— Тебе, Матильда, между прочим повезло, что ты живешь в двадцать первом веке, а не два столетия назад в этом никчемном зоомагазине.
— Почему?
— Потому что крутила бы ты сейчас колесо на городской площади и корм твой состоял бы из отборных плевков и насмешек.
— Лучше не напоминай, а то меня стошнит и я открою разгадку отчего умерли динозавры.
— Динозавры умерли от удара по яйцам! Это я точно знаю.
— Не-а, они умерли от импотенции.
— Смотри, Ка, а это кто такие?
— Клиенты, кто же еще.
— Я и сама вижу, что не пернатые, но одеты они странно как-то в отличие от других покупателей.
— Просвечивающиеся маечки, крашеные волосы, пестрые одежды… Н-да, лесбиянки одеваются намного скромнее.
— А кто такие лесбиянки?
— Вот повесят тебе, Матильда, вместо колеса зеркало и будешь себя любить в нем.
— И что это будет?
— Это будет называться однополая любовь. Ущучила?
— Да-а?!
— Да! Это тебе не орехи за щеки ныкать.
— Смотри, на тебя уже пальцем тыкают, сейчас, если босс не зазвиздячит цену, то улетишь с этими красавцами куда-нибудь под Жмеринку.
— Ага, пятерню растопырил веером, цену взвинчивает.
— Цену не цену, но торгуются деликатно. Вон, уже целковые рубли в ход пошли. Доведется и ты пойдешь, Матильда, если сторгуются.
— Доски бы делать из этих людей! Не нравятся они мне. Слишком часто они улыбаются, особенно вон тот, блондин крашеный. Не к добру все это.
— Лучше синица в небе, чем утка под кроватью. Да и грош ты стоишь не ломаный, чтобы тебя пускать на что попало.
— А ты не подливай масло в огонь, авось пронесет.
— Ладно, опусти оперение. Рано пока о смерти думать. Тебя еще не купили.
— Вот купят тебя, Ка, будешь подрабатывать альфонсом где-то при конюшне. Или воробьям дули показывать. Так что помалкивай своим кривым клювом пока его вовсе не отшибли.
— Повязки набедренные на глаза твои бестыжие завязать, да потуже.
— Зачем на глаза-то, на щиколотки повяжем, типа сползли.
— Ты куда смотришь все время?
— В сторону, чтобы не закричать.
— Вот ведь, как мне тебя жаль.
— Ты лучше босса пожалей с его пестрой клиентурой. Если он меня не продаст сегодня, не видать тебе жратвы до Киева раком. Я за собой замечать стала — как дело о еде, я развратно мыслить готова. Мне поэму сочинить, как в колодец плевать.
— Накормить бы тебя крыжовником, да прутья мешают.
— Я кислятину не ем. Кстати, Ка, я обратила внимание, что когда на тебя смотрят женщины, у них проявляется что-то животное. От чего так?
— Просто они другого себе позволить не могут. Смешно другое, они и другим не позволяют.
— А я позволила бы. Себе. Много-много… сейчас, ни минутой позже. Я бы бросила все и укатила в Европу. И баловала бы себя до жути. Юг Франции… с утра куда-нибудь в Шато, попробовать вина, потом на пляж, ненадолго… а вечером в Манако, в казино. Блистать всем Я и чтоб свернулись шеи! Я такая нежная, тонкая, артистичная мне только гулять с шарпеем по улицам Парижа. А вдруг я лесбиянка? Я не знаю себя, я не знаю этих пестрых с яйцами между ног. Жизнь гордой, но несчастной Матильды перед зеркалом — меня не привлекает. Ну, чего уставился, как подкованная вша? Поговори, поговори со мной о последствиях. Побудь холодным душем, я не могу в таком чудесном состоянии находиться перед клиентами.
— Я знаю, как тебе хочется с головой окунуться в наваждение. Написать сногсшибающий сценарий, куда-то бежать, наверно от себя, курить длинные сигареты с вишневым фильтром, дигустировать сразу несколько сортов дорогих вин, играя бокалом на золотом диске заходящего солнца. Слушай, Матильда, у тебя не дрожат пальцы от воспламененных мыслей паранойи в поисках своего либидо?
— Что ты, Ка, у меня горит душа рождественскими гирляндами. В животе порхают бабочки, как будто мне снова 17 лет. Ты только представь — Ей нравлюсь я!
— Кому Ей, Матильда?
— Ей конечно, Европе! Она любит, когда я гуляю по ней пешком. Она мне говорит, что любит звон тишины и полумрак, Бродского, Пастернака, Венецию, Моне, кино, читать, собак, валяться в стоге сена, чай из фарфоровых чашек, жасмин, большие камни, звезды, модные очки, каблуки, прелестные ситцевые платья из тела на ветер… Я схожу с ума!
— Матильда… У меня жердь уходит из под ног. Ты спятила, вернись в колесо. У тебя набухшая почка и мартовский ангел играет бессмертие на серебрянной трубе. Он, как и ты, бешенно бел и почти бесконечен…
— Ка, так ты еще и искуситель к тому же.
Три месяца спустя
Письмо Ка Матильде
\»Моя Матильда, одного пестрого я уже уболтал, пассивные всегда на грех падки. Вот с его бойфрендом, ты таких орешков не грызла, а я слюней наглотался вдоволь, пока доказывал ему, что мы с тобой мягче и вкуснее пахнем. А зачем меня завезли сюда, в эти виноградники, когда ты там? Если они не примут мое предложение о твоем переезде на постоянное место жительства, то я бросаю все: пляжи, казино, выставки, шарпея на юге… и лечу курьерским попугаем прямо к тебе сегодня же.
Европа. Франция. Марсель.
Твой Ка.\»
Блестяще! Поверьте, со вкусом :)))
Мой друг Ронсар Сахранов! Послушайте Белло, в котором нет зрачков — один белок, нет, два белка. Причем здесь вкус?! Вас искушают. Я этот Голос слышу каждый день.
Мне этот Голос сердце расколол на два яйца.
Одно куда-то закатилось, второе Вам дарю, Ронсар Сахранов. И дуйте в критики стихов и текстов благородных. Получите медаль святой Мартышки, за честное служенье Музам. А мне терять уж нечего, окрОмя колпака шута. Сахранов, о сиамских близнецах слыхал? Они бывают разнополы. А Вы, Ронсар Сахранов, сердце берегите, оно к яичнице, как ветчина, сгодится. Ага, жаргон такой американский. А мне терять уж нечего. И вкус я потерял к красивым именам…
Хотя мне, черт возьми, приятно, что мы завидуем, ревнуем и питаем нежность к одной и той особе. Ну мы попали в зоопарк! Ты — мамонт, я же — рыба. Матильда! наливай! В аквариум мой воду. А мамонт хоботом тебя польет, чтобы медаль не потускнела, которую Ронсар Сахранов принесет в наш зоопарк потом — читай сначала.
О, друг Белло, я в критиках уже надул. Тогда пришлось кастрировать себя, чтоб голос тонкой стал отточенной иголкой. Так мало жизни в нас, Белло, отсюда этот маскарад… Поэтам благородным сожрать яичницу, икнуть — и на бок. Одна лишь страсть — теперь она Матильда! Быть может, подарить ей бивень? А ты мечи икру, белковую, конечно. Да будет так! Матильда, наливай!
Мой друг Ронсар! как счастлив я тобой, тобой в себе, собой в тебе, что чувствуешь ещё ты попой уколы розы. Ах, роза, она порой растет на кизяках коровьих и на моче профузных пьяниц. Но это мало что меняет. Ведь аромата не теряет — как не топчи её, как не корчуй: она всегда ложится и в постель любимых, и в руки матерей порою грешных, и на могилы пращуров, и в сердце избранников…
Я так её люблю, Ронсар! А может, не её. Что видимо — проходит быстро. А память остается навсегда.
Надежда, Вера и Любовь. Ронсар, Белло, Матильда. Как здорово все это. И разве это сосчитать деньгами? Или картонными очками — которые и есть эквивалент тех самых денег.
Ронсар! Я счастлив! Я кончаю. И жду твоих восторгов 🙂
И вставь на место яйца. Будь мужиком.
Твой Белло.
На место вставил яйца — стало лучше! (Одно из них твое, Белло, не обессудь) Как счастлив я с Матильдой босиком пройтись по чернозёму тленных слов! Когда же рядом ты — втройне тогда я счастлив — божественный нектар раздавим на троих! Восторг — дешёвка. Соль — вот ценность мира, она дает и вкус и цвет и аромат, шипит на ранах, пенится в бокале… Попробуй вкус ее соленых пяток — и просветлён!
О, боже, друг Белло, я сердце прикусил до крови — значит я живой?!
Моё яйцо?! В тебе?! Бери, не жалко. Я сердце разбросал по свету, а яйца — тьфу на них! — ещё снесу. Вся в яйцах жизнь моя! И в помидорах, гнилых, конешно.
Не зря меня поэты простыней мочёных здесь величают Упырём Бессмертным. Да, ладно обо мне. Я стОю — ни копейки. Ну как ты хорошо о групповушке спел! Ты сам себе не изменяешь:
Рука находчивая без труда,
Я просто весь сгораю со стыда:
Стыжусь, что не пропели мы доселе
Хвалы Рукам, что всюду преуспели.
Ну руки ты уже хвалил. О пятках вспомнил. О соли пяток.
Два пса, как два козла, два глупых трубадура по следу, по пятам Богини Сучьей несутся (не спутай с курицей- несушкой) вопреки законам королевства.
Я рад, что ты кровИть способен.
Но ты уверен, что эта кровь не менструация сердечная? Которая уничтожает плод, как только новая богиня подойдет?
Ты соль познал. И только? Бежать, не глядя, невпопад, не думая, кляня и каясь, о тень деревьев спотыкаясь, — готов ли?
Ведь впереди — ни цели, ни задач. Одно лишь намекну: Любовь бесцельных награждает.
А почему одной лишь тропкой бегаешь? Я на других страницах
твои слова пометил тоже. Любезный! до конца! в том смысле, что к барьеру прошу Вас.
Там тоже интересно.
Всё тот же Ваш Реми Белло. Хотя и сам не знаю — кто?
Я после смерти все имена забыл, а может — перепутал.
Я страсть свою скормил кровавому закату,
смятенье утопил в пучине бурных вод
и по ветру развеял своих одежд обрывки
белками глаз украсив праздничный салат.
Теперь я слеп и пуст, зато весьма полезен
для извлеченья звуков
из ниоткуда в никуда.
Зачто вокруг так много дураков,
ответь, любезный мой Бело?
Ты помнишь тот вопрос, Белло? К тебе внимал слепопустой Ронсар — как мог он видеть (даже знать), что ты, коварнейший Упырь, расставил на пути его барьеры?!
А я несусь навстречу и не встречу, и пусть рыдают небеса, пускай смеются боги, и кровью упиваются тропинки, те, что касаются ступней.
Любовь бесцельных награждает? Увы, в последнем слове ты не прав. А может в первом.
Одно не знаю точно — глаз Матильды — всё остальное просто я не знаю.
К барьеру, так к барьеру, но знай одно, любезный мой Белло — я меток, но ленив. Порою (я клянусь)не чищу ствол, не проверяю порох, и не мочу друзей.
Хотя Матильда в вены мне пустила соли…
«… в наш век, который читает так много, что не успевает восхищаться, и пишет так много, что не успевает задуматься»
нет смысла отвечать на твой вопрос. «Литературный вкус не приобретается учением, а дается от природы, на Парнас нет путеводителя, и тому, чему можно научиться, учиться не стоит. Оскар Уальд».
Пожалуй, это и есть ответ. На моей странице Гете о том же.
Я же не виноват, что в поэзию перенесли законы дианетики.
Лучше бы законы Паркинссона привязали к рууским стихам — хотя бы веселей было. Я сейчас не могу говорить даже стихами. Дурак! Тупица! Какого хорея я полез в рецки. Ага, иногда забавно любоваться кругом тех самых, о ком спрашиваешь. И они не меняются. Они размножаются в геометрической прогрессии. У людей уже нет шанса. Мы отчаянно пытаемся сохранить на плаву тонущий корабль, построенный нашими дедами. В жизни точно так же. Мой друг друг Ронсар, я в отчаянии. Ты пробовал червяка раздробить на двое? Знаю, его можно расчленить надвое типа разрезать.
Тем не менее — раздробленный червяк — одно из лучших вторичных интенций портала. Графоманы ничего не производят: они убивают поэтов, чтобы питаться его кровью. И так от поэта к поэту. Таков закон деградации жизни. Таков закон обновления. Ты знаешь украинский язык? Я тоже графоман, но я хочу слушать и слышать поэтов…
Во странах всех и языках —
перечислять не стоит —
Поэт неистово в стихах
Льет пустоту в пустое.
Все та же боль. Всё тот же страх.
Всё та же кровь из ранок.
И будит хмурый «ранок
Весела пісенька» в кустах.
Соль в венах? Это больно? Ты сохрани её. И передай потомкам. Быть может, я ж немножко бог:), нам удастся что-нибудь сохранить. Но если ты хочешь избавится от этой боли, то:
Ну чтобы чуть угомониться — в страницу Альа погляди. Ка-ки-е! рецки ему клепают наши, будем милосердны, душки! Весь пыл твой тотчас же угаснет! Рекомендую (интонация Андрея Миронова:)
Сахранов, Дима, я не могу уйти, пока на белом свете живут те, с чьей руки кормится можно — и неплохо. Но я кормлюсь из рук своих. Мне «жалость крови» не позволит уйти живьем отсюда, пока здесь бедствует хотя бы, пусть последний, но -Поэт. Хотя бы заглянул сюда какой подонок с лицом благопристойным. Его стихи я прочитал бы — и публично предал его б творения народной славе. Видать, не нравятся мои прочтения.
И все-таки я прав. Не привожу цитаты. Но у Любви задачи нет, нет цели. Любовь бежит за тем, кто избегает её, но избегает тех, кто бегает за ней. Чем меньше легче, тем и женщин больше:) Но это — техника, а не Любовь.
О, бедный призрак, как ты прав! Гремя цепями бродишь по порталу (но не оковами, а погремушкой!) язвишь коротким взглядом в лоно.
Явилась (как её?) Матильда и птицей встрепенула сЕрдца —
одно, истлевшее века назад, другое — спавшее под шкурой.
Да будет Свет, Белло! Прости. Сорвался.