И еще до старости двести лет…

А вот в каком году произошла Эта история, в 1992-м или в 1993-м, я не помню.
Помню только: был я тогда чистой воды малолеткой и, как любой малолетка чистой воды, считал себя весьма взрослым человеком.
А попробуй-ка тут не посчитай.
Школу закончил, целых десять классов; в институт не поступил – поступил на работу (о, эта тема для отдельного повествования!), курить и пить научился, и давно, равно как пропадать по ночам, т. е…
… был я тогда малолеткой, у которого была девушка.
Звали девушку – Вероникой.
И приехала однажды к Веронике ее двоюродная сестра из города Дно, что в Псковской области. (Названия как города, так и области говорят сами за себя: скобариха, словом, да еще и со Дна.) И захотелось этой сестре маленько пожить культурной петербургской жизнью. Ну, а раз захотелось, то и пожила (скобари долго не думают). Заодно и мы с ней, я и Вероника, пожили.
Началось все, разумеется, с самой главной достопримечательности Санкт-Петербурга – универсального магазина Гостиный двор.
Уже в те, не самые хлебные годы, чего там только не было!
Я не знаю: чего там не было, — но знаю: что у меня была девушка, у девушки была двоюродная сестра – псковитянка, у псковитянки было желание посмотреть, как живут люди, чем они пользуются, на чем и в чем спят, в какие игрушки играют их детки, во что писают…
— Ой, Вэроныко! А это что такое?
— Памперсы.
— Как?
— Так. Используются вместо трусов. Можно сходить под себя и остаться сухим. Памперсы впитывают влагу.
— Ой, Вэроныко! А давай купим!
— Зачем?
— Мне надо! Я их деду Егору подарю. А то весь дом его саками провонял.
— Нет, Светка, — заулыбалась Вероника. – Деду Егору памперсы не подойдут.
— Почему?
— Во-первых, они будут ему малы, во-вторых, они одноразовые: разок опростался – выбросил.
— Ой, жалко, — искренне посетовала сестра (видимо, очень уж резок на запах был ее дедушка), но тут же, мгновенно и навсегда позабыв о памперсах, перевоплотилась и радостно заверещала:
— Ой, Вэроныко! Глянь! Что это?
— А это ты у Паши спроси.
— Павлик, что сые значит?
— Сые, Света, значит – презерватив. Предупреждаю заранее: деду Егору он без надобности. Дед Егор, судя по всему, свое отпрезервативил. Ты лучше скажи, твой дед музыку любит?
— Ой, обожает! Еще до войны первым гармонистом на всю округу был! Сейчас уж куда: стар больно.
— Но ходить-то он может? По дому-то сам передвигается?
— А то нет. Он еще и на рыбалку шастает, за скотыной ухаживает.
— Ну, тогда купи ему вот это.
— Ой, Павлик, да ты что! – хохотнула и тотчас засмущалась псковитянка. – Сые же горшок!
— Правильно, горшок. Но не простой горшок, а музыкальный.
— Как?
— А вот так. Садишься на него, делаешь пи-пи – горшок начинает воспроизводить мелодию. Купи. Дедушка больше никогда в неположенном месте не оконфузится.
— Ой, правда, что ли?
— Конечно, правда.
— Не слушай его, Светка. – Укротила мое насмехательство Вероника. – Давай купим бусы, которые ты приглядела, и пойдем в Эрмитаж.
— Не пойду в Эрмитаж.
— Не поняла. Ты же сама говорила: хочу в музей сходить. Эрмитаж – это и есть музей, причем самый лучший.
— Знаю, в школе проходили.
— Так в чем дело?
— Ой, Вэроныко! Да там одни картины, статУи, барокки всякие – скукота! Пойдем лучше в этот… Где штучки интересные…
— В Кунсткамеру?
— В какую, к черту, Кунсткамеру! – пришла моЯ пора укорачивать. – В Зоологический ей надо! Там у слонов и бизонов такие интересные штучки – закачаешься!
— Ой, точно! – крикнула Света и, со свойственной ей непосредственностью, чмокнула меня в щеку. – Молодчина, Павлик! Я в кино видела! Там еще этот… толстомордый режиссер… как его… Рюкзаков, что ли… на бегемоте спал! Хочу туда!
— Ну, туда — так туда, — будучи сама не большой любительницей всяких барокк, подытожила Вероника. – Пошли.
Штучки гостье понравились. Обладателям штучек была дана высшая оценка. В исполнении Светланы это прозвучало так:
— Ой! Как им не стыдно!
После музея состоялась экскурсия в Макдоналдс.
Трехэтажные котлеты сестра отвергла:
— Я не крокодил – в мой рот это не влезет, —
зато с удовольствием поела горчицы.
— Это американская сгущенка?
К счастью, Вероника в тот момент отсутствовала, по весьма естественной причине (джин-тоник долго в желудке не держится). Я ответил:
— Да, —
и чуть не подавился со смеху.
А вообще Светлана мне понравилась: живая, непринужденная, по-детски наивная и открытая. Не то, что некоторые.
— Молодой человек, вы не в гусарском полку! Ведите себя прилично.
А я и вел себя прилично. Подумаешь:
— Я сейчас обоссусь! – сказал.
Не обоссался же.
А постольку, поскольку жил я во времена тех достопамятных событий загородом, причем жил с самого рождения, то нет никаких оснований удивляться моему появлению на следующий день, после Гостиного двора, Зоологического музея, \»Макдоналдса\» и не только, на Московском вокзале, в компании со своими, скажем так, односельчанами, давным-давно и хорошо мне знакомыми.
— Пахан, кончай дурака валять – пойдем!
— Нет, пацаны, не могу. Кто знает, что еще этой Свете взбрело за ночь в голову. Может, я срочно нужен.
— А ты позвони.
— Верно. Ты давай – звони, а мы с Лехой пока сигарет купим. Монета есть?
— Сейчас посмотрю…
Пока смотрю, сообщаю: ни о каких мобильных средствах связи в 1992-м, равно как в 1993-м, ни я, ни Леха, ни Рустам, наш третий товарищ, даже не слышали.
— Есть.
— Вот и отлично. Звони. Отмазывайся всеми правдами и неправдами. Леха, ты в туалет не хочешь?..
— Хочу, конечно! – сказал я спустя пару минут после начала своего общения по телефону. – А куда?
— Мы еще не решили. Наверное, в \»Октябрьский\». Если билеты достанем. Светке, в принципе, все равно. Лишь бы…
— На концерт? На чей? – не поскупился на вопросы Рустам, как только был посвящен в мои ближайшие планы. – Ты с ума сошел? Во сколько?
— Что \»во сколько\»?
— Начало во сколько? Леха, дай сигарету.
— В семь, наверное. Я через час должен либо приехать, либо перезвонить, чтобы узнать точно.
— Держи.
— Разумеется, перезвонить. Спасибо, Леха. В семь, говоришь?
— Ну да.
— Так чего же мы стоим? Пошли скорее.
— В поликлинику? Или сразу под капельницу? – Леха тоже любил спрашивать.
— Разумеется, сразу. Пахан, не отставай.
— Рустам, ты ё… Ты чокнулся?
— Не ссы. Мы по чуть-чуть. До семи еще три с половиной часа. Сто раз протрезветь успеешь.
— Точно, — подтвердил Леха.
Через десять минут нас уже встречали под капельницей.
— А-а, ребятишки! – обрадовано заверещал Савелич, завсегдатай сего злачного места. – Решили прокАпаться? Дело!
Дело в том, что как справа, так и слева от Московского вокзала (поясняю на случай исхода данного сочинения из Санкт-Петербурга) располагается Невский проспект. Справа, если встать к югу задом, а к северу передом, — т. н. Старо-Невский, слева – собственно Невский, без каких-либо \»Старо…\», \»Ново…\» и прочая.
И там и там, и в 1992-м и в 1993-м, было множество питейных заведений, среди которых были и две относительно дешевых разливухи (закусочных или что-то вроде этого), нареченных народом поликлиникой и под капельницей.
И там и там поправляли здоровье, т. е. лечились. Но если в поликлинике лечились, преимущественно, слегка (все же – Невский, \»интурист с ментом туда-сюда шлындают\», — как объяснял нам, салагам, Савелич), то под капельницей вылечивались по полной, случалось — и навсегда (Старый Невский – это уже \»…окраина — чужие здесь не ходят\»).
— Эх, — видимо, на основании собственного скорбного опыта тяжело вздохнул Савелич, — не доведут эти бабы нашего брата до добра. Еще Горький, Алексей Максимыч, подметил: Женщина – это вековечный враг мужчины, враг, который только и ждет удобного случая, чтобы поработить и высосать кровь.*
___________________
* Неточная цитата из рассказа \»Горемыка Павел\» М.Горького

— ЗдОрово! – оценил Леха.
— Вот и я говорю, — поднимая очередную рюмку, согласился с Савеличем, а заодно и с Горьким Рустам. – Пахан, не будь дураком. Плюнь ты на них. Оставайся с нами. С нами веселей. Сейчас это допьем… – На столике – едва початый литр. — … погуляем. Выцепим кого-нибудь – в кино сходим. В поликлинику забежим.
— В поликлинику не суйтесь, — строго предупредил Савелич. – Там сегодня Верка \»Ассорти\» работает. Узрит, что хорошо поддатые – в лучшем случае, спиртом дешевым разбодяжит.
— А в худшем?
— А в худшем… Ну, за отсутствующих здесь дам! – Тостующий выпил, \»хукнул\», занюхал хлебцем и, не дожидаясь, пока выпьют остальные, — я, Рустам и Леха, — продолжил: — А в худшем – водой… Хотя, это кому как, — услышали мы после кратковременной паузы. – Кому лучше уж водой, чем паленкой.
— Во-во, не преминул вставить Рустам, большой любитель поблевать.
— Не каждому человеку, — досказал завсегдатай, — нутро позволяет Веркины коктейли стаканАми кушать. Особенно вам, молодежи… А ты, Павлуша, чего не допил?
— Он у нас постоянно не допивает.
— Причем здесь это? Просто…
— О чем я Вам и толкую, — перебил Рустам. – Совсем пацан обабился. Под женатика-интеллигента косит. Леха, дай сигарету.
— Ни под кого я не кошу.
— Косишь, косишь… И спичку.
— Это называется: из курительных принадлежностей у меня есть только губы?
— Точно так. Спасибо. – И вновь, говоря обо мне: — Вчера в музее был, сейчас на концерт собирается…
— На концерт? Концерт есть вещь одухотворенная! Помню…
Но если Савелич действительно помнил – помнил из своего одухотворенного прошлого многое, то я помнил только то, что ровно в 18.00 я должен был встретиться с Вероникой и ее сестрой возле гостиницы \»Октябрьская\».
Приблизительно в 18.30 я очнулся в фойе концертного зала \»Октябрьский\»: ни Вероники, ни ее сестры, ни Лехи, ни Рустама, ни Савелича рядом со мной не наблюдалось.
Наблюдалась очередь в гардероб, сам гардероб, гардеробщица, кожаная скамеечка, на которой я, аки придурок пучеглазый, сидел и изумленно озирался по сторонам, но так и не находил (и не нашел) хоть мало-мальски знакомой мне физиономии.
— Простите… – ничего умнее не придумал я, кроме как подойти к гардеробщице, полным ходом обменивающей номерки и бинокли на куртки и пальто, подойти и спросить: — Извините, пожалуйста. Вы не видели, куда пошли две девушки, с которыми я сюда пришел?
— Молодой человек, удивляюсь, как только вас сюда пропустили?
— Я и сам удивляюсь.
— Вопросики задаете, хоть стой, хоть падай.
— Все ясно, — кажется, сказал я и, что абсолютно точно, добавил: — А чей концерт-то?
И вот тут-то ваш непокорный и изрядно подвыпивший слуга стал объектом пристального внимания первой половины очереди. Вторая присоединилась к первой тогда, когда я на чей-то ответ:
— Малежика, —
не подумавши (чем мне было думать?) ляпнул:
— Какого Малежика?
Одна лишь девочка лет семи, подобно остальным не прыснула, не подняла меня на смех, а по доброте и чистоте своей детской души разъяснила:
— Вя-чес-ла-ва!
Тут уж и Вероника со Светланой подоспели.
— Слава богу, очнулся.
Спустя минуту, вдали от любопытных глаз:
— Ой, Павлик, — как и приличествует коренной жительнице города Дно Псковской области, весело протарабанила Светлана. – Ты был настолько пьяный! Настолько пьяный! Мы тебя еле через контролеров провели!
— Каких еще контролеров?
— Она имеет в виду билетерш, — объяснила, как и положено аборигену якобы культурной столицы, Вероника. – Хорошо – народу много, они особо не всматривались.
— Кто?
— Кто-кто – дед Пихто. Знаешь такого? У тебя совсем ума нет? Где ты успел так надраться?
— Ничего я не надирался. Просто устал.
— Ой! Наш дед Егор…
\»Шла бы ты со своим дедом Егором\», — помню, родилось во мне.
— … то же самое говорит, когда его, каждую субботу, еле живого волоком из чайной притаскивают.
— Ладно, сейчас не время выяснять отношения. Ты как?
— Нормально.
— Ты хоть немного протрезвел?
— Немного протрезвел. Где тут буфет?
— Никаких буфетов.
— А вот…
— Я сказала: никаких буфетов!
— Да я соку! Соку – и всё.
— Соку мы тебе купили. На – возьми. Бутерброд будешь?
— Нет.
— Ну, как знаешь.
— Можно, я пива баночку выпью?
— Павел!
— Ой, Павлик, ты что?! Пива ни в коем случае нельзя! Оно такое мочегонное!
— Слышишь, что тебе говорят? После концерта выпьешь. Пошли.
— Господи! Взяли в оборот! Со всех сторон обложили! Покурить-то хоть я имею право?
Покурил.
А потом действительно был концерт, — концерт Вячеслава Малежика, — который я доблестно, соответственно своему состоянию и положению друга Рустама, Лехи и Савелича, проспал.
И все же, в самом конце, мне пришлось-таки проснуться. Очень уж сильно захотелось по-маленькому: выпил-то я и без пива не мало.
Я почти добрался до выхода, когда со сцены пророчески прозвучало:

И еще до старости двести лет,
Потому что старости вовсе нет.

\»Совершенно верно\», — сказал я про себя и вышел.
Тогда до старости оставалось все триста…