I
Возвращение \»оттуда\» длится долго… Сначала просыпается мозг, не связанный с органами чувств. Просто мозг и всё: он слеп, глух и нем, а потому не умеет извлекать события из памяти.
Затем пробуждается память и беспросветное самосозерцание сменяется чередой картинок из прошлого. Я начинаю анализировать случившееся. Последнее, что запомнилось, это боль, которой сейчас нет. Она была такой страшной, а сил похоронить её в крике уже не было…
Постепенно вспоминаю всё до мельчайших подробностей: весь этот день, прогулку к морю, купание, мотоцикл, выстрелы…
* * *
Я не знаю, что происходит вне меня. И это самое ужасное… Почему вокруг пустота? Где всё? А может, моё нынешнее состояние — это форма существования души? Тело умерло — осталась вечная душа… Конечно, так оно и есть… А я-то, дурень, решил, что прихожу в себя…
Если так, я пребываю в аду. А как ещё можно расценивать состояние полного и беспросветного одиночества? Если в таком виде моей душе суждено существовать вечно, это намного страшней общения с мифологическими чертями, пляшущими у котлов с кипящей смолой…
Ещё одно интересное наблюдение \»оттуда\» — потеря ощущения разницы между \»левым\» и \»правым\», \»верхом\» и \»низом\». Мир утратил симметрию. Интересно, что из этого следует? Допустим, я всегда был такой, как сейчас. В этом состоянии изначально мне неведомо понятие симметрии. Спрашивается, сумеет ли кто-то объяснить мне различие между \»левым\» и \»правым\» на уровне чисто информационного обмена? Я не нахожу ответа на этот вопрос…
* * *
В какой-то момент моё стерильное, бесчувственное существование начинает разрушаться. Предвестником этого становится давно забытое чувство боли. Поначалу это фантомная боль. Так ныл у меня ампутированный на ноге палец: его нет, а он подаёт сигнал, словно жалуется: \»Что же ты меня не уберёг?\»
Боль — это несомненный признак продолжающегося земного бытия. Сначала она возникает где-то в стороне и не ассоциируется с какой-то частью моего тела.
С этой минуты меня атакуют все мыслимые и немыслимые виды болей. Довольно быстро я начинаю их различать. Вот головная боль, мешающая думать; вот боль в груди, не дающая дышать; а вот тянущие боли в конечностях, от которых только одно спасение — движение. Но как это сделать? А это что? Какие-то чужеродные предметы давят мне в нёбо… А теперь ногу крутит судорога… Но ведь это правая нога. Значит, я уже умею различать правое и левое. Это добрый симптом — нужно бороться!
Наконец, я начинаю ощущать своё тело целиком. Неужели оно не могло ещё немного поболеть, не привлекая моего внимания? Какая разница этой боли, буду я её ощущать или нет? Или ей нужен зритель?
Нужно срочно позвать врача. Что-то мне мешает. Какой-то странный намордник… Я пытаюсь стонать, потому что никакие другие звуки в данный момент мне не подвластны. Чертовски трудно это делать, одновременно держа открытыми глаза…
Сквозь тишину до меня доносится звук торопливых шагов. Это женщина. Следом за ней спешит мужчина… Ещё одна женщина. Ко мне вернулся слух! Я слышу, о чём они говорят! Разговор идёт по-гречески, но я плохо понимаю медицинские термины на этом языке. Суть разговора улавливаю только по отдельным, понятным мне общеупотребительным словам. Они констатируют, что больной вышел из состояния клинической смерти…
Я вижу их, и они понимают это, отчего очень радуются. Пытаюсь им улыбнуться, но мне опять мешает этот намордник. Они говорят о том, что это чудо, и поздравляют друг друга. Наивные… Не догадываются: без меня у них ничего бы не вышло.
* * *
Проходит две недели… Я начинаю привыкать к своему новому приюту. Врачи говорят, что из соображений безопасности меня разместили в госпитале британских ВВС под Лимассолом. У меня отдельная просторная палата с высокой и довольно жёсткой койкой. У изголовья хитро подмигивают огоньками медицинские приборы. Напротив койки — столик с телевизором, слева — большое окно, прикрытое жалюзи.
Жизнь постепенно налаживается, а я понемногу восстанавливаю элементарные бытовые навыки. Мне по-прежнему больно шевелиться, но я терпеливый: стараюсь не подавать виду, что мне плохо.
II
За мной посменно наблюдают три медсестры: Марта — дама лет пятидесяти, приехавшая на остров из Чехии; Луиза — киприотка среднего возраста; и Джулия — девчонка лет двадцати с небольшим, прибывшая из Сербии два года назад, мечтающая выйти замуж и остаться здесь навсегда. Марта — добродушная словоохотливая толстушка; Луиза — молчаливая, вечно всем недовольная и на всех обиженная: начиная от больных и заканчивая начальником госпиталя; Джулия — симпатичная черноволосая девушка с выразительными голубыми глазами, изумительной фигуркой и очень нежными руками.
Для меня этапы возвращения \»оттуда\» — это, в первую очередь, стадии изучения осязательной азбуки общения с моими сёстрами милосердия. Вначале я их совершенно не различал: понимая, что за мной ухаживают разные женщины, я совсем не задумывался, сколько их и чем они друг от друга отличаются. Потом моё состояние немного улучшилось, и я узнал, что палату посменно обслуживают три медсестры, однако, мне было по-прежнему неинтересно анализировать свои ощущения, а наблюдать за их действиями было всё ещё больно. Со временем по одним только прикосновениям их рук мне с закрытыми глазами легко удавалось отличить одну женщину от другой. Наконец, настал момент, когда я смог надолго открывать глаза и наблюдать за их работой. В конце июня, когда обозначился значительный прогресс в лечении, я с интересом натуралиста-исследователя начал анализировать неуловимые нюансы их нелёгкого труда.
Марта и Луиза умело ставили капельницы и делали уколы, причём каждая из этих двух женщин достигла совершенства в чём-то одном. Луиза делала уколы так, что это было не больнее укуса комара; Марта ловко и также безболезненно ставила капельницы, а инъекции Джулии были просто отвратительны, и её капельницы были сущим мучением. По перевязкам и обработкам ран не было равных Марте. Луиза в этом тоже была хороша, но всё же у Марты это получалось намного лучше. Особенно меня поражало, как грамотно она ворочала моё тело. В целом Луиза обрабатывала раны не хуже Марты, но та делала это так ловко и безболезненно, что в дни её дежурств у меня на душе всегда было спокойно.
Поначалу я часто сердился на Джулию, но в один прекрасный день осознал: её неловкость вполне компенсируется неповторимой нежностью девичьих рук в других, бытовых делах, особенно во время ежедневных гигиенических процедур. Сделав это открытие, я тут же испытал лёгкое смущение, которое не осталось незамеченным со стороны Джулии. Мы поняли друг друга, не сказав ни слова… Всё это случилось так просто и естественно, что я вдруг с превеликим удивлением обнаружил, как же это раньше, сердясь и ворча на её ошибки, я не замечал всю прелесть ухаживаний молоденькой медсестры? Начиная с этого момента, наши встречи с Джулией обрели некий дополнительный, тайный для окружающих смысл.
* * *
В один из июльских дней я просыпаюсь в сладостном ожидании чего-то особенного. Предчувствия меня не обманывают…
После утреннего туалета лежачим больным полагается гигиеническое обтирание. Джулия набирает тазик тёплой воды, приносит жидкое мыло, набор губок и полотенец. Зная об отсутствии у неё необходимой сноровки, я помогаю заправить клеёнку. В таких ситуациях Марта справляется и без моей помощи, но если не ассистировать Джулии, девчонка измучается сама и, что самое плохое, измучает меня.
Наконец, всё готово, и начинается мытьё. Джулия смачивает губку в мыльной воде и обтирает незабинтованные участки моего тела, которые в основном располагаются ниже пояса. Когда этим занимаются Марта с Луизой, я воспринимаю их действия ровно так же, как и уколы, кормление или судно во время туалета. Джулия — совершенно другое дело. В работе с судном и в проведении гигиенических процедур ей нет равных. Она держит губку в правой руке, а левой совершает какие-то фантастические, едва уловимые движения, повторяющие траекторию губки в лёгком и нежном исполнении. Кроме неё, больше никто так не работает. Это очень приятно, хочется закрыть глаза и целиком погрузиться в волшебную полифонию прикосновений. Что я и делаю…
Откуда-то доносится её голос:
— А ты, я смотрю, выздоравливаешь…
— Тебе спасибо…
Джулия усмехается, а я, испытывая блаженство после очередного её прикосновения, прошу:
— Повтори ещё разок последнее движение… Вас такому в колледже учат?
— Ха-ха, нет, это природное… Э-э-э, да ты совсем \»готовенький\»…
— Поможешь?
Я слышу, как её дыхание учащается… Спустя секунду она соглашается:
— Сейчас, дай только дверь запру…
Я открываю глаза и вижу её идущей к двери. Какая потрясающая у неё фигура! И вообще в своём беленьком коротком приталенном в поясе халатике стройная, длинноногая, с милой, короткой стрижкой под мальчика, она просто очаровательна! Джулия закрывает дверь, и мы встречаемся глазами. В этот момент я понимаю, что исполнение моей просьбы, несомненно, доставит удовольствие и ей…
— Погоди, сейчас вытру тебя насухо… Если постучат, я накрою тебя простыней, а ты сам перевернись на бок, пока я буду открывать.
Сумеешь?
— Сумею… У тебя щёчки красные, Джулия…
Она шутливо грозит мне пальчиком, но произносит вполне серьёзно:
— Красные щёки — это ещё не преступление, а вот за совращение малолетних можно очень серьёзно пострадать.
Придав своему голосу обиженную интонацию, я спрашиваю:
— А где ты здесь видишь малолетних?
— Ха-ха! Если судить по твоему \»красавцу\», ты прав!
— Не надо меня обижать! Ты ещё не знаешь, какой я умный!
— А вот это твоё качество в данный момент нам как раз не потребуется…
* * *
В финале моё сердце готово выскочить из груди… Широко раскрыв глаза, Джулия испуганно тормошит меня:
— Энтони, что же ты бледный такой? Тебе плохо? Вот, наделали! Боже, что же теперь будет?
Я спешу её успокоить, хотя в глазах у меня двоится, а в голове царит полный хаос:
— Ерунда, Джулия… Сейчас всё придет в норму… Ты лучше вытри всё это поскорее…
— Да-да… Боже, и вспотел весь…
— Не переживай! Я живучий, как таракан… И уж от этого я точно не умру!
— Сейчас, подожди, я протру тебя салфеткой… Так, а теперь губкой…
Конечно, я и сам напуган некстати подступившей дурнотой, но ещё больше меня страшит, что в другой раз она побоится повторить эту \»процедуру\». Ужаснувшись последней мысли, я пытаюсь исподволь выяснить свои дальнейшие перспективы:
— Джулия, в следующий раз всё будет хорошо. Просто я ещё не окреп, а как на ноги встану, мы тут с тобой такой вертеп устроим — стены будут дрожать!
Наконец, она улыбается:
— Вот этого не надо! Ты же не хочешь доставить мне проблемы?
— Это шутка. А насчёт того, что теперь мы с тобой будем заниматься этим регулярно, я не шучу. Мне это необходимо, чтобы поскорее встать на ноги и окончательно поправиться. Теперь ты мой главный доктор в этом госпитале: сексотерапевт… Ты же хочешь, чтобы я поскорее выздоровел?
Она проводит рукой по моему животу и отвечает с особой нежностью:
— Тебе невозможно отказать… У тебя гипноз, что ли?
— Да какой там гипноз? Просто чертовское обаяние и сумасшедшая мужская сила…
— И скромность, — усмехается она, выливая грязную воду в раковину.
— Ага! Давай, я расскажу тебе о том, какая ты замечательная и умелая…
— Потом, Энтони. Нужно поскорее всё убрать, и мне пора в соседнюю палату…
Через пару минут Джулия убегает, я закрываю глаза и вспоминаю свою первую любовь: девочку-гречанку Елену.
III
По пятницам занятия в колледже заканчиваются тренировкой в бассейне. Сдав нормативные двести метров, мы отправляемся на традиционную прогулку. Мысль пригласить Лену к себе уже несколько дней не даёт мне покоя. Я понимаю, что здесь такое не принято, но ничего не могу с собой поделать. Оказавшись неподалёку от дома, где отец снял мне квартиру, я решаюсь:
— Давай зайдём ко мне в гости? Посмотришь, как я живу, попьём кофе.
Она отвечает удивительно легко и просто:
— Пойдём…
От этих слов у меня начинает бешено колотиться сердце и перехватывает дыхание. Почему это случилось так легко? Одно из двух: или она уверена, что ничего не будет, или не сомневается, что будет, и желает этого сама. Я невпопад спрашиваю:
— Может, возьмём шампанское?
Лена смеется:
— А что, разве сегодня праздник?
От такого вопроса я теряюсь, а потом произношу ужасную банальность:
— Нет, то есть да… Твой визит ко мне — и есть праздник.
Она продолжает смеяться, и мне ничего не остаётся, как присоединиться к ней. Похоже, Лена давно приняла это решение, а я оказался совсем не готов к той легкости, с которой она приняла моё предложение. Немного помолчав, она совершенно серьёзно отвечает:
— Не надо шампанского, Антон. Слишком много хорошего сразу — это нехорошо.
— Ладно, как скажешь, — отвечаю я, с трудом успокаивая сбившееся от волнения дыхание.
Лена с удивлением смотрит на меня:
— Ты после бассейна не отдышался, что ли?
Я ещё больше теряюсь и начинаю оправдываться:
— Нет, я немного растерялся: до этого девушки никогда не приходили ко мне в гости. Не знаю, чем тебя угостить…
Она проявляет удивительное спокойствие, отвечая мне откровенностью на откровенность:
— Да, и я тоже ещё никогда не ходила в гости к парню. А вообще ты же сказал, что мы будем пить кофе. Только ты учти: меня ждут дома к обеду примерно через три часа.
Потрясающе! У нас будет целых три часа! Я отвечаю ей дрожащим от волнения голосом:
— Понятно, сегодня из-за бассейна занятия закончились раньше. Три часа — это очень много… А вот и мой дом…
* * *
Мы лежим на кровати в моей спальне. Голова Лены у меня на груди, и я глубоко вдыхаю аромат её волос. Я молча глажу её спину, а она выводит что-то своим указательным пальцем на моём животе. Какое там шампанское! Это состояние намного круче любого опьянения. Главное, что в нём можно находиться бесконечно долго и от него не грозит никакое похмелье.
Я шепчу:
— Что ты там пишешь?
— Пишу, что я тебя люблю.
Как же легко она произносит эти сводящие с ума слова! Вслед за ней я с удовольствием повторяю:
— Я тебя тоже люблю.
Надо же! Такой чурбан, как я, вошедший во взрослую жизнь прямиком из помоек далекой и не очень счастливой страны, впервые в жизни произносит слова любви… И не просто девчонке своего круга, а настоящей принцессе, самой красивой и изумительной девушке в мире! Всё происходит, как в сказке. Или, как во сне… Неужели, это явь?
Мои сладкие грёзы прерывает её вопрос:
— Антон, я бы хотела знать правду о том, что с тобой случилось в России. Чувствую, что у тебя в прошлом была беда, и хочу хотя бы сейчас разделить её с тобой.
Этого мне только не хватало… Мне приходится перевести разговор на другую тему:
— Ой, Лена, лучше не надо! Давай, о чём-нибудь другом?
— Ты не должен носить это в себе. Я же чувствую, как тяготит тебя этот груз. Мне кажется, теперь я имею право знать о тебе всё?
Она делает ударение на слове \»теперь\». Что ж, она права. Сегодня наши отношения перешли в другое качество. Но я всё равно отвечаю ей уклончиво:
— Это плохая история, Лена. Мне бы не хотелось травмировать тебя этим.
Она садится, не выпуская мою руку из своей, и решительно произносит:
— Мне через полчаса нужно быть дома, пора одеваться… Ты расскажешь мне по пути, договорились? Хотя бы вкратце.
— Хорошо. Давай я тебе помогу.
— Боже мой, Энтони, какой ужас! Эти шрамы…
— Не обращай внимания: шрамы украшают мужчину. Ты лучше скажи, с какого возраста у вас можно вступать в брак?
— Обычно с восемнадцати, а по обстоятельствам — у кого как получится, — смеётся Лена.
Я поднимаюсь с кровати и отвечаю вполне серьёзно:
— Понимаю. А у нас получится?
Она снова смеётся и обнимает меня, обещая:
— Получится, но не сегодня.
— Так ты согласна?
— Да…
Голова вновь начинает кружиться от счастья. Я валюсь на кровать и увлекаю её за собой. Как же быстро пролетело время! После очередного долгого поцелуя я шепчу:
— Не хочется одеваться. Может, ещё задержишься?
Лена качает головой:
— Думаешь, от этого получится быстрее?
— Не хочу с тобой расставаться — хочу, чтобы ты всегда была рядом.
— Завтра встретимся.
— Опять ко мне?
— Давай, не будем загадывать?
— Ладно, не будем…
IV
В первой половине июля в госпитале меня навещает Лена. После расставания, свершившегося по настоянию её отца, минуло уже больше трёх месяцев. С тех пор мы не виделись, да и по телефону разговаривали всего два раза. И вот она здесь… И надо же, это происходит во время дежурства Джулии! После обеда медсестра сообщает мне:
— К тебе гостья! Красивая, молоденькая…
По выражению лица Джулии я сразу же догадываюсь, кто меня навестил. Стараясь не выдать своего волнения, я прошу:
— Открой форточку: здесь, наверное, пахнет больницей… И ещё… Дай мне, пожалуйста, зеркало…
Джулия усмехается:
— Богатая невеста?
Я поправляю:
— В прошлом.
Вернув зеркало Джулии, я поясняю, чтобы исключить дальнейшее зубоскальство по этому поводу:
— Ей пришлось сделать аборт, после чего возникли осложнения. Врачи поставили диагноз \»бесплодие\»… Я сам в этом виноват, понимаешь?
Джулия машет рукой:
— А она о чём думала?
Мне не хочется продолжать этот разговор. За минуту всего не объяснишь, а тратить время на подробности мне не хочется. Поэтому я
закрываю глаза и прошу пригласить гостью.
Через пару минут в палату входит Лена. Моё сердце колотится так же, как и в день того, памятного, свидания. Господи, зачем она сделала короткую стрижку? А, в общем, вроде и ничего, ей даже идёт… Красивая… И выглядит хорошо… На ней лёгкое белоснежное платьице, голубенький платок на шее, завязанный на манер галстука, сумочка через плечо, тёмные очки… Звонко стуча каблучками, она приближается к моей койке.
Лена опускается на стул, и я первым приветствую её:
— Здравствуй.
Она снимает очки и долго укладывает их в сумочку, стараясь не смотреть мне в глаза. Понятно: моя гостья плачет и не хочет расстраивать меня этим. Наконец, она отвечает:
— Здравствуй, Антон… Извини, узнала об этом только вчера. От меня скрывали. Ты не в курсе? Мы проводим лето на Родосе… В общем, всё бросила и прилетела…
— Лена, я с детства ненавижу быть беспомощным, когда лежишь, как кукла, а с тобой делают, что хотят… Вот, сейчас я кукла — так мерзко…
— Не говори глупости, Антон. Это всё временно…
— Прости, ради Бога, не хотел тебя обидеть… А что говорят врачи? Неужели, нет шансов?
Она отворачивается в сторону окна и произносит чужим голосом:
— Давай, не будем об этом. Хорошо?
— Не будем.
Мне становится ужасно неловко. Я осторожно дотрагиваюсь до её руки. В ответ она слегка сжимает мою ладонь и спрашивает:
— Тебе было очень больно?
— Терпимо.
Её пальцы скользят по моей руке от ладони до локтя, и мне кажется, что ноющая боль в груди постепенно стихает. Наверное, так оно и есть. По крайней мере, я забываю о боли и мне хочется, чтобы это свидание продолжалось как можно дольше. Но странное дело: во мне нет былого желания… Я воспринимаю Лену как родную сестру… Эта мысль пугает. Как же так? Джулия меня влечёт, а Лена — нет!
Стараясь отогнать от себя несвоевременные мысли, я перевожу разговор на другую тему:
— Больше всего на свете не хотел бы, тяжко болея или умирая, стать обузой окружающим. Знаешь, какой я вредный, когда мне плохо?
Она смотрит на меня непонимающе:
— Ты о чём?
— Представил, какие мучения свалились бы на твою голову, если бы тебе пришлось за мной ухаживать.
— Что значит \»ухаживать\»? Разве не этим здесь занимаются медсёстры?
Я усмехаюсь, вспомнив недавнее \»ухаживание\» Джулии, но тут же ужасаюсь самой мысли, что мне приходится смеяться над её наивностью:
— Да, самую грязную работу делают медсёстры — им не позавидуешь…
— Они получают за это деньги. Эта девушка, медсестра, она эмигрантка. Им трудно найти здесь чистую и высокооплачиваемую работу.
Продолжая гладить мою руку, она не сводит с неё глаз. И только в этот момент до меня доходит: она смотрит на мои исколотые вены. Лена видит, что я заметил её взгляд, и тут же спрашивает:
— Отец говорил: ты принимал наркотики.
Понятно… Она приехала в этом убедиться… Что ж, возможно, теперь ей будет проще относиться к решению своей семьи. Что ни делается, всё к лучшему:
— Было дело… Кололся… Потом сам изъявил желание лечиться. Курс подходил к концу, и я стал регулярно выходить на море. Ты же знаешь, что я люблю плавать. Там они меня и подкараулили.
— Кто \»они\»?
— Люди отца. Сейчас они делят его имущество, растаскивают бизнес. Для них я и мой брат — кости в горле. Первым убили его, потом добрались и до меня…
— Но зачем?
— Много знаем…
Я вижу в её глазах тревогу и слышу вполне обоснованный вопрос:
— Твой отец был связан с криминалом?
Ну, что ж… Сам напросился… Уж если рвать отношения, то поскорее… Теперь ей будет совсем легко выдержать наше расставание: мало того что нищий, наркоман, так ещё и сын преступника, выходец из криминальной страны… Я отвечаю:
— Было дело…
Представляю её реакцию, если она узнает всю правду о моём отце. Некоторое время она молчит, осмысливая услышанное, а потом произносит:
— Мне сказали, что тебя отправили на остров, чтобы оградить от криминального окружения и наркоторговцев, которыми заправлял твой покровитель.
— Это неправда. Отец старался ограждать меня от этих людей, а наркотики я впервые принял на острове.
Она смотрит на меня недоверчиво, что понятно. Сейчас уже поздно исправлять ситуацию. Маленькая ложь рождает большое недоверие. Чувствуя, что Лена готовится уходить, я спешу сказать ей главное:
— Если сумеешь простить, я всегда буду рядом. Мне до сих пор снятся наши встречи: все до единой, в мельчайших подробностях… Наверное, я никогда их уже не забуду… С тех пор многое изменилось, но ты знай, что лучше тебя никого нет и не будет.
Лена проводит ещё раз по моей руке, поднимается и произносит:
— Ты же знаешь: это невозможно… Но всё равно спасибо. Ты выздоравливай… Там, внизу, я оставила фрукты и соки — тебе сейчас нужны витамины… Не кури, пожалуйста…
Она выходит, а я молю Бога, чтобы в палату не вошла Джулия и не увидела меня в таком состоянии…
Вечером, куря сигарету за сигаретой, я вспоминаю о нашем недавнем счастливом прошлом.
V
Тогда, полгода назад, по просьбе Лены я снял для наших встреч недорогой номер в отеле \»Плаза\» на улице Принца Чарльза. Она была права: моя квартира находилась слишком близко от колледжа и была опасность стать объектом пересудов.
Наступил ответственный момент — наш первый визит в отель…
* * *
Оставив Лену на улице, я захожу внутрь и прошу на стойке ключи. Пока портье манипулирует с моей кредиткой, интересуюсь:
— Я могу пригласить к себе девушку?
Служащий меряет меня взглядом и переспрашивает:
— Проститутку?
— Конечно, нет! Просто любимую девушку, — отвечаю я, заметно волнуясь. Но портье меня тут же успокаивает:
— В такое время года мы разоримся, если будем препятствовать нашим клиентам в таких естественных делах, как общение с дамами.
Надо же! И словечко-то какое выбрал! Немного осмелев, я поправляю его:
— Это не дама, а девушка.
— О! Понимаю, не хотел вас обидеть, простите, молодой человек!
— Ну, вот и хорошо. Вы не могли бы позвонить нам в 17-30?
— Да, конечно, сейчас сделаю себе пометку, — он записывает мою просьбу в блокнот и устремляет на меня вопросительный взгляд.
— И пусть нас не беспокоит персонал на этаже, — высказываю ему ещё одно пожелание.
— До 17-30 вас никто не побеспокоит. Приятного отдыха! — портье возвращает мою кредитку и застывает в ожидании чаевых.
— Спасибо, — благодарю я его и передаю заранее приготовленные десять фунтов. В данном случае с лихвой хватило бы и двух. Портье с удивлением смотрит на банкноту, после чего рассыпается в благодарностях и гарантиях конфиденциальности нашего отдыха.
* * *
Мы поднимаемся на второй этаж. В номере — небольшая прихожая, налево — дверь в ванную, рядом — встроенный шкаф с холодильником. Посреди комнаты красуется большая двуспальная кровать с зеркалом у изголовья. Дверь на балкон слегка приоткрыта, но, несмотря на это, в номере совсем не холодно.
Я помогаю Лене снять верхнюю одежду. Как же я ждал этого момента! Мне хочется, чтобы каждая секунда превратилась в вечность, но… У нас всего два часа, и это ужасно мало по сравнению с тем, сколько придётся ждать следующей встречи.
— Антон, я пойду в душ, хорошо?
— Можно мне вместе с тобой? Не хочу расставаться ни на секунду, — произношу я с замиранием сердца, удивляясь собственной смелости.
В ответ она заливается смехом, целует меня в щеку и даёт согласие на мою дерзкую просьбу:
— Я позову тебя через три минуты.
— Договорились. Но лучше через две.
Она удаляется в ванную с такой божественной грацией, что в моём сознании тотчас возникает образ Афродиты, которую я представляю после просмотра очень популярного на острове греческого фильма \»Боги Олимпа\», снятого по мотивам древних мифов.
Господи, как же я люблю эту девочку! И как мне благодарить Бога за то, что Он послал мне эту любовь?
* * *
Через некоторое время Лена зовет меня, и я захожу в ванную. Сквозь полупрозрачное стекло душевой вижу её совершенный силуэт. Шумит вода, пахнет хвойным мылом и волнующим запахом духов. Она напевает популярную мелодию из репертуара местной поп-группы, звучащую здесь в каждом кафе.
— Я к тебе зайду? — осторожно спрашиваю я, опасаясь услышать отказ или какое-нибудь ограничение моего желания.
— Ладно, что с тобой поделать.
Задыхаясь от избытка чувств, я раздеваюсь, бросая вещи на пол, и распахиваю полукруглые дверцы в этот геометрически маленький, но такой желанный для меня рай.
— Давай начнём прямо здесь? — спрашиваю я слегка дрожащим голосом. Лена проводит мокрой ладонью по моей груди снизу вверх, смеётся и отвечает, тщательно копируя мои интонации:
— Только дверцу прикрой, а то мы зальём весь пол…
Я прижимаю Лену к себе, не обращая внимания на потоки воды. Мои губы соприкасаются с её губами, и мир постепенно уплывает из-под ног…
* * *
Мы лежим на кровати, не в силах пошевелиться и не выпуская друг друга из объятий. Теперь, когда я расслаблен, в моей голове обнаруживается некоторый простор для сторонних мыслей, не связанных напрямую с происходящим. Одна из них обретает ясность после того, как я разгадываю природу тихой грусти, некстати нахлынувшей на меня в тот самый момент, когда, исчерпав последние остатки сил, тяжело дыша, я валюсь рядом с Леной на изумрудного цвета простыню. Сначала мне кажется, что я удручён скоротечностью блаженства. К счастью, физическое изнеможение не вызвало у меня опустошения чувств: я по-прежнему хочу быть единым целым с моей любимой: всеми мыслями и гранями души.
Лена лежит с закрытыми газами и едва заметной улыбкой на устах. На фоне её лица моя рука со следами шрамов кажется десницей грубого плебея, осмелившегося прикоснуться к спящей госпоже. Но Лена не спит… Она целует подушечки моих пальцев, едва касающихся её губ… В этот момент неосознанное томление, нудным червячком буровящее меня где-то внутри, выливается в чувство неловкости перед братом, который сейчас в России наедине с совершенно иными реалиями, а я, обязанный ему всем, получаю здесь то, чего, вероятно, совсем не заслужил.
Хотя почему это \»не заслужил\»? Разве своими детскими страданиями я не оплатил право на личное счастье?
Через секунду понимаю, что моя логика порочна. Право на личное счастье я имею вне зависимости от условий, в которых прошло моё детство. Такое же право имеет и мой брат. Но он имеет право, а я имею счастье — вот в чём суть моего душевного дискомфорта. Что же делать? Наверное, нужно довольствоваться тем, что имеешь. Что предсказала мне цыганка-прорицательница? \»Не жалей о потерях, не радуйся находкам…\» Вот же, старая ведьма! Как же мне не радоваться любви? Неужели кому-то станет лучше, если я буду лишён своего счастья?
Вновь вспоминаю о брате… Нужно будет позвонить ему вечером и сказать что-нибудь доброе. Успокоившись этим решением, я гоню прочь сторонние мысли и обнимаю Лену. В тот же момент у меня перехватывает дыхание и начинает кружиться голова…
* * *
Совершенно одуревший от счастья, я лежу на боку, не в силах оторвать взгляд от её божественного профиля. Вот с кого нужно было писать образ Афродиты! Такой и должна была быть эта богиня: молодой и совершенной.
Неожиданно в голову приходит мысль, пугающая своей неуместностью:
— Лена, знаешь, я подумал, что страшно умереть, не испытав этого. А после такого уже не страшно.
Она удивленно отвечает:
— Ты всё время озадачиваешь меня неожиданными поворотами своих размышлений.
Я усмехаюсь:
— Хорошо, что я ещё не все свои мысли озвучиваю!
— Не пугай меня. А вообще мне хорошо с тобой, даже когда ты меня пугаешь. Неспокойно, но хорошо.
— Как это понять: \»неспокойно, но хорошо\»?
— Я волнуюсь за тебя, за нас, за наше будущее, но пока ты рядом, мне очень хорошо и все тревоги уходят прочь.
— Ничего, как только у тебя наступит беременность, нас уже никто не осмелится разлучить, — отвечаю я ей с твёрдой убеждённостью.
Она нежно целует меня и произносит:
— У тебя к этому совершенно необычное отношение. Как правило, ребята боятся таких последствий.
— Я уже не ребёнок, причём давно… Так получилось…
Лена не обращает внимания на мои слова:
— Так не хочется домой, Антон! А уже пора…
— Мне тем более не хочется…
Вздохнув, она отвечает:
— Ну, почему всё хорошее так быстро заканчивается?
Очень хорошо написано … Достойно написано . И — целомудренно . А ты — ухожу , ухожу … Знай , ты многих раздражаешь , но тебе эти же люди — людишки и страшно завидуют . Не смей уходить !