Гюнкейль тяжело вздохнул и подал знак Клауделино замолчать.
— Зачем ты разыграл весь этот фарс мне понятно, но почему назвал себя именно Давидом Кацнельсоном, а не как нибудь по другому?
Арестант криво улыбнулся, он был уже весь на пределе.
— Я тоже все эти годы помню семью Кацнельсонов, а почему Давидом… Не знаю, как то само собой получилось, это имя вырвалось у меня, а потом было уже поздно отступать.
Арестант обхватил голову руками.
— Кто бы мог подумать, что даже мертвый, он сумеет мне отомстить.
Странные ощущения царили в его душе. Он знал, что рано или поздно, все станет известно. Он знал, что его не отпустят. И все равно надеялся на чудо. Надеялся. Ждал его. Чувство обреченности, конца, душили его, подавляя все остальные эмоции и ощущения.
Югерду хотелось плакать, и он тихо заплакал.
— Как ваше имя и фамилия?
Гольдерн пытался сказать, но вместо ответа, из его горла с хрипом вырывались рыдания. Он с натяжкой вздохнул, покачнулся, собрал все свои силы.
— Ю… Югерд Гольдерн.
— Гольдерн! – Инквизитор прищурился. – Когда-то я слышал об одном еретике с такой же фамилией. Это было более тридцати лет назад. Я был тогда во Франции, и, как любой доминиканец, и верный слуга Господа, помогал славным воинам – крестоносцам уничтожать этих… – Гюнкейль тяжело вздохнул, его голос слегка дрожал, то ли от гнева, то ли от нахлынувших воспоминаний, — этих проклятых нечестивцев еретиков. Так вот, когда мы взяли крепость Монтсегюр, там был один, — инквизитор усмехнулся, — да нет же, их было сотни, много-много сотен слуг дьявола, но одного я запомнил. Он… тебе случайно не родственник?
— Отец.
— Вот как! – Гюнкейль изобразил на своем лице удивление, как будто бы только сейчас об этом узнал. – Может быть, ты нам расскажешь немного о нем?
Югерд отвернулся. В груди так сильно, что-то болело. Он сделал несколько глубоких, судорожных вздохов. Рыдания постепенно начали стихать. Он несколько раз всхлипнул.
— Для чего?
— Для того, что это приказ.
Югерд обхватил голову руками.
— Он был немцем, но жил во Франции, там же стал альбигойцем. Когда крестоносцы взяли крепость Монтсегюр в 1244 году от Рождества Христова, он был там, вместе со всеми своими собратьями. Там же его и сожгли. А, что он сделал вам?
Инквизитор сделал вид, что не услышал этого вопроса.
— Да, это действительно так. Я помню это. А ты был там? Среди еретиков?
— Н-нет, я вошел в крепость только тогда, когда нач-чали с-сжигать.
— Почему отец не приобщил тебя к своему делу?
— Он хотел, чтобы я жил.
— Что было потом с тобой?
— Я и моя мать… мы бежали. Долго скитались, потом оказались в Бремене, да так и остались.
— А сколько тебе было лет, когда сожгли отца?
— Д-двадцать.
— А в Бремене ты познакомился с несчастным евреем Давидом Кацнельсоном, и видимо решил, почему бы не продолжить дело отца. Так?
— Что он вам сделал?
Югерд посмотрел в глаза инквизитору, тот не отвел взгляда. Встав со своего кресла, он подошел к арестанту.
— Видишь ли, иногда в жизни происходят странные вещи, ну, например, ты встречаешь человека, который поражает тебя в самое сердце. Не важно чем, внешностью, своими речами, или ходом своих мыслей. Среди отребья, твой отец был выдающимся апостолом, и я отдаю ему должное. Он был блестящим оратором, мыслителем, в нем был очень силен дух, его невозможно было сломить, я лично вел допросы над ним. Ты совсем не похож на него. Он впечатлял, завораживал, покорял, а ты… лишь жалкое подобие его лица, голоса, глаз, а твой дух и вовсе не подобен его духу.
Инквизитор наклонился к самому уху и прошептал.
— Когда я встретил тебя в первый раз, я просто не поверил, что ты его сын, поэтому тебя и перевели в обычную тюрьму, из которой ты, благополучно бежал. Жизнь, на самом деле очень проста, это наше воображение, ее усложняет.
Гюнкейль вернулся на свое место.
— А ты знаешь, мой друг, — вкрадчиво произнес он, — тебе ведь теперь придется в аду гореть.
В аду!? Югерд затравленно посмотрел на камин. Вот оно пламя! Такое теплое и жаркое, и такое страшное. Когда он умрет, его душа будет гореть в огне, и ему суждено страдать многие века до судного дня. Значит, опять его ждет кошмар? Югерду вдруг захотелось перекреститься, но, вспомнив о том, что совсем недавно он отрекся от Бога, ему стало еще страшней. Из-за одного этого, он обречен, сотни раз гореть в аду.
Что-то тяжелое давило на него изнутри, сдавливало горло, раздирало, разрывало его самого.
— На дыбу!
Югерд почувствовал, как две сильные руки, потащили его к страшной машине, как эти же две сильные руки, положили его на перекладину, а руки и ноги связали веревками. Не выдержав, он закричал:
— Не надо! Остановитесь! Прекратите! Я все скажу!
Палач вопросительно посмотрел на инквизитора, тот согласно кивнул головой.
Встав из-за стола, Гюнкейль подошел к плачущему Гольдерну. Отстранив палача, который помогал арестанту садиться на пол, он схватил Югерда за плечи и со всей силы встряхнул его.
— Почему ты донес на Михеля Кацнельсона?
— Мне приказали.
— Кто?
— Апостол.
— Почему именно ты?
— Я не знаю, я… правда не знаю.
— А согласился то ты зачем?
— Я не знаю. Мне было страшно. Я всю жизнь боюсь. Я же видел, как сжигали отца! Я же это видел!
— Как зовут апостола?
— Левий.
— Это вымышленное имя?
— Да.
— А настоящее?
— Да не знаю я!
— Почему он боялся Михеля?
Югерд закачал головой.
— Отвечай!
— Он…он боялся, что Михель займет его место.
Гюнкейль фыркнул, ему явно не понравилась такая мелочность апостола Левия, он рассчитывал на серьезную интригу. Опустив Югерда, тяжело и прерывисто дыша, инквизитор некоторое время смотрел на него. Почему вся его жизнь, его карьера, связана с этими двумя еретиками, отцом и сыном, что Бог хочет ему этим сказать?
Сев рядом с Гольдерном на пол, он спросил:
— А ты, какое ты, занимаешь положение?
— Я апостол.
— Вот как! – определенно сегодня у инквизитора, как никогда получалось изображать удивление.
— А в первый раз, когда мы с тобой встретились, ты был всего лишь проповедником.
— Был.
— Как время летит…- Гюнкейль задумчиво смотрел на камин. Нет, не просто так, эти люди идут рядом с ним всю жизнь. Он почувствовал, что совсем немного, и он разберется, и это наваждение покинет его. Но вдруг резко вскочил, быстрыми широкими шагами, подошел к своему креслу, улыбнулся Клауделино, и прошептал:
— Удача сама идет к нам в руки.
— Да, ваше преосвященство.
Югерд бессмысленно смотрел на пол. Он чувствовал в себе пустоту, слабость. Оказывается, предавать, не так уж и трудно, как казалось поначалу, особенно если речь идет о твоей жизни. Не трудно…
Только дурак мог заподозрить Михеля в греховных мыслях, почему- то этим дураком оказался апостол, а он Югерд, очень быстро согласился исполнить его просьбу – сдать Михеля инквизиции. Это все из-за зависти, — подумал Югерд, — все-таки Бог был прав, когда сказал, что зависть — самый страшный грех. Югерд испуганно вздрогнул и резко вскинул голову.
— Что?
Гюнкейль слегка улыбнулся.
— Мой друг, предупреждаю, я задаю вопросы только один раз, это понятно?
— Да.
— Назови имена своих сообщников.
— Что? – Гольдерн ошеломленно смотрел на инквизитора. – У меня нет никаких сообщников.
— А братья по вере?
— А-а вы про это…
— Про это! Про это! Называй всех, кто переписывал книги, кто их прятал, у кого останавливались на ночлег, кто проповедник.
Югерд вжал голову в плечи и зашептал:
— Зигфрид Шлецер, Готлиб Миллер, Людвиг Майнц, они… проповедники.
— Хорошо, кто еще?
— Ну, еще… он книги переписывает, Гарольд Брехт.
— Они все здесь, в Бремене?
— Да.
— Это не так уж и много, я думал, будет больше.
Югерд закрыл глаза, тяжело вздохнул, к горлу подступили рыдания. Если бы он взял и умер, вот прямо сейчас, сию минуту. Только бы не чувствовать себя таким униженным, затравленным. Он опять предал, хороших и верных людей.
— Как ты думаешь, почему тебя арестовали?
Югерд посмотрел на Гюнкейля. Спокойный, сытый, уверенный в себе, он ничего не боится. Потому что никогда не был в аду. Он сильный, властный, высокомерный. Потому что никогда не был на дыбе. Ему в жизни повезло. И ему все равно, хочет он, Югерд, жить или не хочет.
— Я знаю почему.
Инквизитор слегка покачал головой.
— Вот видишь, теперь и ты стал лишним. Круг замкнулся.
И стало очень-очень тихо. Столб искр, взвился в камине.
— Я мог бы предложить тебе работать на нас. Но… к несчастью твоя звезда закатилась, для твоих собратьев будет странным увидеть тебя вновь, да еще живым.
Югерд весь напрягся, всем своим естеством чувствуя беду. Изо всех сил, что еще оставались в его теле, он пополз к креслу инквизитора.
— Но я все сделаю, как надо, никто ничего не заподозрит, мне поверят! Мне обязательно поверят!
Югерд кричал уже в захлеб, взмахом руки инквизитор прекратил эту истерику.
— Да я и не против, но у тебя сейчас в общине опасное положение, и я определенно рискую. Я рискую своей головой, мой друг. А моя голова, это очень серьезная вещь. Рене – инквизитор повернулся к помощнику – я хочу чтобы ты вел запись. И пусть уйдет писарь.
Клауделино послушно закивал головой, восхищаясь мастерством Гюнкейля. Пододвинул к себе чернильницу, взял в руки перо, положил перед собой чистый лист пергамента.
Югерд ошеломленно смотрел вслед уходящему горбуну. Тот шел медленно, не спеша, шел к двери, за которой был другой мир.
Писарь подошел к двери, взялся обеими руками за железное кольцо, потянул дверь на себя.
Югерд подался вперед, с жадностью и немой мольбой следя за всеми движениями горбуна.
Вот сейчас бы вскочить и убежать!
Дверь открывалась тяжело, со скрипом. И каждый звук резал душу. Кромсал ее на куски. Топтал ее.
Югерд захрипел, тихонько завыл.
Ведь уйдет сейчас!
Открыв дверь, горбун немного потоптался на месте.
Ведь им все равно! Страшно ему, Югерду, или нет. Больно ему или нет. Они делают свою работу. А он хочет жить! Жить хочет!
Писарь взялся обеими руками за железное кольцо, но уже с другой стороны двери, с обратной. И опять потянул дверь на себя.
Югерд смертельно побледнел, губы посинели, тело покрылось холодным потом, от сильно внутреннего напряжения его била дрожь.
Дверь медленно, очень медленно закрывалась. Уже осталась лишь маленькая щель.
И Гольдерн потянулся всем телом, всей душой, он уже мысленно проскользнул в эту щель, он уже бежал по коридорам…
Раздался грохот.
Югерд вздрогнул. Дверь была закрыта.
Тишина. Даже палач почему-то боялся шевелиться.
И вдруг он завыл.
От неожиданности, Клауделино выпустил перо из рук. Инквизитор удивленно смотрел на Югерда. И только Готвальд оставался спокойным.
Палач окатил Гольдерна ведром холодной воды, но когда это не помогло, принялся его избивать.
Югерд застонал и повалился на бок, закрыл голову руками. Он ползал по полу, извивался. Плакал, умолял… Цеплялся за одежду палача… И все просил, просил…
— Прекратить!
Тяжело дыша, палач отошел в сторону. Гюнкейль внимательно наблюдал за арестантом.
Лицо было в крови, все тело болело, глухо постанывая, Югерд сел. Отплевываясь и вытирая кровь, он проревел.
— Я хочу до-о-мой…
Гюнкейль потер подбородок, на мгновение задумавшись. Он уже вынес приговор еретику. И нежелательный поворот событий мог серьезно сказаться на карьере. Инквизитор удивился собственным мыслям, неужели он жалеет это ничтожество? Нет не его, а его отца. Ну что ж, еще немного поиграем.
С твердой уверенностью, инквизитор произнес:
— И ты вернешься домой!
В то же мгновения стихли все рыдания. Гольдерн ошеломленно смотрел на инквизитора. Тот добродушно улыбался.
Его отпустят домой? Конечно же отпустят! Он знал это! Знал!
Югерд нервно дернулся. Провел обрубками по лицу. Вдруг все запело в нем. И душа, и сердце, и тело. Стало очень спокойно. Неужели этот кошмар окончился?
Югерд неуверенно улыбнулся, всхлипнул. И тихо-тихо спросил:
— Правда?
Гюнкейль улыбался во все лицо. И столько доброты в нем было, и столько понимания и сострадания, что у Югерда дух захватило. Конечно же отпустят!
И инквизитор твердо сказал:
— Правда.
И все плясало, пело, кричало от радости в нем. Его отпускают домой! Домой!
Югерд вдруг засуетился. Да, что ж он здесь сидит-то. Его домой отпускают! А он расселся! Счастливо улыбаясь, Гольдерн стал осторожно подниматься.
Заметив это движение, Гюнкейль улыбнулся еще шире, и метнул быстрый взгляд на Клауделино. Не проболтается ли ненароком? Но тот, склонившись над листком пергамента, пытался скрыть свою улыбку. Нет, не проболтается. И Готвальд будет молчать. Это свой человек.
Поднявшись с кресла, инквизитор подошел к Югерду, очень осторожно взял его за плечи, и ласково спросил.
— Куда вы друг мой?
Гольдерн счастливыми глазами посмотрел на Гюнкейля.
— Домой иду.
От этих слов лицо инквизитора стало еще добрее.
— Я попрошу, задержаться на несколько минут. Простая формальность, не более. Я очень прошу вас, друг мой.
Он просит! Какое-то сладостное чувство одурманивало Югерда. Ну что ж на пару минут задержаться можно. Теплое, приятное, чувство, как змея опутывало его тело, сердце, душу.
Опутывало…
Югерд пьяно улыбнулся, захихикал.
— Ну, конечно же.
Инквизитор сел рядом с ним на пол, обнял его за плечи
— Тебе, наверное, нелегко приходится среди своих собратьев? Ты сын великого человек, наверняка они завидуют тебе.
Югерд согласно кивнул головой, в который раз удивляясь проницательности инквизитора. Старые обиды и унижения всколыхнулись в нем, подступили к сердцу.
— Я думаю это от глупости и человеческого тщеславия. Они всего лишь людишки, мелкие черви, путающиеся под ногами у Бога. Разве могут такие люди создать что-то новое, если их душу снедает гнев и злоба. А Бог учит, что только любовь способна созидать. Ты согласен со мной? Не возможно творить добро грязными руками. Невозможно очищать душу, горя желанием мести. Человека со злыми глазами, говорящего о любви и доброте надо обходить десятой дорогой. Неужели ты действительно веришь в некое мессианство этих проходимцев? Да, да именно проходимцев, как же еще назвать тех, кто готов всегда продать своего собрата. Поверь мне, как только они получат графские земли, они станут во много раз хуже, всех тех графов, против которых вы боретесь. Золото то ведь никто не отменял.
Как же легко и просто складывалась мозаика, внутренне Югерд со всем был согласен, он и сам так думал, только боялся в этом признаться.
— Зло должно быть наказуемо. Иначе его не остановить. Что ты, я не призываю к мести. Но… восстановление справедливости и требует наказания. Или ты все — таки считаешь, что те, кто сотворил над тобою зло, должны жить не тужить?
Югерд усмехнулся.
— Апостола Левия зовут Петер Шольц. Когда меня арестовали, он был в Гамбурге.
— Где он живет?
— Да нигде. Точнее везде. Он останавливается на ночлег в какой-нибудь деревне, там же и проповедует, и учеников находит там себе.
— А в городе часто бывает?
— Конечно.
— Я так и думал. Именно там и начинается ересь. У кого он останавливается?
— В Гамбурге у него есть один друг. Где тот живет, я не знаю, но зовут его Андре Монк.
Гольдерн тяжело поднялся с пола и медленно пошел к своему креслу.
— Расскажи мне немного…- он улыбнулся, — о мечтах своих.
Югерд побледнел. Какое-то смутное чувство зашевелилось в нем.
Он скоро умрет.
— Кто? Я?
— Ну да ты.
— Я?
Югерд надсадно закашлялся, захрипел. Он почувствовал беспокойство и неуверенность. Почему инквизитор так долго не отпускает его?
— Ты боишься?
— Нет.
— Тогда расскажи.
Странное подозрение начало закрадываться в его душу. А собирались ли вообще его отпускать? Югерд рассеянно посмотрел на дверь. А если с самого начала это был обман. Он почувствовал, как руки покрылись липким потом, холодная дрожь пробежала по телу.
Бессильное отчаяние душило его, подминало под себя. Жизнь уходила, ускользала из его рук, и он ничего с этим не мог поделать. Каким же он оказался болваном, поверив в эту глупость.
— Что же ты молчишь? Говори!
Левым обрубком старик провел по лицу. Какие то железные тиски сдавливали грудь, не давая возможности дышать.
«Неужели я умру?!
Югерд удивился, испугался этой мысли. Она вдруг показалась ему такой нелепой!
— Но ведь это же приговор.
— А что тебе терять. Ты уже стар для того, чтобы работать на меня, и уже слаб, для того, чтобы бороться за жизнь. Смерть ждет тебя при любом исходе.
— Но я хочу умереть на свободе.
— Тебе этого не дадут твои же единоверцы. Они не поверят в твою стойкость.
Стало холодно, и тихо. Мир развалился на куски. Югерд почувствовал себя отторгнутым, отверженным, выброшенным на помойку смерти. Он тихо прошептал:
— Мне не о чем говорить.
Он держался из последних сил, чтобы не потерять сознание. Сделав вдох, он заорал.
— Я не хочу умирать! Я хочу жить! Ты слышишь, я жить хочу!
Югерд даже и не заметил, как попал, в какой то другой мир. Мир теней и страшных чудовищ засосал его в себя, словно болото. Больше не было реальности, больше не было трибунала, каменных и мрачных стен, палача, камина… Был только сон и обида. Он погружался в собственную боль все глубже и глубже, чувствуя, как что-то разрывает его на две части. Югерд хотел сопротивляться, но нахлынувшая слабость спеленала его. Кто-то впился в него когтями и разрывал, разрывал… Вот уж и кожа трещит и кровь течет… Да кто же это? Ах да, старик послушно закрыл глаза, существо-полумрак, пусть делает, что хочет. В этом мире был мрак, что ж ему не привыкать. Смерть убаюкивала, тихо напевая колыбельную, и острые когти все сильнее и сильнее впивались в тело, разрывая, разрывая плоть…
От неожиданной острой боли, Югерд приглушенно вскрикнул. Его разорвали. Испуганно открыв глаза, старик уставился в пустоту. Ему вдруг показалось, что он подошел к двери, открыл ее, и прежде чем уйти, в последний раз оглянулся на самого себя. Тот, что сидел возле камина был жалким и ничтожным, слабым и обреченным. А тот, что уходил, холодным, как лед, бездушным и бессердечным.
— Ну, что, Югерд? – спросил он.
— Да ничего, — ответил Югерд, — жить очень хочу.
И тогда, другой Югерд, улыбнулся и сказал:
— Живут только в раю, а ты попадешь в ад.
И ушел. Навсегда.
Гольдерн почувствовал, как палач потащил его на дыбу, положил на деревянную перекладину, связал руки и ноги.
Югерд захлебнулся от собственного крика, боль обволакивала его и железным молотом била по голове. Задыхаясь от собственных слез, старик не слышал, о чем спрашивал его Клауделино. А кости все хрустели, и кожа трещала, готовая вот-вот лопнуть. Нестерпимая боль накатывала волнами, соленый пот смешивался с кровью, и Югерд чувствовал, как ему отрывают руки…
Странное это было пробуждение, с расплывчатыми и неясными тенями, с приглушенными звуками, с туманной пеленой, все время стоявшей у него перед глазами. Гольдерн чувствовал, что лежит на чем — то холодном и каменном, но только никак не мог понять на чем. «На полу», догадавшись, сказал он сам себе. Безумным взглядом, в котором навсегда застыл ужас, он обводил стены камеры, пытаясь понять, есть ли у него руки, или их уже оторвали. Вроде бы были. Вдруг он увидел перед собой, что-то светлое, похожее на лицо, но все было таким смутным расплывчатым, а этот голос таким далеким…
— Ты хочешь жить?
И Югерд подумал, что перед ним ангел, а значит скоро, он увидит Бога. Того Бога, от которого он отрекся, и который сейчас для него стал единственным утешением и верным другом. Тогда он расскажет, как ему хотели оторвать руки, как его обижали, издевались над ним, как заставляли отречься от веры. И он отрекся. И тогда Бог обнимет его и простит, а он будет плакать. И все плохое навсегда уйдет. А Бог будет гладить его по голове, и шептать на ухо:
— Ты хочешь жить?
Старик улыбнулся и заплакал.
— Я хочу в рай
— Ты его завтра получишь
— Спасибо тебе.
Он попытался схватить руку и поцеловать ее, но у него не хватило сил даже пошевелить пальцами. А туман все сгущался, становился плотнее, и голоса были далекими-далекими. И, кто-то сказал:
— Уберите его отсюда.
И Югерда тащили по сырым, грязным коридорам, где пахло потом и человеческой кровью, а он улыбался и беззвучно плакал, и все время шевелил губами, как будто, что-то, кому-то рассказывая.