КРАСНО-ЖЕЛТАЯ СТИПЕНДИЯ
новая мистика на старый лад

Верхов, студент Петрозаводского государственного университета, всегда с нетерпением ждал последнюю декаду каждого месяца; да и могло ли быть иначе – в двадцатых числах выдавали стипендию. Мелочь, а приятно, черт побери! Тем более, накануне первого ноября – дня рождения невесты. На семь с половиной сотен королевским подарок определенно не будет, но кое-что со вкусом все же можно сообразить. Голь, как известно, дама хитрая.
Получение этого вида помощи государства для Верхова было делом с одной стороны, безус-ловно, приятным, но с другой – наводило тоску. Единственный отличник в группе, Верхов получал самую низкую в группе стипендию. Остальные отхватывали тысячу семьсот так называемых социальных. Каждый сезон барствуют в новых песцах, дубленках, демисезонах, приобретенных определенно не с рынка, но в стильных бутиках; конечно, с сотами хай-фай, компьютерами и проч., кое-кто на иномарках. Знания – сама посредственность, стипендия же – на тысячу больше повышенной. Липовые справки о доходах, – чем еще объяснить? Или действительно, неимущие семьи? А шмотки, техника – презенты любовников, призы на «Поле чудес» и у Галкина, доходы с трудовой деятельности, халтур? Верхов никогда не спрашивал у одногруппников, почему и как. Он не хотел знать. Но от тоски, проникающей в душу, когда расписывался в ведомости за свои горбом заработанные крохи, было не избавиться. Тоска – что скрипка в руках неумелого музыканта. Тоска – что бездарное стихотворение… Но Верхов отходчивый молодой человек, и минут через десять, покинув утробу дома знаний, социальные думы отхлынули. Мысли завертелись насчет подарка.
В этот послеобеденный час томилась простуженная осень: красно-желтая над головой, белая под ногами. Кристаллы инея сцепили оперенье с ветвями и не давали ему осыпаться вольготно, отчего мертвые листья представляли зрелище скорбное, напоминая покойника, которого, загримировав, пытаются выдать за живого. Морозный воздух обволакивал тело, щипал нос и щеки, обжигал легкие, и Верхов решил не утруждать себя ходьбой, а проехать пару остановок на транспорте.
«7-1-7». То, что надо. Быстро, мягко, с музыкой и прямо до дома.
Однако подъезжавшая маршрутка, как казалось сквозь отогретые ладонями или дыханием чернеющие кляксы заиндевелых стекол, забита под завязку. Катафалк на колесиках, как иногда называл Верхов этот вид транспорта, остановился, но никого из пассажиров остановка не привлекла. Но маршрутка остановилась. Значит, место было.
Верхов ринулся на приступ, опасаясь конкуренции со стороны ожидающих на остановке, поэтому не удивительно, что, нацелившись на вожделенную дверцу, он не заметил попавшего ему под ноги черного пуделька. Собака взвизгнула, Верхов едва не упал.
Добравшись до свободного места у дальнего окна, молодой человек предложил милой (на вид) девушке лет двадцати с исходящим от нее французским букетом, пересесть к окну: миновать зазор между креслом и ее коленями, не задев оных, представлялось задачей не из легких. Но та презрительно фыркнула, полная жеманства. Какое коварство – под внешней миловидностью скрывалась кокетка из разряда Эллочек Людоедок! Когда Верхов случайно задел ее сумкой, перед этим таки потревожив коленки, та ощерилась вторично.
– Не в троллейбусе, да?! – заворчала жеманная натура. – Всю шубку испачкал!
«Наверное, тоже социальная стипендия», – подумал Верхов, и в этот момент маршрутка рванула с места: водитель задним обзором увидел, что его собирается обгонять конкурент «7-1». Верхов качнулся, повалился на девушку, а точнее – на девицу, но тотчас же откатился на свободное место. Извинился.
– Может, прямо здесь на меня ляжешь? – возмущенно поинтересовалась та, угрожающе сверкнув прекрасными глазами.
– Действительно, куда прешь, дама все-таки! – донесся грозный голос.
Девица бросила на обладателя мужественного баритона взгляд, другой, третий, закопошилась в сумочке, извлекая зеркальце и помаду. Непонятным образом очутившаяся в маршрутке пенсионерка с измятым жизнью лицом укоризненно покачала головой – но относилось ли это к Верхову или к кокетке, определить не представлялось возможным. Может быть, поскольку старость сварлива по поводу и без, – к обоим.
Студент осмотрелся, улыбнувшись надписям: «Просьба семечки, орешки и бананы есть вместе с кожурой», «Помните, что остановок «здеся», «тама» и «тута» не существует» и «Не хлопайте дверью – водитель пугается!», приник к окну и пережил две благостные минуты: «Европа-плюс», исходящее, казалось, из самих сидений приятное тепло, расслабляющее покачивание. Выходить в унылую, уши отморозившую осень не было ни малейшего желания. И если бы то случилось в другой день, Верхов вполне мог поддаться искушению прокатиться остановку-другую сверхуроч-но, но сегодня над ним висела уйма делишек – мелких, но требующих к себе внимания.
– Остановите «здеся», – громко произнес он, когда они подъезжали к остановке, и привстал.
Никто не улыбнулся. Водитель бросил мрачный взгляд в салон и затормозил.
– Разрешите? – спросил Верхов у кокетки.
Та посмотрела уничтожающе и отстранила колени в сторону. Верхов поблагодарил.
Разогнуться в гробике высокий Верхов не мог, поэтому доставание денег из кармана узких джинсов заняло какое-то время, впрочем, непродолжительное. Пока извлекал мзду за проезд, услышал парочку замечаний в свой адрес. Конечно, он знает, что деньги нужно готовить заранее, но так уж получилось, извините.
С наличностью Верхов обращался так. Правило первое: хранить в переднем кармане джинсов: незаметно увести деньги оттуда не под силу и господам Гуддини и Копперфильду. Правило второе: никакого бумажника: в бумажниках носят деньги только фраера, как сказал криминаль-ный герой Аля Пачино, и хотя к уголовному миру Верхов отнюдь не принадлежал, и тем самым был фраером, но как-то прижилась эта фраза в голове, ничего не поделаешь. Плюс, бумажник громоздок – и носить неудобно, и потерять легче. Правило же третье гласило, что согнутые пополам купюры в пачке должны быть рассортированы следующим образом: более крупные в центре, мелкие – по краям. Зачем, стоя, например, у киоска, доставать из кармана всю пачку и на глазах у всех выковыривать из нее десятку на жвачку, когда можно достать на ощупь крайнюю купюру из пачки, зная, что это будет необходимая десятка… Три нехитрых этих правила – не трусость, не позерство, не снобизм, – простая осмотрительность, чуть подкрашенная влиянием киноиндустрии.
Верхов протянул водителю, бесцветный взгляд которого говорил о том, как сильно ему прискучило всё это, выуженную из кармана купюру, наклонился дернуть за ручку, когда водитель схватил его за плечо и дернул на себя. Верхов локтем невзначай ударил сидящую спиной к движению женщину – лет тридцати пяти, как молодой человек определил чуть раньше.
Видимо, с дверьми пассажиры обращались в соответствии с объявлением, ибо водитель никак не производил впечатления пуганого. Он тащил Верхова на себя, брызгая последними словами. Угодившая в водоворот страстей женщина отталкивала Верхова и взбалмошно выкрикивала куски слов и междометия. По «Европе-плюс» выводил рулады Шоколадный Заяц. Сам студент, которому поставили вилку, вырывался молча. Наконец женщина отскочила вглубь маршрутки и буквально упала на колени к мужчине неопределенных лет, но определенно обрадовавшемуся такому повороту дела; но тут же вскочила, ударившись головой о потолок. Кокетка, движимая женской солидарностью и взаимовыручкой, подвинулась к окну.
– Я тебе покажу в чем дело! Платить кто?! Пушкин платить?! – рычал гробовожатый, схватив Верхова за шиворот и дыша на него тяжелым, прокисшим запахом. – Эти шуточки брось!
Он с возмущением бросил в лицо Верхова скомканную бумажку.
В муниципальном транспорте не в диковинку, когда пассажир отказывается платить, за что его на следующей остановке ссаживают; для маршрутного же такси, еще и посреди дня, подобная ситуация необычна. И большинство пассажиров, дотоле отмалчивающихся, но с жарким любопытством взирающих на происходящее, раскрыли рты. Да, теперь-то всё ясно, не ходи к гадалке! Милицию, немедленно вызывать милицию! Фальшивые деньги! Им сразу не понравился этот выпимший прохвост! Хам, всю шубку измял!
Подняв руку как знак того, чтобы все успокоились, и дождавшись относительной тишины, водитель отключил радио и, тяжело выдохнув, прояснил: деньги не фальшивые. «А-а-а», – пронесся вздох, и Верхов мог поклясться, что «а-а-а» состояло процентов из семидесяти, не меньше, разочарования. Затем водитель добавил шокирующее: ему дали несуществующие деньги!
На этот раз вздох-вскрик присутствующих был полностью удивленным. А Верхов, глядя на валяющуюся на освобожденном женщиной месте скомканную купюру, вновь по какой-то причине подумал о социальной стипендии. Студент провел рукой по лицу – и поверхность ладони осталась чистой. Однако скомканная купюра была красной. Верхов толком не вник, о чем толкует водитель, он лишь понял, что произошло какое-то нелепое, дьявольское недоразумение.
Сидевший на ближайшем к выходу месте плотный мужчина перегородил ногой выход.
– Теперь не убежит. – Это оказался мужественный баритон, защитник кокеток.
Пострадавшая женщина пересела на свое место, пристально разглядывая Верхова.
Убедившись, что худощавому зайцу не ускользнуть от лап цербера, водитель выпустил Верхова из своей мертвой бульдожьей хватки.
Пассажиры качали головами.
– Вот паразит! – заключила пенсионерка. – Никакого уважения! – В этот момент раздались заводные коленца сотового. Старушка, вытащив аппарат из кармана, уверенно нажала на кнопку соединения, произнесла в трубку слова. Верхов, на какое-то время забывший о происходящем с ним, с удивлением смотрел на артефакт мира пенсионеров. Однако остальные приняли это как само собой разумеющееся, Верхов ошеломленно подумал, как быстро меняется мир.
Занимающий околоводительское место, щегольского пошиба парень, возможно, студент (Верхов в который уже, и последний, раз вспомнил социальных стипендиатов), выгнувшись, ухватил пальцами денежный шарик. Развернул и, с довольством на физиономии, предоставил присутствующим улику – десять рублей образца 1961 года.
– Это не мои! – быстро сказал Ветров, и тон его голоса, и быстрота ответа, и банальная фраза тотчас же дали ему понять, как неискренно подобное утверждение читалось со стороны. Однако ничего более толкового не приходило на ум; он, уже более медленно, повторил:
– Это не мои деньги!
– Плати! – приказал водитель.
Ветров посмотрел в его бесцветные, усталые, злые глаза и понял, что того не прошибить. И опять тоска заполонила душу молодого человека. Тоска, которая как бор-машина. Тоска, похожая на зимнюю ночь.
Маршрутка затихла, как, бывает, на непродолжительное время затихают порывы ветра при вьюге, чтобы затем вновь с дьявольским воем колошматить по стеклам и свистеть в вытяжке. Ветров извлек из кармана десятку и в томящей, выжидающей тишине протянул ее водителю.
Бросив взгляд на купюру, тот разорвал затишье звучным, сочным хохотком, обдавая Ветрова тяжелым запахом. Кое-кто из пассажиров тоже захихикал.
Когда Верхов, у которого от неудобной и унизительной позы начало покалывать поясницу, опустил глаза, ему сперва показалось, что он наблюдает не свою руку, чужую, просунувшуюся из-за его спины. И эта чуждая Верхову плоть большим и указательным держала красную бумажку с профилем Вождя.
Закусив губу, студент полез в карман. Вот она, пачечка – но она стала определенно тоньше! Верхов вытянул ее на свет божий.
Тоньше пачка не стала – в ней было семьсот сорок рублей, как и должно быть. Неверное впечатление сложилось у Верхова из-за того, что размер купюр заметно уменьшился. Это были советские деньги. Семь желтеньких сотен и четыре десятки. Словно стыдящийся смотреть в лицо Ленин отвернулся в сторону.
Мысли закрутились, замелькали лица, ситуации, плацдармом которых было получение стипендии. Староста, ведомость, семьсот пятьдесят девять рублей, обезлюдевшие после звонка кулуары, пустая уборная, морозная остановка, кокетка в норке. Мысль тщетно пыталась пробиться за внешнее, ухватиться хоть за что-нибудь из скрытого, из сути, что могло быть если не разгадкой, то хотя бы намеком на нее, тенью, подозрением. Получив причитающуюся сумму, Ветров пересчитал наличность. Он ни с кем не разговаривал, никто не толкал его в бок… Разумеется, скрупулезного анализа произошедшего за последние двадцать минут Верхов, находясь сейчас на верху нервного возбуждения, сделать не мог. Но как будто все было чисто.
Единственно потенциально подозрительной могла быть прекрасная (на вид) жеманница: она не хотела пересаживаться к окну. И мастерски подменила одну пачку на другую. Но как она узнала, сколько у Верхова должно быть в кармане? Нет, не она. Да и куда ей, с полуметровыми накладными ногтями! Верхов бросил взгляд на кокотку, которая заняла первоначальную позицию, но ее томные взгляды были на баритоне. Тот, в свою очередь, рассматривал девицу, не выпуская, однако, из поля зрения и Верхова. Наконец он встал и подсел к ней, для чего ей вновь пришлось подвинуться к окну. Но она не возмущалась, о нет! Видимо, ее первоначальное нежелание пересаживаться было вызвано тем, что она не хотела упускать из виду никого из входящих мужчин, рассчитывая на случайную сладкую встречу.
– За дверью следите, у меня дела! – сказал баритон.
Пока Верхов размышлял, каковы его шансы на побег, выход преградил вынырнувший словно из-под земли юркий мужичок лет сорока.
– Не убежит! – заявил он. – Попытается, землю грызть будешь!
И Верхов понял, что не знает, как поступить. Абсолютно. Выход всегда есть, так, вроде бы, принято говорить. Где же она, лазейка из этих тенет?
Он обшарил карманы – ни копейки, и откуда им взяться? Последние четыре рубля студент оставил в троллейбусе, провожая намедни невесту до дому. Сегодня даже рубля не было старосте на сдачу.
Верхов всегда боялся сморозить глупость, поэтому часто их морозил.
– Моя стипендия – вот, – сказал он водителю, показывая ему купюры страны, которой нет.
Тот уже не смеялся.
– Значит, платить отказываешься?
Маршрутка, зашептавшаяся было, опять замерла: что-то выкинет нахал-пьянчужка?
Верхов сказал, что других денег у него нет, что произошла нелепица, можно сказать, нонсенс. Добавил, что отдаст завтра.
Салон разразился на все лады смехом.
– И я должен поверить, да? – отсмеявшись, с издевкой спросил водитель.
– Напишите телефон или скажите, куда прийти.
– И ты придешь, да?
– Обещаю! – сказал Верхов.
– И я должен поверить? – Молодой человек кивнул. – С какой стати?
Людям нужно верить, твердо сказал Верхов, он и студенческий в залог оставит.
Как можно верить человеку, у которого ни копейки за душой? – усмехнулся водитель. А студенческая корочка – наверняка тоже подделка или недействительный.
– Конечно, так! – согласился с ним вертопрах с переднего сиденья. – Был бы настоящий, разве рискнул бы он его дать незнакомому человеку, документ-таки!
Маршрутка согласилась со столь верной мыслью.
– Мне, думаешь, легко цельными днями туда-сюда колесить, в постоянном напряжении, на нервах? – сказал водитель Верхову. – Легко, когда каждый норовит обмануть, нашару проехать, недодать рубля? И у всех претензии – останови «тама», останови «здеся», я просил раньше, а нельзя ли на перекрестке… О какой вере ты говоришь, мальчишка?!
Женщина из глубин возмущенно заявила, что теперь-то она точно опоздала на работу, шеф не пустит, придется полдня отгулять, кто будет оплачивать. Модница и баритон обменивались телефонами. Остальные молчали, сгорая от нетерпения узнать, чем закончится инцидент.
А закончился он благополучно. Деньги Страны Советов не превратились в привычные россия-нину купюры – ни в российские (так называемые деревянные), ни в доллары. Однако зеленая частичка Америки у Верхова была, используемая в качестве закладки книги, которую студент читал на переменах, а иногда и непосредственно на занятиях. Он вытащил Вашингтона из сумки, молча протянул кормчему маршрутного такси. Тот тщательно, со всех сторон и на свет, рассмотрел купюру, едва не понюхал ее, кивнул доморощенному охраннику. Верхов наконец-то разогнулся, выйдя навстречу красно-желтой замерзшей осени.
После он много думал о произошедшем, в итоге так и не разобравшись, каким образом у него в кармане произошла трансформация. Прямо мистика какая-то! Но почему именно советские купюры, а, например, не доллары? Однако чем дольше он размышлял, тем вернее приходил к выводу, что всё верно – именно советские. Как напоминание о доверии, которого больше нет.