Листва обреченная
Поздним осенним вечером, начинающим напористо опускаться к ночи за морозящий ноль, неторопливо шагая в сладостной полудрёме по одной из центральных липецких улочек, я невольно, словно направляемый какой-то действующей сверх меня силой, обратил внимание на противоположную сторону улицы. Четыре женщины, облаченные в оранжевые мантии, поверх фуфаечноподобного одеяния, возились возле прицепа трактора, слегка загруженного грязно-желтушной листвой. Все четверо подошли к шелестящему, трепещущему перед ветром, клёнчику, — двое расстелили возле дерева брезент, одна взяла грабли и, держа их почти у самого основания, диаметрально противоположного тому, к которому крепится «клешня» (так женщины называли само грабельное приспособление) , зацепила когтями за ветку. Я направился к ним, по пути узрев, что женщина намерено трясёт относительно молодую поросль, отчего листья, преждевременно отделенные от деревьев, бурыми лапами обречено приземлялись друг на друга, постепенно застилая брезент.
Приблизившись к системе: женщины, трактор с прицепом и относительно молоденькие деревца, я ещё пытался объяснить себе: для чего же плотные работницы стряхивают больную, накопившуюся листву, ртутно-стального оттенка в сырой полутьме, с деревянного градусника природы. Пытался объяснить, но уже подошёл непосредственно к ним, и мои раздумья вмиг растворились в тусклом сиянии высоких сгорбленных фонарей.
— Чего тебе? – сказала женщина, прозябающая без работы.
— Я поинтересоваться, — с волнением неожиданного для себя натиска со стороны женщин, произнёс я. – Зачем вы её так, сама же скоро упадёт?!
— Как нам начальство сказало, так мы и делаем, — ответила управляющая граблями, переставляя их на ветку пониже. – Вот часы перевели назад, на зимнее время, — сказала она и потрясла озябшего мученика. – А листья с деревьев ещё не осыпались. Нам так и заявили, чтобы все деревья подготовили к зиме.
— Мы же в две смены работаем, — продолжила одна из занимающихся расстиланием брезента. – Утром и в ночную выходим. За ночную, конечно, побольше платят, но нам выбирать не приходится.
— Но как же? – возмутился я. – Вы же сами понимаете, что это глупость, ненужная работа, чтобы брать и стряхивать листья, когда они сами со дня на день упадут!?
— А вот это уж не твоего ума дело, — ответила бездельница.
— Но зачем ты так, — произнесла всё та же, ответственная за расстилку. – В самом же деле необычно, вот он и спросил.
— Каждый начнёт спрашивать и каждому отвечать что ли? – возмутилась простаивающая женщина. – А кто он вообще такой. Кто ты?
Я понял, что чужого они не примут, и вероятно, если я не уйду, а уходить я не собирался, прогонят меня граблями.
— Дворник, коллега с Ферросплавного, — представился я.
— Свой значит, — с долей доверия в голосе произнесла бездельная. – И даже не слышал зачем вот так работаем?
— У нас ещё до этого не дошли, — сказал я, аффектированно махнув от отчаяния рукой.
— Радуйся, — ответила до того бездействующая женщина и подошла к остальным, чтобы помочь перетащить слегка нагруженный листьями брезент к противорастущей, от только что сотрясаемой ветке.
— А ты посмотри какие по Интернациональной березы опушенные, высокие, правда!? А возле двадцать девятого дома какой каштан, и никто даже под ним не убирается!
— Не наш это участок.
— Пашуня, ты там не задремал, — крикнули они.
Из трактора выпрыгнул мужчина лет пятидесяти и, подбодрив «бабынек» (так он называл этих женщин), принялся нехотя помогать, хотя больше получалось словом.
Я понял, что мне следует «радоваться» за Ферросплавную и пошел прочь от них. Недалеко уйдя от того места, я услышал громкий мужской голос, обращенный, как я догадался по одному названию ко мне, и повернулся.
— Эй, Ферросплавный, ты не прав… не прав ты… так ведь чище, — кричал он вдогонку мне, остановившемуся и получившему пощёчину от его ветром прилетевших слов.
— Шаг отчаяния, — полушепотом произнёс я. –Ведь скоро и в самом деле зима.
