в паническом страхе он спасается, бежит от смерти… Как бы сделать больше, больше оставить! ведь чем больше оставишь, тем больше останется тебя… Пишет или учит… Чем больше учеников имеешь, тем лучше; чем больше страниц в день выдашь, тем лучше… Но! Все это абсурд, Мишель! Потому что все равно умрешь! Сколько ни пиши, сколько ни учи, все равно умрешь! И ничто не спасет тебя от смерти! И никакая задница не будет помнить о тебе!.. А ты пишешь, говоришь, и все зря… Ах, Мишель, Мишель, Мишель!!! Ты спишь ? Мишель… Мишель… Вот и правильно, спи… ведь никакая задница не вспомнит. все забудут! И не придут к тебе больше… Вот так!
А Мишель не спала; она лишь притворилась спящей. Она не хотела, чтоб он больше говорил о смерти; ей становилось жутко, когда он говорил, точно бредил наяву, и она поняла, что Максимилиану вредно пить.
Максимилиан выпил еще рюмку, потом еще одну, потом Мишель увидела, как он встает и подходит к пианино. Максимилиан открыл крышку и сел на круглый, вращающийся стул, и начал играть. Он играл очень плохо, потому что его пьяные руки не слушались его. Он играл очень долго и не обращал внимания на постукивания соседей о батареи отопления, слишком красноречиво говорящие о том, что Максимилиан мешает всем спать…
Максимилиан играл очень плохо и очень долго. Он играл вальс Фридерика Шопена ля-минор, соч. #34, #2…

13
Утром Максимилиан встал очень поздно и с головной болью. Мишель не было рядом в постели, когда он проснулся, и он в первую минуту забеспокоился, но потом услышал доносящиеся из кухни звуки. Он оделся и пошел на кухню.
-Это ты встал ? Почему так рано ?- съязвила Мишель.
-Привет… А который час ?
-Зачем тебе время ? Сегодня воскресенье. Я тебя уже целых два часа жду.
-И что ты делала ?
-Готовила завтрак, который уже остыл, а потом читала, потом прибирала. У тебя на шкафах такая пыль!
Максимилиан вздохнул:
-Как у меня голова болит!
-Еще бы! Чья бы голова не болела!
-Я много выпил.
-Ну, что ты! Самую малость! Совсем чуточку. Только по-моему, голова болит не только у тебя, но и у соседей тоже.
-Что случилось ?
-Ничего особенного. Просто ты до пяти часов утра боролся с пианино, и бой, судя по всему, был рукопашный. Победил ты. Счет 10:0! Шопен несколько раз переворачивался в гробу, а у соседей мигрень.
-А как ты ?
-Чудесно. Три раза подавляла в себе желание хлопнуть крышкой пианино по твоим пальцам, два раза – швырнуть в тебя подсвечником. А если серьезно, Макс, ненавижу, когда люди напиваются. Терпеть не могу!
-И это говоришь ты, которая употребляет джин больше, чем то советует министерство здравоохранения ?
Мишель рассмеялась, потом снова ее лицо сделалось серьезным.
-Я никогда не напиваюсь так,- сказала она.- Я напилась только одина раз прогнала Андре.
-А когда меня прогонишь, тоже напьешься ?
-Перестань!
-Ладно. Давай есть.
Она улыбнулась:
-И ты изменишь свое мнение о моих кулинарных способностях ?
-Мы это еще посмотрим.

14
“Наступил ноябрь”, а дождь все шел и шел, и все уже думали о том, что вскоре дождь превратиться в снег., но никто не хотел этого, потому что снег означал зиму, а зима – ужасное время года в Дэере.
В тот день Мишель и Максимилиан не гуляли, предпочтя сидеть дома, в квартире Максимилиана, на площади ветеранов. И туда позвонил Серж.
-Я никак не мог дозвониться,- сказал он.- Звонил сначала домой к Мишель, но там никто не брал трубку, а у тебя все время занято.
-Никто не говорил по телефону,- сказал Максимилиан.- Что-нибудь случилось ?
-Да,- сказал Серж.- Приехал Давид.
-Не может быть!
-Это правда. Он мне сегодня звонил; говорит, отпустили в увольнение.
-Как он ?
-Да вроде нормально. Сегодня всех зовет к себе.
-Кого всех ? Остались ведь ты да я.
-Ты прав. В общем, мы сегодня идем к Давиду, вернее домой к родителям Ренаты.
-Ты не знаешь, в каком состоянии рената ?
-Нет, Макс.
-А знаешь,Серж, рассказы Давида, которые он просил сжечь, я не сжег; они у меня.
-Если спросит, скажешь, сжег; если он пожалеет, скажешь, что обманул, что все они у тебя.
-Как с тобой легко, Серж!
-Ладно, пока. Заходите с Мишель в “Пикассо”, пойдем вместе.
Максимилиан рассказал все Мишель; она знала всех его друзей по рассказам его самого и рассказам Сержа.
-Ну, что ж,- сказала она.- Пойдем.- Она видела, как обрадовался Максимилиан, когда узнал, что Давид вернулся.
В “Пикассо” Максимилиан только выпил кружку пива, и они пошли. До улицы Руссо им пришлось идти недолго. Дверь открыл сам Давид; они обнялись. Максимилиан познакомил Мишель. Давид сказал:
-Наконец-то у етого ребенка появилось что-то постоянное. Присматривайте за ним, Мишель. Он не такой уж плохой, как это кажется с первого взгляда. Только любит выпить.
-Я это уже успела заметить,- сказала Мишель.
В комнате на диване сидела Рената. Когда они вошли в комнату, она продолжала сидеть, только крикнула:
-Привет, Макс, привет, привет, привет! Ты по-прежнему сжигаешь чужие рассказы ? Чьи рассказы ты сжигаешь теперь ? Небось, не свои ? Скажи, Макс, над чем сейчас работаешь ?
-Не обращай внимания,- сказал Максимилиану Давид.- Она думает, что ты без моего согласия. Она думает, что ты из зависти. Я никак не смог ее убедить в обратном.
Давид был, как прежний Давид, только немного даже растолстевший, но все равно было странно видеть Давида без бороды, усов и длинных волос.
После слов Ренаты Максимилиан сразу потух (такое было впечатление), и Мишель заметила это.
-Держись, Макс,- шепнула она ему.
Мишель пошла и села рядом с Ренатой, и они стали разговаривать.
Серж спросил Давида:
-Ты на несколько дней приехал ?
-На 4 дня,- ответил тот.- Через четыре дня опять обратно, в часть.
-Давид, а очень тяжело ?
-Что ты хочешь, чтоб он тебе ответил, Серж ?- спросил Максимилиан и закурил.- А мы еще кого-нибудь ждем ?- Он показал на накрытый стол.
Давид ответил:
-Да. Еще двоих друзей.
-Кто они ?- спросил Серж.
-Ты их не знаешь, и ты, Макс, тоже. Я познакомился с ними незадолго до армии. Один из них поэт…
-Господи!- вздохнул Серж.- Литература вас сгубит, ребята!
Максимилиан рассмеялся, а Давид как-то зло посмотрел, потом его лицо опять сделалось добрым, и он сказал:
-С моей литературой все кончено, и Максимилиан сжег все мои рассказы…
-Дажид… Я их не сжег,- признался Максимилиан.
-Очень зря. Обещай, что сожжешь.
-Не буду!
-А знаете, дорогие мои,- сказал Серж.- Давайте рассказы Давида отдадим Ренате. По-моему, больше всех прав на них имеет именно она.
-Правильно,- сказал Давид.- Рената так обрадуется.
-И снова полюбит меня,- вздохнул Максимилиан.
Потом в дверц позвонили, и Давид пошел открывать; это были те, о которых он говорил.
Они перезнакомились:
-Чубин,- сказал первый.- Степан Чубин.
-Брехт,- сказал второй.
-Что-о-о ?- У Сержа широко раскрылись глаза.
Тот, который назвался Брехтом, рассмеялся:
-Моя фамилия действительно Брехт, но к Бертольдту я не имею никакого отношения.
-Вы русский ?- спросил Максимилиан Чубина.
-Да,- ответил тот.
-В первые в жизни знакомлюсь с настоящим русским.
-И я тоже,- вставил Серж.
Чубин улыбнулся:
-Надеюсь, я не последний русский, которого вы видите.
Они расселись вокруг стола. Кроме Ренаты и Мишель за столом больше женщин не было. Мишель села между Чубиным и Брехтом, а Рената – между Сержем и Максимилианом. Давид сел во главе стола. Почти все тосты были посвящены Давиду, за скорейшее его возвращение из армии, за спокойную службу и все такое. во время одного из тостов Серж сказал:
-Постарайся побольше спать, Давид, следуй мудрому совету всех старых вояк:”Солдат спит, служба идет”.
Давид смеялся. Что касается Ренаты, то “кусочек солнца” до конца вечера была спокойной и никого не ставила в неловкое положение.
-Что-нибудь есть от Вольфганга ?- спросил Давид, и Серж ответил, что никаких известий.
-Бродит, наверное, где-то в каких-нибудь горах.
Брехт и Чубин каждый по-своему ухаживали за Мишель, и это ее очень веселило. И вообще все было хорошо, и только одно мешало Максимилиану насладиться вечером полностью – сущяство, сидящее рядом с ним, от которого исходил какой-то непонятный сапах, запах тревоги… Этим существом была Рената; она, казалось, тоже была весела, и очень остроумно поддерживала разговор.
Когда кончили есть, Рената и Мишель приготовили всем кофе, и они все пили кофе и разговаривали. Чубин, как сказал Давид, был поэтом и недавно его восемь стихотворений опубликовали в “Русском журнале”, печатавшемся в Теофиле. Брехт же был художником. Говорили о литературе, живописи… Давид в споре не участвовал; он сидел вместе с Ренатой и Мишель на диване и только изредка вставлял какую-то реплику.
Именно тогда, в тот вечер, Чубин спросил Максимилиана:
-А каким представляется вам герой ХХ века ?
И Максимилиан ответил:
-Если у ХХ века есть Герой, то это – Герой Уставший, уставший от своего сумасшедшего ХХ века и сам сошедший с ума.
Чубин сказал, что Максимилиан все видит в черном цвете, и Максимилиан сказал, что ничего не может с собой поделать.
-А для меня,- сказал Чубин,- ХХ век – это лишь трамплин, с помощью которого я попаду в век ХХI .
-А для меня – нет,- сказал Максимилиан.- Я не представляю себя без ХХ века, хотя и не люблю его. Я сам – весь ХХ век…
-Знаете, Максимилиан, вам будет очень трудно продолжать писать, раз вы так думаете. Нельзя себе ставить такие временные рамки и ограничения. Вы осознаете, что считая себя исключительно человеком ХХ века (и это в 25 лет, когда до ХХI века осталось всего три года!), вы обрекаете себя на смерть в будущем ? Неужели вы перестанете писать через какие-то три года ?
-Не знаю,- ответил Максимилиан.- Может, ХХI век я буду ненавидеть еще больше.
-Знаете вы сумасшедший!
-Это точно!- вставил Серж.
-Вы сумасшедший,- снова сказал Чубин.- Нельзя творить, исходя только из ненависти, нельзя!
-Почему только из ненависти ? А любовь ?
-Так вы любите тоже ?- съязвил поэт.
-Представьте,- улыбнулся Максимилиан.- Я только время ненавижу; людей я люблю.
Брехт и Серж сказали, что не надо столько думать, нужно работать; Брехт добавил:
-Если ты рисуешь картину, если там все правда, если ты в картине не солгал, то все равно: ты пишешь о своем времени, о своем веке. И если ты все время будешь говорить все время правду, то ничего уже не важно: но в ХХ-м, ни в ХХI-м веке.
Максимилиан мрачно посмотрел на художника, который еще не продал ни одной картины, но не падал духом.
-А какую правду вы имеете в виду, Брехт ? Правда всякая бывает.
Брехт спокойно ответил:
-Для меня правда — это то, что видят мои глаза. Я научился не доверять ни голове, ни сердцу: они могут ошибиться, соврать мне. А глаза – никогда! И то, что видят мои глаза, я переношу на холст, и это – правда. Если мои глаза видят перекошенное от страха лицо ребенка, я этот страх пищу на картине, и все равно получается, что я пишу о своем веке, и получается правда. Просто никогда нельзя себе позволить соврать; для этого нужно слишком уважать бумагу и холст; они наша совесть.
-Знаете, все это глупости,- сказал с дивана Давид.- И, по-моему, вы зря спорите. Все намного проще. Не нужно осложнять жизнь. Я, например, счастлив лишь потому, что я здесь, в Теофиле, со мной моя жена, вы… И я стараюсь не думать, что через четыре дня мне придется снова вернуться в армию. Я счастлив СЕЙЧАС… А вы говорите о ХХ веке!
Когда было уже поздно, они все ушли, пожелав Давиду и Ренате спокойной ночи. В последнюю минуту Рената, которая за весь вечер не сказала Максимилиану ни одного слова, подошла к нему очень близко и прошептала, быстро-быстро:
-Эй, сжигатель чужих рассказов, твоя Мишель очень хорошая, она мне понравилась, но запомни, что у тебя будет еще очень много горя с ней. Ты сойдешь с ума, Максимилиан. Ты уже сумасшедший, потоми что ты все время боишься… Ты боишься, и ты сойдешь с ума и все потеряешь…
На улице Мишель, которая все это слышала, сказала:
-Не принимай близко к сердцу, Макс. Рената сумасшедшая, ты прекрасно это знаешь.
Чубин и Брехт сказали, что они через несколько дней покидают Теофиль.
-Я в Россию,- сказал Чубин.
-А я через Париж в Берлин,- сказал Брехт.
-Почему так скоро?- спросил Серж.- Вам не понравился Теофиль?
Они ответили, что город им очень понравился, и Чубин добавил:
-Теофиль очень хороший город; я не видел больше такого города, который бы так любил Бога. Но Теофиль уже прошедший этап.
Брехт пригласил всех на следующий день к себе в “мансарду” (так он называл свою коморку под крышей), посмотреть картины.
-Мы придем,- сказал Максимилиан.- Обязательно.
Они попрощались. Ушел и Серж, сказав, что должен еще зайти в “Пикассо”. Максимилиан и Мишель остались одни.
И шел дождь.

15
-Я тебя провожу домой,- сказал Максимилиан Мишель,- а сам пойду к себе.
-Нет. Я хочу быть с тобой,- сказала та.
-Давай все же я провожу тебя, потом уйду.
-Нет. Ты никуда один не пойдешь,- сказала Мишель, и Максимилиан понял, что она от него не отстанет.
Они решили заночевать в квартире на площади Ветеранов, у Максимилиана. Они шли сначала молча, потом вдруг Мишель рассмеялась и сказала:
-Так говоришь, ты человек ХХ века?
-Да, а что?
-Ничего. А неужели нас с тобой не будет в ХХI-м веке?
-Будет, — сказал Максимилиан.- Конечно, будет. Я это так сказал, в литературном смысле. Конечно, мы будем в ХХI-м веке, только мы будем старше на три года…
-Расскажи мне о ХХ-м веке,- сказала Мишель.
-Что именно?
-Не знаю. Ты же учитель истории. Расскажи что-нибудь о ХХ веке. Расскажи, с чего все началось.
Максимиану вдруг стало весело. Тоски как рукой сняло.
-Ну, что ж, слушай,- сказал он.- ХХ век начался 1 августа 1914 года, и, начавшись именно в это время, он разрущил все иллюзии о благополучии жизни. А Англиия, Россия и Франция, заключившие еще в 1904-1907 годах Сердечный союз, не предполагали, что все это так далеко зайдет; не думали об этом и Германия, Австро-Венгрия и Турция. Но все это слишком далеко зашло, и 1 августа 1914 года начался ХХ век. И в этой войне среди прочих миллионов воевал маленький немецкий ефрейтор, которого звали Адольф Гитлер. Интересно, кто бы пришел к власти в Германии в 1933-м году, если б в Первой Мировой войне шальной осколок разбросал бы по сторонам мозги маленького ефрейтора, которого звали Адольф Гитлер ? Но, дорогая Мишель, в истории не бывает слова “если”. Тем более что шального осколка для маленького ефрейтора так и не нашлось. Его судьбой были яд и канистра бензина, но это уже случилось в 1945-м году.
-А дальше?
-Маленький ефрейтор был художником, Мишель, и ушел красиво: выпил яд. Он мог себе позволить, он был тогда богат, и у него был высококачественный цианистый кальций. Художники же обычно, если хотят уйти, вешаются. И уж во всяком случае, их потом не обливают бензином и не поджигают. Адольф Гитлер был большим художником; он нарисовал одну из самых великих, величественных картин ХХ века. Холст и краски для него покупали Крупп и компания… Сталин же был поэтом; он в детстве писал стихи своей маме…
Мишель улыбалась.
-А еще что-нибудь ты расскажешь?- спросила она.
-Ты очень хочешь?
-Да.
Максимилиан обнял Мишель за плечи, и они пошли так.
-А в ноябре 1918 года,- сказал он,- одиннадцатого оября в день Перемирия в Париже умирал Гийом Аполлинер. На улице толпа, радующаяся окончанию войны, кричала:”Долой Вильгельма!”, то есть кайзера Германии, и метавшемуся в бреду Аполлинеру казалось, что эти крики относятся к нему, потому что имя Вильгельм по-французски звучит как Гийом.
-А где был тогда его друг Пикассо?-спросила Мишель.
-Не знаю,- ответил Максимилиан.- Может, он не знал, что Аполлинер умирает.
-А где был тогда Хемингуэй?
-Ему тогда было 19 лет, и он в чине лейтенанта топтал размытые дождем дороги Италии. Итальянцы называли его «sinjor tenente».
-А что тогда делал Айки Шеридан, я не знаю,- призналась Мишель.
-Я тоже не знаю,- сказал Максимилиан.- В 18-м году ему было 18 лет.
-А что было потом?
-Потом был Париж. Если хочешь знать, как было в Париже, почитай “Фиесту” или “Праздник, который всегда с тобой” Эрнесто.
-Я читала.
-Тогда “Тропик Рака” Генри Миллера.
-Тоже читала.
-Тога “Все то, что не осень” Айки Шеридана.
-Читала тоже…
-А что ты не читала?
-Окончание твоего рассказа.
-А я его еще не написал.
-Макс, а что было тогда в России?
-В 1917-м году в Росии произошли две революции, и потом Россия по-подлому вышла из войны. Для России начинался свой ХХ век.
-У России всегда был свой век. Так говорил Айки Шеридан.
-Послушай, можно я тебя буду называть “дочкой”?
-Нет. А что было потом в твоем ХХ веке?
-Ничего особенного. Потом было пиво. Стало модным пить пиво (светлое, баварское, легкое); пить пиво, петь патриотические песни, а потом бить витрины магазинов, устраивать драки на улицах, во всем обвинять евреев. Все это стало модным… Сидишь в кафе в Мюнхене, потом бьешь витрины.
-И что?
-С этого все и началось. С пива. В Мюнхене.
-А что было до того?
-Дорогая фройляйн! До того была инфляция.
-Нехорошо!- сказала Мишель.
-Да нехорошо. Нельзя до такой степени унижать такую нацию. Ведь в каждом из них сидит немного Бисмарк, немного Гете, немного Ницше, немного Вагнер, немного фельдфебель, но все они “зольдатс”, и в них есь еще что-то от нибелунгов.
-А что было в других странах?
-В Риме тогда на самой большой сцене страны играл великий актер. Его звали Бенито, а фамилия его была Муссолина. Он тоже был художником, но только драматическим . Повешен вниз головой.
-Достойная смерть!
-О да! Вообше, все смерти достойные, кроме самиубийства. Это стали понимать со времен Иуды Искариота.
-Не надо про самиубийства,- сказала Мишель.
-Конечно, не надо. В 1929 году в США началась Велокая депрессия. Никогда еще в США не было столько самоубийств.
-А потом?
-Потом опять была война, Мишель. Очень большая война. А после 2-й Мировой войны больших войн больше не было, были только маленькие: Корея, Вьетнам, Палестина-Израель, Иран-Ирак, Афганистан, Балканские страны… И все время были смерти, все время умирали. Вот тебе и ХХ век. Он начался в 1914 году, а в следующем году турки вырезали коренное население Восточной Анатолии, которая на самом деле называлась Зашадная Армения, организовав первый в ХХ веке геноцид, кстати, очень характерный термин для нашего века, и в ХХ веке и придуманный. Второй большой геноцид организовал маленький ефрейтор из Первой мировой вйны; его звали Адольф Гитлер. Для своего народа организовал нечто вроде геноцида Иосиф Сталин. Что еще сказать о ХХ веке? Человек полетел в космос, были “Битлз”. А вообще, свинство все это!
-М-да,- сказала Мишель.- А когда ты закончишь свой рассказ?
-Завтра.
-Обещаешь?
-Да. Приду со школы, мы позавтракаем, потом я кончу рассказ, и мы пойдем смотреть картины Брехта.
-Вот и хорошо. Тебе понравился Брехт?
-Да. И Чубин тоже.
-И мне они понравились,- сказала Мишель.
-А что ты скажешь о Ренате?
-Ты хочешь, чтоб я что-то сказала?
-Да.
-Она сумасшедшая, она огненно-рыжая, она очень хорошая, и очень бедная, и ее очень жалко. Она очень любит Давида.
-Все правильно, молодец.
-И ты теперь впорядке?- спросила Мишель.
-Да.
-Честно?
-Да.
-И ты меня поцелуешь?
-Да.
-Чего же ты ждешь? Особого приглашения?
-Нет.

16
Когда Максимилиан проснулся утром следующего дня, он сразу почувствовал какую-то радость в груди. И еще было такое чувство, будто он весь пропитан музыкой. И музыка была, пожалуй, самая любимая: Allegro из Первого ми-минорного концерта Шопена.
Максимилиан посмотрел на часы (7:30), вскочил, оделся и пошел на кухню варить кофе. Когда пил кофе (как всегда из большой чашки), тоже было радостно, и радостно было тогда, когда, поцеловав спящую Мишель,, он вышел на улицу, где шел дождь, и пошел в школу. Когда он поднимался вверх по улице дружбы, с ним здоровались ученики, и опять было радостно. И он еле-еле дождался до 8:15, когда в школе дает звонок на первый урок. А потом он ворвался в класс, не заполняя журнал, начал говорить, говорить, говорить… Обо всем сразу, в отдельности, смешав века, эпохи, историю, литературу, музыку, живопись, ученых, писателей, художников, композиторов, и все это в бешеном темпе… И так первый урок, второй, третий, четвертый, пятый, шестой… А когда кончился шестой урок, он остался сидеть в классе, не в силах встать и пойти домой. Ученики прощались с ним, и две ученицы остались, чтобы подмести класс. Он сидел за учительским столом, уставший, разбитый, но довольный и счастливый.
-Вы хоть что-то запомнили?- спросил учениц Максимилиан.
-Да, конечно,- ответили те; им было по 16 лет, и с ними Максимилиан чувствовал себя младше на 10 лет.
Одна из них сказала:
-Но, наверное, в жизни есть что-то поважнее, чем музыканты, художники, писатели!
Максимилиан не согласился.
Он пошел домой медленно; он был уставшим и боялся попасть под машину. Он позвонил в дверь своей квартиры, но никто ему не открыл. Ему пришлось достать ключи. Он вошел. На письменном столе лежала записка от Мишель:
“Макс, привет, извини, что не дождалась тебя.
Мне позвонили, и я ушла. Очень срочное дело.
Потом пойду к СЕБЕ домой. Не завтракай.При-
ходи, будем завтракать вместе. Все расскажу.
Мишель.”

Максимилиан взял рассказы Давида, которые не сжег, и по дороге занес Ренате. Давида не было дома. Максимилиан спросил:
-Вы не придете сегодня к Брехту?
-Нет,- ответила Рената.- Давид хочет остаться дома со мной.
-Хорошо. Передай ему привет. Пока.
-Пока, Максимилиан. Спасибо за рассказы, а я думала, ты сжег их.
-Я не смог,- сказал Максимилиан.
-И очень хорошо,- сказала Рената.- Я не буду больше тебя называть “сжигателем чужих рассказов”. Но все равно, Макс: ты свихнешься. Слышишь? Ты сойдешь с ума. Ты уже теперь немного сумасшедший, потому что ты боишься… И, может, твоя Мишель, уйдет от тебя…
-Катись к черту, ведьма!
Максимилиан ушел. Он пешком дошел до улицы Сен-Доменик. Когда Мишель открыла ему дверь и он вошел, она сказала:
-У тебя уставший вид.
-Да,- сказал он,- сегодня я переусердствовал.
Максимилиан заметил, что Мишель очень радостна; очевидно что-то случилось, подумал он. А мою радость убили усталость и Рената!
-Давай завтракать,- сказала Мишель.- Ты, наверное, умираешь с голода.
-Да.
И за завтраком Мишель сказала, что со следующей недели будет работать.
-Зачем?- спросил Максимилиан.- У тебя ведь достаточно денег. Айки Шеридан…
-Не надо об Айки Шеридане,- сказала Мишель.- Просто мне хочется работать. Надоело сидеть дома и ничего не делать.
-И, судя по всему, ты уже знаешь, где будешь работать?- спросил Максимилиан.
-Да. Угадай, где я буду работать?
-Не знаю.
-Ну угадай!
-Мишель, так где ты будешь работать?
-В МИНИСТЕРСТВЕ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ!!!!!!
-Господи, боже!..
-Ты удивлен?
-Признаться, да. А что ты там будешь делать?
-Пока не знаю, но там оценили мое знание иностранных языков.
-А как ты туда вообще попала?
-Нашелся один знакомый человек. Как ты знаешь, теперь невозможно без протекции.
-Не знал, что у тебя есть такие знакомые.
-Есть. И я все это держала в секрете. Чтоб сделать тебе сюрприз!
-Ты сделала мне настоящий сюрприз. Я бы хотел познакомиться с этим человеком, который устроил тебя в МИД.
-Перестань, Макс!
-Ладно. Надеюсь, тебя не пошлют в какую-нибудь Чивита-Веккью.
-А это где?
-В Италии. Там был консулом Анри Бейль.
-Не пошлют,- сказала Мишель.- Не беспокойся.
-Так ты будешь работать с понедельника?
-Да. В 9:00 мне нужно быть уже в МИДе.
-А до скольких будет длиться твоя работа?
-До 19:00…
Максимилиан ничего не сказал, но ему стало почему-то тоскливо. Он вдруг понял, что со следующей недели каждый день он будет умирать до семи вечера. Он будет каждый день умирать, пока с работы не вернется Мишель. Он вдруг очень ясно осознал это…
Мишель сидела перед ним, у нее блестели глаза. Она была похожа на маленькую девочка, которой подарили новую куклу. Мишель очень часто бывала похожа на маленькую девочку, когда вот так, как теперь, заплетала волосы в косички… Две косички, смешно и по-детски торчащие в разные стороны…
-Макс.
-Да?
-Ты обещал сегодня закончить рассказ.
-Не хочу.
-Но ты обещал!
-Плевать, я слишком устал!
-Что же мы будем делать?
-Я лягу спать, а ты меня разбудишь череь 2 часа, и мы пйдем смотреть картины Брехта.
-Макс. Тебе не хочется, чтоб я работала?
-Тебе ведь хочется?
-Да.
-Тогда причем тут я?- Максимилиан улыбнулся улыбкой, которая очень не понравилась Мишель, потом пошел в комнату и лег на диван.
Убрав со стола, Мишель тоже пошла в комнату и села у ног Максимилиана на диване. Он лежал, закрыв глаза, и она смотрела на него.
-Макс.
-Да?
-Не делай так, чтоб я чувствовала себя виноватой. Не надо.
-Мишель, тебе не нужно ни в коем случае чувствовать виноватой. Ты хочешь, и ты работаешь. Вот и все. А все остальное — мои проблемы.
-Что — твои проблемы?
-Все остальное.- Максимилиану не хотелось говорить. Он лежал с закрытыми глазами и думал:”Снег пойдет, снег!..”
Вскоре он уснул. А Мишель сидела на диване и смотрела, как он спит. Она смотрела на него. Потом еще смотрела, потом смотрела еще и чувствовала, как желание, возникшее где-то там, под животом, горячей волной разливается по всему телу, согревая бедра, поднимаясь к животу, к груди к плечам, шее, обжигает щеки, сухим дыханием сушит губы (Мишель облизнула губы), стучит молотком в висках, потом опять спускается вниз, скользя кончиками палцев по груди, соскам и опять вниз по животу, огибая пупок, и снова вниз и вниз и то теплое становится уже горячим, а потом обжигает, как кипяток и крепко, очень крепко и судорожно сжимается бедрами, и дыхание становитдя уже раскаленным, и все чаще приходится облизывать губы… И горит, горит, горит…
Мишель легла рядом с Максимилианом на узком диване и прижалась к нему всем телом, и все крепче и крепче прижималась, потом прижималась опять…
Максимилиан открыл глаза и посмотрел ей в лицо.
-Мишель…- прошептал он.

17
Брехт показывал картины, и об одних картинах говорил, что “вот хорошо получилось”, а о других “вот эта – не очень”, и Максимилиану очень понравилось, что Брехт не стесняется хвалить одни картины и ругать другие. В “Мансарду” к Брехту пришли так же и Степан Чубин и Серж. Серж принес с собой очень хорошее вино, и они пили вино из эмалированных кружек, которые были у Брехта, а потом из тех же кружек пили кофе, который приготовил сам Брехт на спиртовке.
-Когда вы уезжаете?- спросил Максимилиан.
-Послезавтра,- ответил Чубин.
-Жаль,- сказал Серж.- Мне, например, очень хотелось бы часто приходить сюда и смотреть на это картины.
Мищель и Максимилиан сказали, что им тоже, и Брехт подарил им картину.
-Не надо дарить картины,- сказал Максимилиан.- Вы их еще продадите когда-нибудь.
-Когда это будет!- улыбнулся Брехт.- И потом дарить картины легче, чем продавать их.
-А может кафе “Пикассо” купить у вас картину?- спросил Серж.
Брехт рассмеялся:
-Конечно, любую.
-Тогда я покупаю эту и вот эту. Повешу одну в кафе, другую дома.
Чубин сказал, что если когда-нибудь его стихи переведут, он поешлет их Мишель и Максимилиану, а так же Сержу, и потом Максимилиан, Мишель и Серж ушли.
-Пройдемся немножко,- сказал Серж.
И они пошли по улицам Теофиля и слушали, как идет дождь и как шумят листья под ногами. Мишель шла, взяв под руку Сержа с одной стороны и Максимилиана с другой. У Сержа был большок зонт…
-Странно как-то получается,- сказал он.- Все уезжают, и никого не остается. Почему-то все покидают Теофиль. И все как будто исчезают, словно и не было их. От Вольфганга нет известий, от Алека нет известий. Приехал только Давид, и послезавтра он тоже уедет, и от него тоже не будет известий. Познакомились с двумя очень хорошими людьми — Чубиным и Брехтом,- вот они тоже уезжают, и от них не будет известий. А какого черта остаемся мы, Макс? Давай мы тоже уедем, тогда и от нас не будет известий…
-Ты сегодня не в духе,Серж?
-Дело не в этом, Макс. Просто серая, серая жизнь! Но это пустяки. Завтра это все пройдет.
-Хочешь мы тебя проводим?- спросила Мишель.
-Нет. Спасибо. Я пойду в “Пикассо”.
И он ушел. И Мишель и Максимилиан смотрели, как он уходит. Они увидели, как он повернулся, помахал им рукой и опять пошел.

18
И это случилось в один и тот же день. В тот день, когда меньше всего могло случиться. И это было уже в конце ноября, когда на деревьев уже не осталось листьев.
Максимилиан был в школе. Шел урок. И вдруг вошли в класс и сказали, что его просят к телефону.
-Кто это? Что-нибудь случилось?- спрашивал он по пути из класса в учительскую, где был телефон.
Ответ:
-Не знаю, Максимилиан. Сказали,что срочно.
Максимилиан взял трубку.
-Макс, Сержа убили. Приходи…- сказал голос Рыжего Анри.
В тот день Мишель вернулась домой, как обычно, в 19:30, веселая, хоть и уставшая, и Максимилиан сказал ей, что Сержа убили… Мишель села на стул, и они долго, очень долго молчали, потом Мишель разрыдалась. И он обнимал ее, а она утыкалась ему в плечо и все плакала, плакала. А Максимилиан еще ничего не понимал: “Господи, Серж???”
Когда потом, поздно вечером, уже почти ночью зазвонил телефон, Максимилиан не хотел отвечать, но все же взял трубку, и страшное бешенство охватило ом, когда он в трубке услышал голос Ренаты. Но то, что сказала Рената, заставило Максимилиана сдержалться; он даже как-то сразу и не понял, что она ему сказала, и Ренате пришлось повторить:
-Макс, послушай меня, Макс… Давид мертв. Он мертв там, в армии. Слышишь? Мертв! Убит, избит, или ЧТО-ТО ДРУГОЕ. Не знаю. Но Давида больше нет в живых… Нам сегодня позвонили…- И рыдания…
Максимилиан положил трубку. Все, подумал он, вот и все… И он спросил в уме Сержа:”Как ты думаешь, Серж, у Давида… это самоубийство?”
Но Серж тоже был мертв. И Сержа убили ночью, когда он возвращался из “Пикассо”. У Сержа было одно ножевое ранение; прямо в сердце. Серж был просто убит, на нем не было следов избиения. Его просто убили; его просто ударили в спину…
-Ненавижу эту жизнь!- прошептал Максимилиан.
И Мишель, котора всю ночь не спала, слышала, как Максимилиан плакал, сидя за своим письменным столом. Плакал, курил, пил, плакал, курил, пил. Шептал:
-Один… Теперь один…- И снова плакал, пил курил…
Максимилиан пил водку