Эти квартальные отчеты иногда доводят меня до сущего безумия. Бумаги, бумаги, бумаги… цифры, цифры, цифры… цифры на бумаге, цифры в глазах, цифры в мыслях…Ужас!
Было около одиннадцати часов утра, когда в нашу комнату зашла моя подруга Сашка, и уселась на краешек стула возле моего стола, стараясь не задеть лежащие на нем папки с документами. Этот стул я в шутку называю стулом для посетителей, хотя, какие у меня посетители? Разве что Сашка только, да и все. Рановато еще для обеда, подумала я, глядя в разбросанные по столу таблицы. А для утреннего чая уже как-то поздновато. С чего бы это она? Поболтать? Но Сашка молчала, съежилась вся как-то, сгорбилась и сидела, уставившись в пол.
Начальница окинула нас испепеляющим взглядом. Старая грымза. Она терпеть не может, когда кто-то делает попытку передохнуть. Даже если этот кто-то не из нашего отдела. Ее жизненный принцип: работать, работать и работать. Наверное, поэтому она и начальница, в отличие от остальных.
Я продолжала рассчитывать баланс, ожидая, что Сашка что-нибудь скажет. Но она ничего не говорила.
— Подай-ка мне дырокол. Он там, на краю стола. Видишь? Да возле тебя прямо.
Сашка подала, рассеянно нащупав под бумагами сей несложный механизм. И тут мое временно оторванное от работы внимание привлекли ее руки. Они почему-то дрожали. Просто ходуном ходили.
— Что это с тобой?
— Да ничего. Все в порядке. Я посижу тут с тобой, ладно? Ты работай, я тебе не буду мешать.
— Ну, конечно посиди, если хочешь.
Она такая бледная. Может ей плохо? Сашке плохо? Да она здоровая, как лошадь. Даже простудами никогда не болела. А сейчас вдруг бледная чего-то такая. Ладно, захочет, сама расскажет.
Она просидела так до обеда. Для непосвященных уточню. Обед у нас в половине первого. Получается, что она целых полтора часа вырвала из своего рабочего времени. И это – в конце месяца, когда отчетность! Начальница чуть глаза не вывихнула коситься на нас. Но придраться было не к чему. Я ведь работала. А Сашка – не ее подчиненная.
Но, вот, наконец, наступило долгожданное время обеда. При всей загруженности, обедом не жертвовал никто. Работа работой, а обед – дело святое. Уже минут за десять до вожделенного события отдел зашевелился весь, засобирался. Женщины заговорили, захихикали между собой, зашуршали сумками и кошельками. А потом резко все исчезли, и комната опустела. Лишь мы с Сашкой вдвоем остались. А Сашка как будто даже и не заметила, что все ушли.
— Ну, — попыталась я привлечь ее внимание, — что, так и собираешься сидеть? Ку-ку. Ты меня слышишь, вообще? Просыпайся, обед уже. Пошли в кафешку что ли сбегаем? Хочешь кофе?
— Может, тут посидим. Я не хочу никуда.
Ну, посидим, так посидим. И мы остались. Пока я сбегала в ближайший киоск за печеньем, Сашка вскипятила чайку, облив половину моего стола кипятком. Хорошая все же у меня привычка, все со стола убирать перед уходом.
Классно! Люблю обед! Это мое любимое время дня.
Лишь только глотнув пару раз из своего стакана, Сашка очнулась, наконец, от того странного транса, в котором пребывала все это время.
— Мне так страшно, — нарушила вдруг она тишину, царящую в комнате.
Логично, подумала я. Бледное лицо, дрожащие руки – это действительно очень похоже на испуг. Интересно даже, что бы это могло ее так напугать.
— Да что случилось-то? Может, все-таки расскажешь?
— Да, в общем-то, ничего не случилось. Чушь какая-то. Помнишь нашу Ларису Ивановну? Ну, Звереву. Она напротив меня сидит.
— Помню, конечно. Ты так говоришь, как будто я к вам в отдел лет сто уже не заходила. Очень приятная женщина. А что с ней случилось?
— Так вот, сидела я писала, как вдруг услышала сначала громкий вздох с ее стороны, потом она разразилась плачем, таким безудержным, что аж мурашки побежали по коже. А я сижу и почему-то от работы оторваться не могу, чтобы посмотреть, что там с ней произошло. Как будто шея затекла в согнутом состоянии, неприятное такое ощущение. Ну, так вот. А потом Анечка ее и спрашивает таким голосом испуганным. Конечно, она же тоже испугалась. В общем, спрашивает: «Что с Вами, Лариса Ивановна?». А Лариса Ивановна дрожащим голосом отвечает: « Моя доченька! Моя Леночка!», и как закричит диким голосом. Ты представляешь? Как я испугалась! Она так закричала громко, так безудержно!
— А что там с ее дочкой?
— Откуда я знаю. Ничего с ее дочкой. Мне когда полегчало немного, ну, шею отпустило, я на нее глаза поднимаю, а она сидит, работает, как ни в чем не бывало. И крики сразу прекратились. Представляешь, были крики, а тут раз – и как ножом отрезало. Я ей говорю: «Лариса Ивановна, с Вами все в порядке?», а она подняла на меня голову и засмеялась. Говорит: «Ну, ты, Сашенька, и заработалась. Что это у меня может быть не в порядке? Это у тебя уже не в порядке. Отдохни, а то свихнешься тут совсем с этой работой. К подружке вон своей сходи». Я посмотрела на ее лицо с улыбочкой, и мне так как-то не по себе стало. А женщины смеются сидят. Ну, я ручку кинула – и к тебе. Я что на самом деле с ума схожу?
— Да, не волнуйся ты так. Показалось просто, что здесь такого. Мало ли что может человеку показаться.
— Но ее крик! Он такой был реальный. Мне не показалось, я точно слышала. Вот, как тебя сейчас слышу, мне же не кажется то, что ты со мной говоришь. И крик ее я точно так же слышала. Только громче. Это так жутко было!
Ее глаза наполнились слезами. Обиделась. Ну, прямо не скажи уже ничего.
— Ладно. Я же тебе ничего не говорю, слышала, значит слышала…
Весь обед я ее успокаивала. Отвлекала, как только могла. И мне, можно сказать, почти удалось привести ее в чувство. В половине второго мы уже, как всегда хихикала над всякой ерундой, болтали и прикалывались. Сашка порозовела, напившись чаю. А когда все стали возвращаться на свои рабочие места и наводить свой послеобеденный марафет, Сашка ушла, кинув мне напоследок:
— Ладно, пойду я. А то ваша грымза сейчас придет, сожрет меня точно своими глазюками. Видела, как она на меня смотрела?
И она ушла. А я снова с головой окунулась в свою работу и напрочь забыла об этом ее рассказе.
Снова бумаги, таблицы, цифры… цифры, цифры, цифры…
В следующий понедельник я пришла чуть позже обычного. Нет, я не опоздала, просто пришла чуть позже. Все наши работницы были уже на местах. Наводили макияж, расчесывались, подкрашивали ногти, переобувались. Короче, все, как и положено в начале самого обычного серого рабочего дня. К восьми часам все уже сидели при полном параде на своих местах и работали. И я тоже.
Телефон зазвонил около половины девятого. Все удивились. Вообще то нам часто звонят по работе. Но не в такую рань. Начальница с исключительно деловым выражением лица сняла трубку. Перекинулась с кем-то парой вежливо сухих слов, которые никто не слушал в силу своей занятости, потом обратилась к нам:
— По пятьсот рублей просили собрать на похороны. У Зверевой из 113й комнаты дочка погибла.
Все переполошились «как?» да «что?».
— Шла в школу и попала под машину. Сразу насмерть. Вот и вся информация. У Зверевой истерика была. Еле успокоили, если это можно назвать спокойствием, конечно. Поехала в больницу к дочке. Вот и вся информация. Ладно, давайте соберем деньги побыстрее, и нужно работать.
Я молча полезла в сумку за деньгами. « У Зверевой из 113й… это же Лариса Ивановна, которая напротив Сашки сидит… надо же…». И тут я вдруг обомлела, вспомнив Сашкин рассказ в тот четверг на предыдущей неделе, когда она у меня пол дня напуганная до смерти просидела. «Дочка погибла. Сашка же об этом тогда говорила. Конечно, об этом. Господи! Неужели такое бывает?»
Вот, наконец-то, и закончился этот сумасшедший период отчетности. Честно говоря, еще немного и я не выдержала бы такой нагрузки. Или с ума бы сошла, или убила бы себя, чтобы не мучиться больше. Как я устала от всего этого! Но теперь уже все позади, можно отдыхать, если, конечно, это можно назвать отдыхом. Потянулись размеренные рабочие дни. Напряжение в отделе спало, женщины приободрились, повеселели. А мы с Сашкой совсем обленились и перестали ходить на обед в кафетерий. Холодно на улице, никуда неохота выходить такой погодой. Да и дешевле получается, если брать еду с собой из дома.
В тот день мы опять устроились обедать на моем столе. Женщины все поразбежались куда-то, как обычно, кто в кафе, кто в столовую, кто по подругам в другие отделы. Мы сидели одни, сосредоточенно посербывая чай и закусывая бутербродами.
Вдруг я заметила, что Сашка как-то странно на меня посмотрела. Даже, наверное, правильнее будет сказать, не заметила, а скорее почувствовала этот ее взгляд. Я подняла глаза – и правда, смотрит. Вроде на меня. А вроде бы и не на меня. Странно как-то смотрит. Как будто насквозь. Я оторопела. Бутерброд комом встал поперек горла. Прямо ненормальный такой взгляд, сумасшедший, я бы сказала. Несколько минут мы вот так вот молча и смотрели друг на друга. Точнее, это я на нее смотрела, а она – сквозь меня куда-то, неизвестно куда. Потом сознание вдруг резко к ней вернулось, помутневшие глаза прояснились и сконцентрировались на мне. Да, на этот раз уж точно на мне. Она улыбнулась и, потирая рукой шею, улыбнулась. Да так искренне, с такой нескрываемой радостью на лице:
— Ой, затекла что-то шея опять… ну, поздравляю, конечно! Вы же так хотели! Не представляешь, как я за вас рада!
Я чуть не упала.
— Не поняла, чему ты рада? Чего хотели?
Улыбка с лица тут же исчезла, уступая место замешательству.
— Это что шутка была? Ты меня подколола?
— В каком смысле, подколола?
— Про ребенка? Ты обманула что ли? Ты только что сказала, что беременна? Или мне опять показалось?
С того дня уже больше года пошло. Вот и опять зима. А я уже неделю, как не работаю. Можете меня поздравить — я в декретном. И никаких квартальных отчетов ближайшие три года. Я безумно рада своей новой роли. Роли будущей мамы.
ой как хорошо, что такой финал!
🙂 а то уж я чуть не расстроилась, на ночь то глядя…