Городская история (кусок № 5)

Городская история (кусок № 5).

Дорогой Читатель, это пятый кусок Городской Истории. Его композиционным завершением станет кусок № 5.1, который будет размещен на днях. Сноски в конце текста помогут тебе разобраться со словами «трибушет», «солерет» и другими пришельцами из «средневекового» словаря.

25. Добывая огонь.

Городской вечер: холодный дождь повис как сырая лапша.
Каменное горло, сдавленное стенами Рыбомогильника и городского крематория, набито мусором и рыбьей чешуей – мятыми фантиками упокоенных тел.
Иеремия перевернул мусорный контейнер и, страдая от отвращения, вытянул из рыбьих потрохов вязальную спицу. Ржавый металл скользнул в бедро: из мягкой коры брызнули проворные жуки.
— Проклятые древоточцы, — слезливо простонал он. – Где, ну где же я подцепил эту заразу?!
— Я тебя предупреждала, мутант: спи в гамаке, — напомнила Хильда, осматривая скелет во фраке, сидящий в сыром углу.
Иеремия взглянул на её тонкий крестец и на проволочный матрац, натянутый на арматурных прутьях в пяти метрах над землёй. Всё бы ничего, но Иеремия боялся высоты и кричал во сне, переживая левитацию.
— Радуйся, дружок, мы не останемся без горячей пищи, — сообщила Хильда, поднимая из костей обломки кремневого пистолета. Скелет расстался с оружием и уронил челюсть в тазовые кости.
Пистолет перенес эксплозивный кошмар, — его эхо замерло в ватной паутине, повисшей в развалинах ствола. Разрушения костей, завернутых во фрак, получили убедительное объяснение: пистолет детонировал в руках стрелка, усадив его душу на звуковые волны. Хильда удовлетворенно кивнула головой, убедившись, что ударный механизм пистолета цел. Кусочек кремня, спрятанный в курке, скользнул по лезвию шашки, — перед девушкой упала дуга голубых искр.
— Собери что-нибудь для костра, — приказала Хильда, — а я тем временем подумаю, что мы будем есть и пить.
Из саквояжа Фламинго торчала рогатка с натянутым шпагатом из подтяжек. Рогатка стреляла массивными гайками, срезанными со старого парового котла. Девушка прикинула расстояние до пернатых куч, темнеющих под коньком крыши: вороны отходили ко сну, — богатые протеином, крупные и неподвижные мишени. На трубе паропровода сушились клочья ваты, выдранной из старых одеял. Полезный материал: часть пойдет на розжиг костра, другая – в устье мятой воронки, с помощью которой Хильда решила фильтровать воду из луж.
У Иеремии дела шли совсем не так гладко: мусор промок как гумус, — ни одной сухой бумажки. Поглаживая теменные ветви, он удрученно смотрел под ноги в налипшей чешуе.
За спиной ударили крылья. Отмахиваясь от ниспадающих перьев, Хильда кралась к подбитой вороне. Желудок Иеремии приветственно буркнул.
— Похоже, здесь всего одно сухое полено — это я, — глубокомысленно произнёс он и, обернувшись к Хильде, прокричал:
— Фламинго, как насчёт веток с моей головы?!

26. Кого увидел кальмар?

Скачки на гробах были страстью Джаги, — второй по счету после подглядывания за тайными фантазиями людей.
…К городскому Рыбомогильнику плывет похоронная процессия: головы людей раздвигают занавеси дождя, ноги выжимают чавкающие ритмы в дорожной грязи, а в глазах висят знойные небеса и образы рыб, возносящихся к полуденному солнцу на реактивной струе сброшенной чешуи. Оркестр извлекает ультразвуковые мелодии из шарманок, таящих технические чудеса из древних сказок. Неуловимая слухом, ультразвуковая музыка вселяет тревожное беспокойство, съезжающее на нервах в осеннюю тоску. Квартеты белых воротничков несут раскрытые гробы, набитые мертвыми кальмарами. Морские чудовища наряжены во фраки, разрезанные со спины для экономии ткани.
Граждане Калечина хоронят моллюсков, выброшенных на берег во время шторма.
Джага кувыркается, прыгая по гробам; расписная раковина кружится, словно гипнокруг. Гробы раздраженно скрипят и силятся поймать наглого акробата в кружевные объятия. Носильщики недоуменно осматриваются: присутствие Джаги неуловимо так же, как разница между весовой гирей и химической формулой сплавленной в ней металлов.
Третья по счету страсть: Джага заглядывает в глаза кальмаров. В них словно в кино проигрывался летальный путь.
Волны – берег – скорость — камни – темнота. Бесконечные вариации одного сюжета: моллюски гибли в полосе прибоя. Внимание Джаги притянул кальмар, раскинувший щупальца во флагманском гробу… Раковина следопыта пронеслась вперед по баллистической кривой. Здесь проигрывалось кое-что необычное.
…Густые барашки волн — океан выплюнул моллюска в озерцо неподвижной воды. Рывок вперед: кальмар втягивает воду и стравливает её сквозь нутряной сифон, и плывет на реактивной тяге; щупальца вытянуты словно стабилизаторы. Неожиданно берег надламывается и заползает на небо. Над утесом белеет маяк, его окошко ярко, как сердце морского конька и столь же аппетитно. Моллюск расправляет щупальца и, благополучно справляясь с препятствиями, ползет по утесу и стенам маяка. Мощные присоски удерживают его над землей. Возле окна кальмар останавливается. Окно выходило в каменную трубу, распертую поперечными балками; в воздухе трепетали цветные вуали, пропускавшие свет прожекторов. На одной из балок, – не шире дорожного рельса, — обратившись спиной к окну и прильнувшему к нему кальмару, двигалась фигура, облитая сочным индиго.
Под цветным покровом изгибался поджарый геральдический зверь; проступали тонкие мышцы, острые лопатки и узкие ягодицы сгущали цвет в дельтовидные знаки; платиновый завиток сбегал по спине как аккуратная грива, кончики острых ушей возвышались над макушкой и светились мягким пушком.
Фигура напряженно выгнулась, замелькали проворные локти. Чувствовалась, что по ту сторону необычного тела кипит работа, причем не только руками, но и клювом, который вполне мог оказаться на лице необычного существа… Рывок: над головой вознеслась хрупкая, прозрачная словно янтарь рука, сверкнувшая жемчужными ногтями. В пальцах трепетал кусок дымящегося мяса, сползавшего со сломанной косточки.
Увидев мясо, кальмар вдавил оконное стекло в хрустящую агонию и тут же попал в фокус гневного глаза: хозяйка маяка обратила остроносый профиль и поправила пенсне, — изящные линзы в форме крыльев стрекозы. Тонкие челюсти двигались, пережевывая мясо, — его жир стекал по капризным губам. Губы сжались, когда руки вырвали из мяса разделочную вилку о двух зубцах…
…Включилась обратная перемотка кадров: окно, башня маяка, рвущаяся в небо словно ракета, утес, камни, волны, — фонтаны брызг растаяли в вечерней выси. Щупальца продолжали падать и скручиваться как пожарные кишки.
Вилка о двух зубцах торчала из кальмара, как серебряная колонна, подпирающая небо. Обзор покрылся сыпью. Чернильные точки расползлись в пятна, которые, слившись, погрузили зрение в вечную темноту…
— Да ты гонишь, брат, — рассмеявшись, промолвил Джага, — так круто вилки никто не бросает!
— Каждый знает, что деревья по улицам не ходят, — возразил кальмар, щелкая клювом, — но ведь ходят же…
— О, так ты ещё и разговариваешь! – удивленно воскликнул Джага.
— Конечно, — невозмутимо ответил кальмар, — я еще не сожжен в крематории, а потому сохраняю присутствие духа, память и некоторые возможности тела.
Иллюстрируя последнюю реплику, кальмар мигнул присосками на щупальцах.
— Поторопимся, братья, — призвал один из наемных плакальщиков, — ОНО начинает шевелиться!
Похоронная процессия заметно ускорила шаг.
Перед тем как уйти, Джага пытливо вопросил:
— Послушай, братишка, а где ты слышал про живое дерево?!
— Не слышал, а видел, — поправил его кальмар, скашивая глаз влево, — вон оно.
Джага повернулся туда, куда указал моллюск.
У входа во двор Крематория стоял Помойный Клен. Туман, обволакивающий паропровод, делал его похожим на дерево, вставшее на узловатые корни.

27. О нём кричали газеты…

Костер получился славный.
Иеремия встряхнул листки Калечинского Сплетника, брошенные на пути похоронной процессии и нетерпеливо взглянул на освежеванную тушу вороны, — она была обнажена не меньше, чем его бритая голова.
— Ворону запечем в углях, — поделилась своими планами Хильда, — а пока надо заняться водой. Что это ты там читаешь?
— Калечинский Сплетник, — буркнул Иеремия, чувствуя, что челюсти вот-вот выскочат изо рта и захлопнутся на аппетитной птичьей ножке.
— Почитай-ка, — попросила Хильда, черпая лужу воронкой, — я плохо это умею, но люблю послушать.
— Ладно, — согласился Иеремия и начал читать:

«Происшествие в Саду Заводных Деревьев»

Сад Заводных Деревьев украшает наш город с незапамятных времен. Есть несколько версий по поводу его происхождения: одни считают его изобретением гномов, другие отстаивают авторство людей. Как бы то ни было, очарование Сада объединило тех и других. Несмотря на почтенный возраст и естественные разрушения, это излюбленное место поэтов и влюбленных, до недавнего времени – спокойное место.
Увы, тихое очарование Сада было встревожено неприятными происшествиями прошлой недели. Среди медных растений поселилось безумие. Кошмарный урод то и дело появляется на глазах у прохожих, пугая стариков и детей. Во вторник он напал на «В» — почтенную жительницу нашего города, кормившую заводных голубей, и отобрал у неё батон. В среду пострадала юная поэтесса «Н», – чудовище выскочило из кустов и беззастенчиво сплюнуло на свой детородный орган, погрузив бедняжку в упорные приступы жара и видений. Четверг омрачило нападение на группу молодых живописцев, – монстр забрызгал их наброски омерзительным рукоблудием.
Операция жандармерии завершилась неудачно: безумец скрылся от погони, прыгая по деревьям. Заслуживающие доверия информаторы докладывают, что перед этим он успел помочиться на шлемы жандармов.
Другие, не менее ценные информаторы сообщают, что безумец преображается по ночам, — он чинно прогуливается по тропинкам Сада, обнимая за талию молодую женщину, срывает цветы и глубоким басом описывает строение их бутонов. Подруга безумца опознана – это Фьер Виолиндаль, гражданка Калечина, широко известная своими постановками в театре теней. Совсем не случайным оказалось совпадение: Фьер поселилась недалеко от Сада, на Гномьем Маяке, и добровольно приняла роль его смотрителя.
Редакция с благодарностью примет сообщения о других проделках таинственного безумца. Выглядит он так: рост выше среднего, покрыт древесной корой, из головы растут ветки…

— Так это же про тебя! – догадалась Хильда и рассмеялась: – Ну и дела! Как там написано?… Сплюнул на детородный орган?… Шалунишка!
— Тут написано «безумец», — огрызнулся Иеремия. – А я не безумец! Это другое живое дерево!
— Да ладно, ладно, — примирительно сказала Хильда, — расскажи лучше про Фьер Виолиндаль. Симпатичная тёлочка?…
— Послушай, Хильда, — отчеканил Иеремия, — иногда мне кажется, что ты укорачиваешь мужчин только для того, чтобы не стесняться своего размера…
Воронка с плеском упала в лужу. Во встревоженной воде блеснуло отражение хищного клинка. Иеремия подобрал тикающий саквояж и прижал его к груди, готовясь отразить удар и нокаутировать Фламинго.
Драка не удалась: костер выстрелил фейерверк ослепительных искр и дымный мираж – в воздухе покачивался исполинский трилобит*, верещащий на незнакомом наречии… Из раковины, свернутой в спираль, свешивалась волосатая голова; испуганное личико морщилась, как рыльце летучей мыши.
— Что это?! – провизжала Хильда, выставляя пальцы «козой».
— Я не знаю, — признался Иеремия. – Меня такие чудеса уже не смущают.
— Блаженный Король, я горю! – возопило призрачное существо.
— Хватит сюрпризов для этого места. Нам пора уходить, — объявил Иеремия, отбрасывая газету в сторону.
— Я горю, — умолял трилобит, — окатите меня водой, я погибну, если не проснусь…

28. Задание меняется.

— Я горю! Я го… — струя ледяной воды оборвала призыв о помощи.
Джага оторвался от старого одеяла как от раскаленной сковороды и с шумным выдохом сел.
— Ром, — бесстрастно скомандовал Староста, взирая на Джагу из-под подушки ледяного компресса.
Клаус протянул палец к дрожащему лицу следопыта, оттянул его нижнюю губу и сунул за неё бутылочное горлышко. С такой же непринужденностью он справлялся с трусами, готовясь к отправлению утренней нужды.
Джага сделал несколько глотков и протестующе замахал руками.
— Я их видел! – воодушевленно выкрикнул он, отстраняясь от бутылки.
— И что же? – прошептал Клаус.
— Они по-прежнему вместе. Девушка хрупкая, улыбается бритвами. Прикуривает от прокладок как от банкнот, — дым валит и валит в розовую маску фламинго. Парень огромен и туп. Ох, и подходящая же у него внешность! Они чего-то ищут, но я пока не знаю, что именно…
— Да это и неважно, — хмуро отозвался Староста, поправляя компресс.
— Как сказать, — уклончиво ответил Джага. – Они ведь Вам задолжали? Ну так знайте: они пашут за деньги…
— О, так они у них имеются?! – возбужденно прокашлял Клаус.
— Думаю, да, — ответил следопыт. – Им кто-то платит за работу. Сегодняшний вечер они провели на мусорке, около крематория. Отсыпались. Думаю, они будут бегать по городу ночью. Темно ведь, никто их не заметит…
— Где они? – прорычал Староста, комкая в кармане ультиматум своей общины: «Цирк или Чин. Десять суток».
— Они у ворот Сада Заводных Деревьев, — торжественно промолвил Джага, мысленно принимая восхищенные аплодисменты.
— Вы можете их поймать? Если не обоих, то по крайней мере одного – деревянного?
— Да, — с готовностью ответил Джага. – Но мне потребуется клей, — литров десять, не меньше, — и промышленный пульверизатор. Ну и люди, конечно.
— Возьмешь Клауса, — распорядился Староста. – Он один стоит роты.
Дьякон возвел очи горе и поправил патронташ, спрятанный под кожаной рясой.

29. Шепот в кустах: кому нужна заводная акция?

У ворот Сада Иеремия остановился, чтобы отдышаться. Хильда сидела на его плечах, вцепившись одной рукой в саквояж, а другой – в толстый сучок, торчавший надо лбом мутанта.
— Всё, подруга, дальше пойдешь сама, — задыхаясь, проговорил Иеремия и опустился на колено.
Хильда нехотя спешилась.
Распахнув стрельчатые ворота, компаньоны вошли в Сад Заводных Деревьев.
Узкая аллея рассекала его надвое и упиралась в круглый холм. На холме белела башня Гномьего Маяка; спокойный свет изливался из его теплых окон.
По сторонам аллеи звенели медные листья. Заводные деревья повторяли биологический ритм, воссозданный при помощи часовых механизмов. Телескопические стволы медленно тянулись к небу, имитируя рост; из шарнирных блоков выдвигались ветви, качавшиеся на ветру, как живые. Дюралевые почки раскрывались с масляным хлопком и выпускали медную листву на тонких стальных струнах, — к осени они ржавели и ломались, роняя листья на землю.
— Мы почти у цели, прибавим шаг, — приказал Иеремия и зашагал к маяку, звеня опавшими листьями.
Хильда поспешила за ним.
Отблески ночных пожаров медленно таяли за спиной. Механизмы деревьев звонко отмеряли время сумерек.
Хильда сжала ягодицы, почувствовав на себе чье-то липкое внимание.
— Судари мои, я не верю, ну не верю я своим глазам, — протянул мягкий баритон, вызывавший видение мух, утонувших в меду. — У нас здесь… КТО?! – лязгнул курок. – Хильда Фламинго!
Хильда опустила голову и устало прикрыла глаза ладонью. Губы шевелились, выпуская беззвучные ругательства.
— Чуешь чем пахнет, Первый? – донеслось с другой стороны Сада. – Я был прав. А ты промазал. Птенчик порхнул-таки в железную рощу…
— Это всего лишь случайность! – истерично прокричал оппонент. – За дело, господа, скрутим смутьянов в бараний рог! – выразительная пауза. – Во имя закона!
Иеремия посмотрел на маяк как на уходящий корабль и, поймав взгляд Хильды, сурово промолвил:
— Видать, дорогие часики. Пора щегольнуть кошельком…
В темноте зарычали моторы. Нити накала, скрученные в лампах прожекторов, разгорались как угли. Вскоре стало совсем светло: Ржавые Генералы выступили вперед, нагруженные мохнатыми шарами электрического света.
Генерал номер Два вытянул руки навстречу Хильде и певуче призвал:
— Идите ко мне, сударыня…

30. Птичка в силках.

Генерал номер Три прильнул к прицелу ручной мортиры*. Её ствол, — широкий, как мусорная урна, — набит порохом, пыжами и гипсовыми шариками, которые связаны между собой прочной нейлоновой нитью. Выстрел разбрасывает шарики, — между ними натягивается сеть, которая без промаха накроет живую мишень. Осталось только поймать её на мушку…
А это чертовски сложно!
Хильда бежит навстречу Генералу номер Два, выбивая каблуками отвесные стены брызг. Её контур смазан, мелькают локти. За пять шагов от распростертых объятий её ноги отрываются от земли и вытягиваются вперед… Номер Три вспоминает, как в детстве попал под качели.
Удар выбивает из Генерала старую пыль: он стоит как матрац, в который упала гиря.
Хильда отлетает от монолитного броненосца словно мяч от танка и ничком падает в грязь.
Номер Четыре и номер Пять спешат к ней, щелкая наручниками. Пятый получает рубящий удар в голень и морщится, сетуя на то, что не навязал портянки под кевларовый солерет*. Четвертый исчезает из виду со скоростью иволги, сбитой паровозом. В прицеле Генерала номер Три мелькнуло дерево, подбрасывающее броненосца ударами подстриженной кроны, — если бы не кора, его можно было бы принять за быка. Генерал подлетал в воздух и гремел как ларь, набитый оловянной посудой.
— Немедленно покончите с этим! — прокричал Генерал номер Один.
Блеснула шашка: номер Пятый поймал клинок в полуметре от своего лица. Хильда благоразумно оставила оружие врагу и, качнувшись, врезала ему ногой в промежность. Панцирный гульфик загудел как металлофон. Номер Пятый хихикнул в противогаз: без перелома пальцев этот прием не обойдётся…
Номер Шестой обнажил Острие Чести и бросился на Иеремию. Тот остановил врага вытянутыми руками и, подчиняясь инерции, воздел его над головой как при балетной поддержке. Генерал обрушил Острие на голову мутанта. Иеремия раздраженно заскрипел, поняв, что клинок разворошил уснувший было муравейник. Муравьиные яйца посыпались на грудь, а генерал, не смущаясь своим положением, взялся за бюндель-мушкеты и повел стволы к центру деревянного лба.
Иеремия понял, что залп тридцати стволов уничтожит муравейник вместе с его головой, и бросил генерала в лужу, — брызги поднялись вокруг него, как стеклянный забор. Удар о землю свел челюсти и пальцы на спусковых крючках: стволы мушкетов крутанулись и исчезли в жужжащем нимбе, и разразились огненным кашлем…
Генерал номер Три прицелился в Хильду, прыгающую по тропинке на одной – здоровой ноге и выстрелил сеть, — она живописно разметалась в плевке мортиры.
…Иеремия обернулся на выстрел: девушка барахталась в сетях как махаон. Преодолев нужное расстояние в два прыжка, он вцепился в сеть и напрягся, раздвигая руки. Нейлоновая нить натянулась и выскользнула из видимого спектра. Усилие было нечеловеческим. Прозвучал гулкий удар: плечи Иеремии вздрогнули, сбросив слой водяной пыли. Ещё удар! Ещё и ещё! Казалось, в деревянную спину забивали гвозди. Почти так оно и было: Генералы азартно метали мясницкие ножи, сверкавшие золотой насечкой и парадными шнурами.
— Интересно, когда он начнет кровить? — меланхолично произнес Генерал номер Три.
— А Вы попробуйте из мушкета, — вкрадчиво предложил Генерал номер Два.
— Хорошая идея, сударь, — согласился Генерал номер Три и прицелился в голову мутанта. Вернее было бы стрелять в спину, но из неё торчали ножи друзей, дорогое оружие.
Иеремия понял, что пришло время помочь рукам глазами, – он выпучил их в деревянных орбитах… Сеть беззвучно лопнула, и он тяжело завалился на бок. Над головой пронёсся свинцовый рой, — Генерал номер Три опоздал всего на мгновение, промазал и вместо деревянного чела разнес в щепки медное дерево.
— Кааакааая дооосааада, — пропел Генерал номер Два удаляющимся голосом: разбитое дерево выстрелило телескопическую ветвь, которая пронеслась над землей, подцепила коварного броненосца и, исчерпав ресурс роста, остановилась над оврагом.
— Помогите. – безразлично промолвил Генерал номер Два, повторяя то, к чему обязывал Устав в подобных случаях. – Погибаю.
— Беги! – приказал Иеремия, освобождая Хильду от обрывков сетей. – Если пожелаешь вернуться, я на маяке. Или у себя дома.
— Береги голову, — ответила Хильда и неожиданно поцеловала его в деревянный лоб.
С трудом поднявшись на ноги, она растворилась в темноте.
Иеремия зажмурился, — на его голове скрестились прожекторные лучи.
— Где Фламинго? – забеспокоился Генерал номер Один.
— Не могу знать, — ответил Третий. – Здесь только живое дерево.
— Избавьте меня от его присутствия, господа. И верните, наконец, свое оружие! Не век же ему из чужой спины торчать!
Генералы разом вскинули оружие и открыли огонь.
Иеремия бросился в механический лес, угадывая дорогу в огне пульсирующих вспышек. В воздухе проносились свинцовые струи. Деревья сбрасывали кору, обнажая шаткие каркасы и спирали лопнувших пружин. Медные ивы оплавились, когда Четвертый навел на них стонущий огнемет. Третий перфорировал бронзовые лопухи залпами картечи. Первый кружился как юла и давил на спусковые крючки, — растрепанное кольцо огня освещало его странную прихоть. Второй, продолжая висеть над оврагом, дал очередь по стволу могучей секвойи, выбив на ней неприличное слово. Противогазы болтались, словно клювы индюков; сдавленный хохот рвался из зарешеченных клапанов.
Иеремия метался под плюмажами огненных зарниц. Пригоршня дроби застряла в лопатках, а пятки тлели, занимаясь огнём. Ножи генералов торчали из спины и плескались бликами, как иглы хрустального ежа. Следы пуль выглядели как пустые могилы гвоздей.
Паника бросила его к дверям маяка. Задыхаясь, он поймал дверной молоток и простучал отчаянную дробь:
— Умоляю, откройте…
Дверь отворилась ровно настолько, чтобы можно было прищемить пальцы тому, кто пожелает открыть её пошире. В открывшейся щели блеснули тонкие линзы, а затем, словно поднимаясь из омута, появился кончик мерзнущего носа, скулы, узкий подбородок и тонкая прядь, изгибавшаяся над высокими лбом. Голос был женским насколько это вообще возможно, грассирующим:
— Как поживаете, Клён? Приятный вечер?
— Фьер? – прохрипел Иеремия, ловя косяк так, словно он вот-вот убежит. – Спрячьте меня от маньяков на улице…
Фьер вытянула тонкую шею и взглянула на бушующих генералов. Кончики острых ушей выразительно вздрогнули, опережая комментарий:
— Расточительная эмоциональность, — дверь распахнулась настежь. — Входите.
Иеремия упал за порог. Перед лицом брызнула чешуя, довольное шипение растеклось, как горячее масло.
— Шарки! Привет, дружище!
Реплика Фьер прозвучала как анамнез:
— Ржавые Генералы приближаются.
— Их ни в коем случае нельзя пускать за порог, — заверил Иеремия.
— Я тоже так думаю. – Фьер обернула платком круглое зеркальце и протянула его Иеремии. – Разбейте зеркало…
— Семь лет счастья не видать! – решительно возразил Иеремия.
— В гробу лежат дольше, – парировала Фьер. – Разбейте зеркало и верните мне осколки. Я наведу морок. – Властный жест бровями. — Бейте!
Время пошло: Иеремия вздрогнул, торопливо осмотрелся и, не найдя ни одного жесткого угла, разбил зеркало о собственную голову. Хрустящий сверток опустился в узкую ладонь Фьер Виолиндаль.
— Благодарю. – Фьер шагнула за порог и вытряхнула платок.
…Дверь захлопнулась, оборвав поразительное зрелище: за порогом вздулось облако, звеневшее битым стеклом. Даже за стенами ощущалось его присутствие: оно клубилось и обволакивало, как спрут в киселе.
Шарки занял пост возле двери и зарычал, словно сторожевой пёс.

31. Любимые игрушки не теряются, они уходят.

Ржавые Генералы мрачно коптили небо выхлопными трубами. Сутулясь под весом панцирной брони, силовых агрегатов и многоствольных мушкетов, они походили на бастионы, соскочившие с фундаментов для того, чтобы прогуляться.
— Господа, Вы видели это? – недоуменно произнес Генерал номер Один.
— Так точно, — козырнул Генерал номер Шесть.
— Что именно Вы видели? – спросил Первый тоном человека, сдерживающего напор говорящего альбатроса, запертого в шкафу.
— Маяк… кажется… погрузился в туман… — запинаясь, начал Шестой.
— Туман дополз до самого неба… — завывая, продолжил Третий.
— Затем поднялся ветер… — вспомнил Четвертый.
— И согнал влажную пелену в серое море… – Пятый театрально воздел прокопченные персты.
— Вместе с маяком, — закончил Второй, указывая на пустой холм. – Мой здравый смысл возражает. Маяки не исчезают из пейзажа как перегоревшие молнии. Господа, нас ждет охота на Фламинго, оставим же этот вздор!
— Можете оставить эполеты в следах, которые поведут от этого холма! – взметнулся Первый. – Я считаю нетерпимым положение, при котором наши клинки находятся в маяке, а мы снаружи. Наши ножны пусты! Враг унес оружие чести… В общем, так: если маяк стоял на этом холме, то он обязательно должен появиться снова – вместе с нашими шпагами!
Генералы возбужденно захрюкали, обмениваясь резиновыми кивками. Обтянутые противогазами, они походили на грифов, собравших консилиум у распухшего трупа. В горячем шепоте всплывали фразы «Ждать утра», «Окружить холм» и «Начнем осаду».
— Думайте, — отвесил Первый. – А я вызову смердов и осадные орудия.
Второй блеснул стеклами противогаза и почесал цифру на своей груди. Казалось, она жгла его.

32. Перевернутый поп страшнее, чем палач-балерина.

Джага полз по клейкой ленте гравитации. Спинномозговые позывы толкали в воздух, но тележка с канистрой синтетического клея волочилась как гиря, пристегнутая к лодыжке.
Бодрствование взяло реванш: водяные мозоли, зудящий грибок на пальцах ног, запах старого пота, раздражение желудка и коварные фары, набрасывающиеся со спины.
Следопыт поскрипывал тележкой, а мимо проносились бронекэбы*, гремевшие обнаженными агрегатами двигателей и грубыми решетками, в которых бесновались стробы. Волны луж то и дело накрывали следопыта… Джага раздраженно отплевывался, буравил капоты машин ненавидящим взглядом и шептал тайные имена ночных кошмаров.
Лужи дрожали как при землетрясении: по улицам маршировали колонны жандармов – тысяч серийных ищеек в глянцевых плащах, на которых пламенели обрывки меморандума, разрешавшего стробирование. Стробы бежали на привязи и ярились, натягивая железные цепи.
Проходя мимо Крематория, Джага взглянул туда, где в его сновидении стоял Помойный Клён. Двор могильника пах слезоточивым газом; в горчичном свете мелькали силуэты жандармов и бродяг, разбегавшихся под ударами щелкающих бичей.
Внимание жандармов ощущалось как излучение, покалывающее кожу. Спасал шеврон следопыта: если бы не он, Джага был бы стробирован или забит хлыстами, оправленными в стальные кольца.
В небе ворочались полицейские дирижабли. Армированные сигары повисли над Садом Заводных Деревьев, обшаривая прожекторами холм – круглый и голый как колено.
Джага схватился за оберег, висевший на шее, и требовательно встряхнул память. Память упорствовала: Гномий Маяк должен был стоять именно на этом холме; теперь же на его месте таял туман, сверкавший блестками.
Колонны жандармов и машин вползали в Сад через распахнутые ворота. Джага вооружился гидравлическими кусачками и зашел в Сад с черного входа: прутья ограды были податливы, как макароны…
…Сон машины: Сад изгибался в темноте, кричащей голосами хронометров. Джага сделал несколько осторожных шагов и остановился перед дьяконом, свисавшим с дерева как летучая мышь: овал лица тух в нескольких метрах над землей, тело пучилась, как у беременного вампира.
— Как поживаете, падре? – вежливо поинтересовался Джага.
Не отвечая, Клаус распахнул полы своей рясы, — из неё выпал труп жандарма, истекавший запахом миндаля. Лик мертвеца был раздут и черен.
— Я позаботился о часовых, — прошептал Клаус, освобождая шприц от остатков яда. – Путь свободен.
С этими словами он качнулся, словно жирная капля и беззвучно стек на землю. За мгновение до падения на голову его лицо вынырнуло там, где только что были ноги.

33. Привет исподтишка.

Фьер обхватила рукоять меча и осторожно повела его из стороны в сторону, – Иеремия тихо простонал, чувствуя, как трещат черепные швы. Острие Чести прочно сидело в разбухшем дереве.
— Неужели больно? — прожурчала Фьер.
Иеремия вспомнил, как ему лечили зуб и задавали вопросы, подобные этому. Пространство маяка занавешено отголосками стонов. Где-то шумела капель, — вода стекала в жестяные банки, которые гремели так, как будто в них падали вырванные зубы. Фьер Виолиндаль не стала включать свет, пояснив, что янтарные окна, висящие в пустом воздухе, смотрятся пошло. Присутствие Фьер ощущалось по дыханию, прикосновениям и бликам пенсне, — линзы вспыхивали, как сиреневые софиты.
— Мгновение, — предупредила Фьер, раскачивая меч. – Потерпите…
Рывок! Иеремия оглох от пустоты, разверзшейся в голове; она пахла как Фьер – жасмином, прыжками стройных животных и горячим серебром. Женщина брезгливо отвела от себя клинок и уронила его на пол. За ним последовал эпитет:
— Какая гадость. Этим что, кости строгают?
— Рубанок для деревянных голов, — уточнил Иеремия, стараясь выглядеть остроумным. – А у Вас нет средства от муравьев?
Фьер прищурилась, вспоминая имеющиеся у неё снадобья.
— От муравьев, похоже, ничего… — глаза вспыхнули озарением: — Но есть заклинание от тараканов! Правда, оно действенно только при убывающей Луне, так что терпите до следующей недели…
«Хозяйка летучих мышей», — подумал Иеремия. – «Интересно, не спрятана ли у неё сушеная голова для проникновенных ночных бесед»?
— Вы разбираетесь в колдовстве, — заметил Иеремия. – Может, Вы знаете и про городского отравителя? Слыхали о таком? Травит хоббитов…
— Нет, не знаю, — ответила Фьер, отбрасывая Острия Чести шаркающими движениями ног. – Но от своих фрейлин я слышала о страшном горбуне, который бродит по ночам в шубе из меха и блох. Он чавкает голодной пастью, которая скалится в центре раздутого брюха. У него нет ног, но есть двигательный орган улитки, — перламутровая присоска размером с матрац. Стены его не останавливают…
— Какой кошмар, — невыразительно вставил Иеремия и, спохватившись, спросил: — Вы упомянули фрейлин…
— Тех самых, что собирали опавшие листья, маскируя Ваш автомобиль… Неужели забыли? Ах, простите, Вы же были без сознания…
Иеремия открыл было рот, но ответить не успел: за дверью взвыла сирена.
Фьер склонилась к туманному лучику, истекавшему из дверного глазка. По ту сторону двери творилось что-то неладное, — женщина встряхнула бликами линз, отгоняя видение.
— Генералы так и не ушли? – обреченно спросил Иеремия.
— Знаете, Клён, они высиживают Вас как невесту… Встали лагерем у подножия холма. Холопы натягивают шатры и развешивают странные флаги. Знакомая картинка. Не хватает трибушетов* и своры мужичья, толкающего бревно. Ох, плохо дело, это осада… Как Вы считаете, стоит их попугать?
Не дожидаясь ответа, Фьер потянулась к рубильнику и с металлическим лязгом опустила его рычаг…

34. Пальба по миражам.

Шатры раскачивались, как парашютные купола, — Генералы рвались наружу, хватая знамена.
Над холмом – там, где стоял маяк, — работали прожекторы. Устройства из меди, хрусталя и скрученных проводов висели, опираясь на ветер. Лучи яркого света отбрасывали овальные блики.
— Начинается! К бою! – призвал Генерал номер Три, размахивая знаменем из пакли, разрисованной шимпанзе.
Бронекэб, поросший митральезами*, взлетел на вершину холма и скрылся за его горбом. Рев двигателя оборвался, — послышался удаляющийся крик и плеск встревоженных волн.
Колонны жандармов всплеснулись, словно косяки плотвы.
Дирижабли, парившие над холмом, беспорядочно зашевелились и, сцепившись сетками оплеток, продолжили кружащее движение к горизонту. В гондолах воцарилась паника.
— Отставить! – прохрипел Генерал номер Один, вздымая знамя из старых бинтов, исписанных ампутированной рукой через которую пустили ток. – Мы несем не боевые потери!
Над холмом поднялось знамя из старой паутины и скелетов колибри.
— Первый снова водит нас за нос! – разоблачающе произнес Генерал номер Два. – Смотрите, господа! – генерал пошарил рукой там, где стоял маяк. – Здесь ничего нет! Пусто! А эти прожектора – иллюзия, мираж… Я видел такое, когда служил в пустыне!
Генерал номер Два осмотрелся с жаждой единомыслия. Товарищи тискали пустые ножны и нетерпеливо взирали на прожектора, обдуваемые вольным ветром.
— Любой морок исчезает на рассвете, — пророкотал Генерал номер Один. – С восходом солнца мы ворвемся в башню и проковыряем горло наглеца.
Это прозвучало как пророчество.

35. Полночь в осажденной башне.

— Наше время закончится с восходом солнца, — мрачно сообщила Фьер. – Морок спадет на рассвете, и генералы ворвутся сюда.
Иеремия учел это в балансе своей памяти. Вооруженная угроза, набиравшая силу по ту сторону двери, была выдавлена из ума тем, что открылось его глазам. В освещенном колодце маяка росло дерево – стройный клён, украшенный золотой листвой. Представив, как его корни сверлят камни и землю, Иеремия прижал руки к пупку, и вскрикнул от боли. Захотелось убежать.
Фьер Виолиндаль поправила пенсне и предупредительно погрозила пальцем:
— Не вздумайте высовываться наружу: лишитесь ушей прежде, чем проклянете свое безрассудство.
Смотрительница маяка выглядела так, словно готовилась обернуться единорогом с наступлением полуночи: острые уши, стриженая голова и тонкая прядь волос, стекающая по гибкой шее и спине словно грива. Лисьи челюсти – удлиненные и поразительно тонкие: кончику носа, губам и подбородку тесно в нижней части лица.
Её не назовешь красавицей. Впрочем, фас интересен, а вот профиль вызывает беспокойство, – в нём проступают звериные черты, и таится запас кошачьих улыбок.
— Вы не человек, — изумленно произнес Иеремия.
— Вы правы, я эльфийская княжна. – Взгляд Иеремии требовал дополнительных пояснений, и Фьер оживленно продолжила: — Когда-то маяк был крепостной башней, которую окружал настоящий, живой лес, полный дичи, водопадов и меланхоличных рыцарей. Моя власть над этим местом была безграничной. Впрочем, это было давно, так что оставим тему…
«Вот до чего доводят увлечения стариной», — подумал Иеремия. — «Ещё немного, и мы перейдем на сирвенты*, песни под тамбурин и танцы на цыпочках», — предположил он и, вежливо поддерживая беседу, поинтересовался:
— А как давно Вы присматриваете за маяком?…
Фьер вспыхнула, как будто её оторвали от бисера и приставили к грязному вымени:
— Не смейте говорить об этом! Я не смотритель маяка! Я здесь только из-за специального освещения, оно нужно моим кукольным актерам для репетиций перед выступлениями в театре теней. Ну и конечно деревянные балки… — Последовал быстрый жест в сторону перекладин, распиравших пространство маяка. — …Видите ли, мой народ живет на деревьях, но в нынешнем Калечине они не растут, так что пришлось искать замену. Эти балки прямо как ветви, — на них можно спать и прятать освежеванные тушки после удачной охоты… Крысы, знаете ли… — Чувствуя недоверие собеседника, Фьер нахмурилась, и рассерженно добавила: — Вам это кажется странным? Эльфы всегда так делают!
«Неправда», — подумал Иеремия, — «Эльфы покинули мир задолго до того, как о них сочинили сказки*».
— Скажу больше, — продолжила Фьер, — и Вы эльф, ровно наполовину…
— Брехня, — раздраженно бросил Иеремия и осекся, представив быстрое приближение двери, разлетающиеся доски и ночной простор.
— Время покажет, — гордо ответила Фьер и беззвучно нырнула в воздух.
Осмотревшись по сторонам и взглянув наверх, Иеремия обнаружил её сидящей на поперечной балке в нескольких метрах над головой. К ней жались печальные куклы в париках из косматой пакли. Свесив ноги, она сбросила тапки, — Иеремия поймал их на лету и приветственно взмахнул рукой.
Чудесный прыжок произвел впечатление: хотелось верить, что не все эльфы последовали за Эскадрой Заката. В конце-концов, Фьер выглядела в точности так, как принято описывать волшебный народ…
Маленькое недоразумение. Иеремия не мог вспомнить, во что она одета… Нет, она была определенно одета: Иеремия помнил амальгаму, обтекавшую бедра и вздернутые ягодицы, — сияние густое и слоистое, как сброшенная аура змеи; оно натягивалось на острых сосках, переливаясь подобно мыльному пузырю.
Давление на память завершилось видением деревьев, дрожавших под холодной луной, желтых фонарей; усталых лошадей, выдыхающих пар; грязных шпор, постоялого двора, окруженного частоколом; крючка для одежды – на него ложится перевязь меча, темного угла – в нём морщатся сброшенные сапоги; следов босых ног, накрытого стола, пыльных канделябров, кружевных рукавов, кругов на дне кружки, платьев и оборок, коварной шнуровки, дьявольских окошек*, кожи, бледной как гипс, бархатных мушек, фиолетового нёба; сиреневой впадины пупка, жестких лобковых волос и тяжелых бедер, сжимающих голову как утесы безе…
…Иеремия оторвал руки от ушей, втянул язык, закрыл рот и поднялся с корточек. Видения засасывали: фрак реальности был им по фигуре.
— Это эльфийский шёлк, — рассмеялась Фьер. – Чистое настроение осеннего вечера и неожиданной встречи. Вы чувствуете его воображением, а не глазами.
— Симпатичный костюм, — произнес смущенный Иеремия.
— Вообще-то это пижама, – сдержанно ответила Фьер, снимая пенсне. – Одежда для встречи гостей, заглядывающих по вечерам, когда хочется спать. Жаль, что Вам осталось жить только до утра, а то и не такое увидели бы…
«Да уж», — подумал Иеремия. – «Дьявольские окошки я уже видел. Остались любовные игры мумий и музейных чучел. Думаю, я загостился. Смерть на рассвете – последнее в моих планах на жизнь».
— Послушайте, а нельзя ли мне вырваться из окружения? – бодро вопросил он. — Я могу добежать до своей машины и вылететь из Сада на всех парах…
— К сожалению, Ваша машина не работает, – мрачнея, ответила Фьер. — Я выпустила саламандр погулять и снести мне пару яиц на зиму… Что я могу сказать? Бежать напролом смело, но глупо. Вы даже не знаете, какие силы стянуты к маяку. По моим подсчетам дивизия, и это не считая дирижаблей, которые как правило набиты десантом… — Женщина открутила голову кукольному принцу и хмуро заглянула в неё. Казалось, она вот-вот расплачется. – Клён, а Вы не задумались над тем, что они сделают со мной, если Вам удастся бежать?!
Иеремия решил отмолчаться. Фьер вернула кукле голову.
— Знаете что? – продолжила она. — Я посплю, а Вы присмотрите за деревом… — Протяжный зевок и усталая улыбка: – Может, найдёте кого-нибудь, кто может нас спасти…
С этими словами она перекатилась на живот и закрыла глаза.

36. Сороки по ночам не летают!

За штандартом Генерала номер Один темнел варикозный дуб, улыбавшийся широким дуплом. Когда Генерал становился к нему спиной, в дупле что-то поблескивало…
…Матка механического дерева: Клаус и Джага свернулись, словно сиамские близнецы. Выставив наружу круглое зеркальце, — такими пользуются стоматологи, — дьякон недоверчиво разглядывал отражение окрестностей.
— Как странно, — прошептал он. – Если смотреть без зеркала, то на холме ничего нет, а если смотреть в зеркало, на холме стоит маяк… Господин следопыт, взгляните же на это…
Джага промолчал. Половину его лица скрывали кожаные беруши, за которыми двигались расширенные зрачки…
…Раковина Джаги металась под ударами деревянных ходуль: все проститутки города встали на них и, вооружившись подушками, обрушились друг на друга. Проигравшие заглатывали пятнистых питонов, изгибавшихся подобно аркам. Выбитые перья падали как снег. Над курганом лебединого пуха темнела голова Генерала номер Один, а у его подножия – руки, ласкавшие оружие. Мушкеты вычмокивали романтические плевки, — пули, ломая траектории, гонялись за мушками на полных ягодицах, вздрагивающих, как желейные кучи. Время от времени Генерал менял огневые точки – комок пуха планировал над землей и рассыпал клубки пятнистых питонов; в такие моменты Генерал орал как роженица. Губы, заглатывавшие питонов, растягивались как водопроводные прокладки.
Следопыт проигнорировал фантоматы и сосредоточился на маяке, — он торчал из холма, подобно огромной пробирке. Прозрачный столб содрогался от кипения. В амниотической жидкости плавали студенистые существа, — одно шевелило слипшимися крыльями, другое сосало кончик хвоста. Темные зеницы двигались под прозрачными веками в половину лица. Эмбрионы связаны пуповиной, обросшей щетиной из молодых ветвей…
Джага утонул в аромате металла. В центре ночного неба повис церковный колокол, — на конце его языка белела голова Клауса.
— Тревога, господин следопыт, — прошептал Клаус. В его голосе звучал многотонный колокольный вдох, расслабляющий колени.
— Что стряслось? – нехотя поинтересовался Джага.
— К маяку слетаются птицы. Кажется, сороки…
— Глупости, — отрезал Джага. – Сороки по ночам не летают!
— Ага, — кашлянул Клаус, довольный тем, что подвел товарища к корню своих подозрений. – Птицы по ночам не летают, но к маяку почему-то летят. В этом-то всё и дело…

37. Ночные гости.

Иеремия сгорбился перед деревом, предчувствуя побои. Клён был подобен старшему брату, имеющему виды на карманные деньги младшего. Дерево питали коварные идеи; возможно, оно было физическим отголоском одной из них. Иеремия представил себе магнитные линии, разбегающиеся во все стороны по поверхности земли. Говорят, эти линии управляют полетом птиц и поползновениями змей. Клён определенно укоренился в магнитной вене, которая руководила судьбой Иеремии. Одной из его причуд были фантазии на темы своего рождения. Переберите все до одной: непременной деталью была пуповина – жесткая и узловатая как ветвь или грязная и мохнатая как корень. Да, разумеется, Клён, растущий в маяке в трех часах от рассвета и гибели, вырвал Иеремию из строя набросков, нарастил ему мясо, нервы, ногти и волосы, укрепил скелет и выдавил в мир сквозь родовые пути. Но для чего? Подозревалось, что дерево вырастило его как пищевой придаток или исполнительный орган – послушное орудие замыслов скрытых, как перерождение ртути.
Над головой ударили крылья.
«Летучие мыши»? – Иеремия с отвращением посмотрел наверх. Десять призраков, облитых нефтью, были милее одной мохнатой твари с телом крысы, лимфой змеи и мордой как мумифицированная вульва.
Фьер улыбалась во сне: в руках дремала кукла с личиком баньши*.
Над ней кружились черные кляксы, расчерченные белыми полосами. Покачиваясь на виражах, они снижались к освещенному пятачку, в котором сидел Иеремия. Крылья раскрылись, как веера. Хвостовое оперение роскошно, как падение тонкого плаща на пустынной площади, залитой спокойной луной. Десятки сорок слетались к дереву, — перья шуршали как пышные юбки.
У порога зашевелился Шарки: ящер поднял острую голову, раскрыл огненную пасть и приветственно зашипел, меняя накал гортани. Он определенно знаком с сороками.
Тем временем сороки расселись на ветвях.

— Нет, ну это уж слишком! – возмутился Генерал номер Один, наблюдая, как десятки сорок снижаются над холмом, складывают крылья и зависают в воздухе, вытирая лапы о законы земного притяжения. – Эй, кто-нибудь, сотрите этих куриц с пейзажа!
Одна из сорок, — самая упитанная, отливавшая бронзовой зеленью, — повернулась на звук его голоса и вывернула птичью голову наизнанку как шерстяной носок. На обратной стороне лежало гордое лицо пожилой женщины – высокая прическа, выцветшие глаза в овалах морщин, гладкие скулы и ястребиный нос. Такие работают в лабораториях или библиотеках.
— Признайтесь, что оговорились, упоминая куриц, — приказала сорока. – Признайтесь в этом, юноша, или я разделю Ваш язык на змеиный манер.
Генерал вскинул огнемет и дал ревущий залп: напалм растекся по незримой преграде, как морская звезда.

38. Сороки – пернатые переносчики тайн.

— Хам, — уронила сорока и отвернулась от стены.
— Все недоумки города собрались у холма, — произнесла её пернатая соседка, соглашаясь с оглашенной характеристикой. Её лицо напоминало картофелину, во рту блестели медные зубы, на голову повязан яркий платок.
— У госпожи Виолиндаль гости, — сообщила третья сорока, поправляя топазы в дряхлеющих мочках. – Девушки, есть у кого-нибудь зеркальце?
— Нет, — ответила сорока с лицом лаборанта, — последнее зеркальце разбил вот он. – Острое крыло вытянулось в сторону Иеремии.
Иеремия был ни жив, ни мертв от удивления.
— Если так, то скажите, юноша, как я Вам? – вопросила сорока в серьгах.
— Весьма… незаурядно, — сглотнув, произнес Иеремия.
— Наконец-то у Фьер появился воспитанный мальчик-дерево, — растроганно воскликнула сорока с лицом деревенской старушки.
— Да, он знает о манерах, — согласилась сорока с лицом лаборанта. – Жаль, что это знание умрет вместе с ним на восходе солнца…
— Как ты можешь спокойно говорить об этом! – возмутилась сорока в серьгах. – Давайте поможем юноше!
— Я за, — с готовностью сказала сорока в головном платке.
— И я не против, — сдержанно сказала сорока-лаборант, — но надо знать, каковы планы госпожи Виолиндаль. Я ещё не забыла мальчиков, от которых она желала избавиться.
— Так слетай и узнай, — предложила сорока с лицом старушки. – Она как раз спит, а мысли истекают сквозь щелочки век…
— Нет, уж, — артикулируя, возразила сорока-лаборант. – Ты у нас старшая фрейлина, ты и лети.
— Верно. Старшим — самые почетные задания. Неужели сложно? – поддержала подругу сорока в серьгах.
Двигаясь бочком, они столкнули старшую фрейлину в воздух. Та с ворчанием расправила крылья и взлетела к спящей Фьер Виолиндаль.
— Вы весьма солидны для мелких поручений, которые достаются фрейлинам, — заметил Иеремия.
— Ой, что я слышу, — протянула сорока-лаборант. – Оно намекает на возраст…
— Ни в коем случае, — начал оправдываться Иеремия.
— Не волнуйся, — оборвала сорока в серьгах. – Мы не обманываем себя. – Серьги задорно звякнули. – Но я самая молодая! Младше госпожи Виолиндаль на целых сто двадцать пять лет!
Иеремия уронил руки по швам и выдохнул:
— Ложь…
— Вы же сами понимаете, что это правда, — тихо произнесла сорока-лаборант. – Эльфы живут гораздо дольше людей. Если их не поразит пуля, не свалит болезнь или колдовство, они запросто доживут до того, как остынет Солнце…
Иеремия понял, что ему лучше уйти в себя.
— Что, паренёк, не захотел за порог? – весело пропела сорока в серьгах.
— Наверное, ему противны прикосновения к старушке, — насмешливо произнесла сорока-лаборант. – А на попе госпожи Виолиндаль до сих пор горит след его жадного взора! Ободрись, юноша, Фьер спасла тебе жизнь!
Иеремия встрепенулся:
— Расскажите, как это было…

39. Сосуд с двойным дном.

Лица Клауса и Джаги белели, словно слипшиеся овалы, — перед ними было протянуто зеркало.
— Смотрите, господин следопыт, это маяк, — прошептал Клаус. – Он стоит там, где стоял, но ищейки его не видят.
— Он заколдован, — шёпотом объяснил Джага. – И что хочу сказать: это второе по счету колдовство, — первое скрывает крепостную башню, придавая ей вид маяка…
— Стоп, стоп, — запротестовал Клаус. — Я слышал, что все иллюзии ограничены временем суток. Как это так: маяк остается маяком и ночью, и днём… и никогда не превращается в башню?
— А-а-а-а, — торжественно протянул Джага, подчеркивая, что они подобрались к сердцу чуда. – Это ценное наблюдение, падре! Колдовство, свинтившее маяк с холма, навеяно выдохом, а это недолговечный газ. А вот морок, скрывший башню, навеян пением дерева. Видите ли, дерево, особенно вековое, поет очень, очень долго! Внутри башни растет дерево. Мощное. Я таких не видал. Да и как увидеть-то: в Калечине все деревья вырублены! И знаете что? Оно здесь главное! Командует всеми, даже ищейками.
— А нами?
— Не знаю… Но очень может быть.
Генералы безуспешно пытались достать сорок; посадка птиц очерчивала контур широкой кроны.

40. Сучок в руках опустошает голову.

— …Ты был тяжело ранен, — начала сорока в серьгах. – В груди зияла дыра, широкая как рот обжоры; впрочем, спина выглядела ещё хуже. Ты был обескровлен; остатки лимфы ничем не могли помочь, и Фьер слила их в канаву. Просим прощения, если что не так. Вместо донорской крови в тебя залили сок этого дерева, — сорока указала на Клён. – Уважай его…
— … Ведь это тотемное Древо-Отец госпожи Фьер Виолиндаль, — вставила сорока-лаборант. – Судьба распорядилась так, что вы стали братьями, у вас теперь общие вены. Обрати внимание: став братом тотемного Древа-Отца, ты стал дядей госпожи Фьер Виолиндаль. Разумеется, в силу признания, а не по происхождению, но всё-таки…
— Это правда, — подтвердила сорока в серьгах и продолжила: — мы думали, ты погибнешь, не выдержав напора древесной крови. Но ты выжил, и последствия этого можешь заметить в зеркале…
Иеремия ощупал кору на лице и темени.
— Да, ты быстро оброс корой, а когда очнулся, мы поняли, что в обмен за жизнь Древо забрало ум…
— Прошу Вас, пропустите этот момент, — взмолился Иеремия.
— Ладно. Ограничимся тем, что ты часто сбегал, а когда мы тебя ловили, твердил про Квартал Банкротов и его часовню. Тебя манило это заведение. И сильно! Однажды тебе удалось сбежать. Вот, как говорится, и сказке конец.
Иеремия удовлетворенно кивнул.
«Без нападений на поэтессу и художников всё выглядело прилично», — заключил он и перешёл к деталям:
— Скажите-ка, а вот когда я сбегал в Квартал Банкротов, не брал ли я… э-э… кое-что из своего снаряжения? Пистолет, или ещё чего-нибудь?
— Ты про книжку с Адскими Плавками в центральном развороте? – угадала сорока в серьгах. – Нет, Адские Плавки мы от тебя припрятали! Они дурно влияли на тебя, дружок. Ты уподоблялся молодому одинокому зверьку, прыгающему среди подснежников…
Лицо Иеремии проросло стыдом: если бы не кора, маяк окрасился бы багрянцем.
— Только не подумайте, что я краду женское белье!
Сороки прыснули в кончики крыльев.
— Причем здесь дамское белье? – вопросила сорока-лаборант, давясь смешком. – Женщины носят вот по сех… — Тут она провела крылом по лапкам, показывая место, соответствующее коленям людей.
— В каком году ты это видела? – поинтересовалась сорока в серьгах. – Не вводи юношу в заблуждение, укороти ровно наполовину!
Дискуссию разогнали крылья старшей фрейлины.
— Девчата, Фьер не возражает, — радостно сообщила она, перебарывая одышку. – Надо спасать паренька. Как всегда, у госпожи Виолиндаль есть план… — последовали подманивающие жесты, тихий шепот и сдавленные смешки.
Пошептавшись, подруги склонили головы к Иеремии, а тот придал себе вид, выражающий напряженное внимание. Шарки процокал когтями и замер у ног своего товарища, вытянув вверх морщинистую шею.
— Парень, тебе надо взять сучок с этого дерева и лезть на балки… — внушающе произнесла старшая фрейлина.
Иеремия запрокинул голову. Фьер куда-то исчезла; балка, на которой она спала, обросла фосфеновым жиром. Это был цвет сна, в котором Иеремия падал с мачты дредноута, налетевшего на экватор, кувыркался и мочился, уподобляясь шутихе, брызгающей искрами.
— Насчет сучка: нет проблем. Но я боюсь высоты, — признался он.
— С умом до сих пор беда! – возмутилась сорока в серьгах и, округлив глаза, выдавила: — Твоя проблема не высота, а СУЧОК! Сучок, а не высота! Сучок, дурачок!
— Это как отражение дерева в стакане, — важно произнес Иеремия, решив блеснуть остроумием и навсегда развеять сомнения в своей способности мыслить ясно. – Дерево всегда больше, чем стакан. А высота страшнее, чем сучок. И вообще, зачем он мне?!
— Он туп, как сейфовый угол, — заключила сорока-лаборант и, запрокинув голову, крикнула: – Эй, кто-нибудь, посветите на плохих мальчиков!
Скрипнули крепления прожекторов. Яркий луч скользнул по лицу Иеремии и остановился возле стены. В золотом овале лежали скелеты. Возможно, это была композиция борьбы в партере. Финал ножевого боя тоже мог этим изображаться.
— Сучок нужен хотя бы для этого, — пояснила сорока-лаборант, указывая на кости.
— Я должен истолковать значение этих костей? – удивился Иеремия. – С помощью сучка? А линейки не найдется?
Сорока в серьгах качнулась вперед и проворчала ему в лицо:
— Делай, что говорят! Не думай! Ты слишком туп для работы головой!
Сверху слетел панический возглас:
— Горизонт начинает светлеть!!!
Следуя совету, Иеремия постарался не думать. Его успех прозвучал как треснувшее дерево. Сжимая сучок, он прыгнул на стену и пополз к балкам, ничуть не удивляясь тому, что обходится без лестницы.

41. Горизонт начинает светлеть…

Генерал номер Один одел фартук с огромным карманом, — в него упал цинковый короб, в котором свернулась пулеметная лента. Свободный её конец заправлен в оружие. Бюндель мушкеты наставлены в небо, — ночные облака проплывают в щелях пламегасителей.
Стробы натягивают скрученные простыни и натирают Генерала как сапог, — его плащ подобен гуталиновому зеркалу. Впалая грудь: оловянные ордена распластались, как усталые пули.
За ним поднимаются войска. Жандармы отжимаются на кулаках под ритмичные щелчки хлыста. Полковые хирурги ходят по шеренгам и вкалывают стимуляторы всем, кто этого пожелает:
— Закатайте рукав, сударь, это напиток фей, и он употребляется венами…
Стеклянный звон, стук поршня, резкий запах спирта…
— Вот и всё. Удачи в бою, не попадайте под мою пилу и нож…
Стробы вывалили языки и послушно принимают облачение – уродливые сюртуки, сшитые хирургами из шкур ядовитых жаб. Солидный бонус к силе и ярости: объятия стробов оставляют ожоги. Бородавчатое облачение уподобляет их статуям горилл, вырубленным в глыбах засохших соплей.
-…Вдохни, чудовище! – к морде строба протягивается сигара толщиной с дымовую шашку. На пальцах блестят перстни с оловянными личиками рабов.
Строб щелкает зубами и мотает головой как при ловле блох. Табачная труха брызжет, словно подводный вулкан. Обрывки сигары кувыркаются за щетинистым кадыком…
— Прожорливая зверюга… — перстни погружаются в космы над бешеными глазами. Строб дружелюбно урчит.
Территориальный конфликт: стробы по очереди падают в грязь и скользят в ней как хоккейные шайбы. Один орудует ржавым утюгом, второй обрезком душевого шланга, набитого гайками. Злые удары бича разгоняют их как собак.
Бронекэбы курятся выхлопными газами, гремят и дрожат, как стиральные машины, загруженные кольчугами.

…В дупле механического дуба вспыхнули костяшки Клауса. Меж сжатых кулаков мерцала стальная нить.
— Моё детство прошло на маслобойне отца, — сентиментально прошептал дьякон. – Матушка резала масло такой же штукой, — стальная нить натянулась и взвизгнула, – она резала его на куски. – Кулаки медленно проплыли в воздухе, и Джага напрягся, вспомнив, что его нога согнута где-то поблизости.
— Мама была так красива среди кусков разрезанного масла… Однажды я дождался, когда она уйдет и взялся за масло сам… Я резал его и резал, резал и резал, — перед лицом Джаги замелькали кулаки, в глаза брызнула слюна, — резал и резал, КРОМСАЛ ЭТО ГРЁБАНОЕ МАСЛО!!!
Джага почувствовал, как из дупла испаряется сонная атмосфера безопасности.
— Я перерезал всё масло отца до кусочков не более спичечного коробка… Ровно столько здоровой кожи осталось на моей несчастной заднице, — папе не понравилась моя затея. И ещё он сказал, что на маслобойне мне не место, и надо искать работу. Так я стал санитаром в концентрационном лагере для душевнобольных…
Джага понял, что вздумай он бежать, Клаус отнимет ему ноги на примитивном рефлексе.
— И знаете в чем причина моих бед, господин следопыт? – Джага отрицающе замотал головой, а Клаус многозначительно поднял указательный палец и округлил глаза: – Все это оттого, что я был младшим братом, последним сыном… Но сегодня я не буду последним! В очереди за деревянной головой мы стоим первыми!!
Дьякон порывисто подался к выходу. За окраинами дупла кипели приготовления к штурму. Строб Генерала номер Один вставил в его мушкет колодезный ворот и всем телом налег на него, накручивая пулеметную ленту на барабанный вал.

42. Глаза павлина, пятна гепарда.

Иеремия полз по стене, а прожектор преследовал его, как просвет родового пути. Поравнявшись с балкой, облитой фосфеновыми разводами, он оттолкнулся от стены и проделал сонное сальто.
Фосфеновые завитки обволокли его щиколотки. Под ногами росли слизистые цветы, — сочные бутоны медленно испаряются и шепчут. Иеремия прошелся по балке, ломая хрустящие стебли, бранясь и отбрасывая узловатую тень в форме корня мандрагоры. От истоптанных цветов поднимались стайки рассерженных фейри, — они кружились у лица, как назойливая мошкара.
Фьер Виолиндаль обнажила спину, улыбнулась и тронула кончик пряди, закрученной у крестца. Иеремия понял, что её волосы не подобны гриве, — они и есть грива, разделяющая гибкую спину надвое. Уши Фьер налились румянцем; в легком пушке появилось коралловое свечение. Настроение Вечера слетело с неё, как слоистый свет и сгустилось в тонкие вуали: на одной спаривались гепарды, на другой антилопы, на третьей змеи, а на четвертой орлы; тени лилий и облаков многозначительно двигались за ними.
Над балкой протянулась шкура зебры; покачиваясь, она натянулась, как тент, — на острых углах хлопали крылья сорок. Иеремия сжал сучок что есть силы. Фьер повернулась к нему спиной и опустилась на четвереньки. Перед её лицом распустился павлиний хвост, — черные с подводкой, масляные очи оказались очень и очень к месту. На её крестце выступил румяный рисунок – в ветвях стройного дерева светило солнце; тонкие корни исчезали меж узких ягодиц, пушистых как персики. Проследив за корнями, Иеремия понял, что сжимает не сучок, а свой собственный член, — сизый и набухший, как грозовой пузырь. Теряя самообладание, он прошагал к Фьер Виолиндаль и вступил в неё с грацией и похотью шакала. Фьер с глухим рычанием извернулась, и куснула его за руку. Не вырываясь, Иеремия взбил туман, собравшийся в её глазах, и сильно увлажнил ноздри.
…Древесная кора с треском разошлась и отлетела, как скорлупа. Иеремия был совершенно наг, — лишь клиновые листья вздрагивали над его сердцем. Рисунок на крестце Фьер шевельнулся, сполз на ягодицы, а с них на пах Иеремии.
— Фьер, что это?
Рисунок поднимался на грудь; его движение выжимало легкие. Иеремия запрокинул голову и выдохнул лиственный взрыв: кленовые листья били из его груди, изгибаясь крутой дугой. Когда извержение листьев иссякло, рисунок Фьер занял их место и остановился.
— Это эльфийская брачная магия, — нетерпеливо сказала Фьер и, шмыгнув носом, добавила: – Я пометила тебя, чтобы ты не убежал. Продолжай!
Иеремия отмахнулся от фейри, жаливших задницу, и продолжил.
Человек и эльф парят на опасной высоте; миражи павлиньих глаз раскрасили их как гепардов.

43. Программа на завтра.

Джага просматривает сны как биржевые новости, — нервные пальцы листают страницы видений, глаза зачехлены…
…Бурый корень мандрагоры ковыляет к терминатору дня и ночи, — стена лиловых сумерек поднимается из земли, скрывается в небесах и отливает полированной гладью. Корень останавливается на светлой стороне, погружает растительный член в темноту и начинает взбалтывать её как пенную ступу. Корень дёргается, а сиреневая пена валит ему на ноги. Чуть поодаль, — из темноты, — ныряет другой растительный член. Он выкачивает свет, который, попав во мглу, клубится как кровь в ледяной воде…
…Дьякон разгоняется быстрее света, описывает мертвую петлю и набрасывается на самого себя, заходящего на маневр, и душит гитарной струной своей матери…
…Хильда Фламинго поднимается на цыпочки, обнимает Генерала номер Один, снимает шланг с противогаза и посылает в него воздушный поцелуй с проникновением языка. Остальные Генералы собирают им брачное ложе, которое выглядит как батискаф, — в круглых иллюминаторах плещется вода и чмокают присоски кальмаров. Платье Хильды неестественно белое и прикрывает только переднюю сторону тела; мокрая галька скрипит под шпильками туфель; икры рельефны, как полушария мозга. Латная перчатка Генерала лежит на её талии, словно блестящий утюг. Светит белое солнце, недалеко шумит море и кричат озябшие чайки…
…Жестяная птица разворачивается. На разглаженном листе жести запечатлён клён: ветви врастают в яркое солнце, а корни в луну. У светил есть лица, но они затерты. Словно поняв, что следопыт успел разглядеть рисунок, жесть сложилась в фигурку грифона. Чудесное существо имеет крылья и клюв Иеремии, лапы и хвост Фьер Виолиндаль…
Джага срывает беруши и устало моргает. Клаус медленно опускает на лицо карнавальную маску и визжит молнией, затягивающей рясу под подбородком.
— Нас пригласили на маскарад, — поясняет Джага. – Уверяю Вас: здесь нет никого, кто жил бы вне его распорядка.

44. Тинкл-Вилли.

Воспоминания разлетаются как бильярдные шары…
Фьер подобна кошачьей лапе, вздрагивающей при потягивании. Физика взрыва: оргазм подруги стряхнул Иеремию вниз, предоставив падению его собственный оргазм. «Надо было держаться за гриву», — последнее, что он успел подумать. Его путь размечен характерными брызгами; сон про падение с мачты оказался вещим.
Иеремия сидел на полу, широко раскинув ноги. Обломки коры лежали, словно сброшенные доспехи. Над головой плескали аплодисменты.
Сороки восторженно хлопали крыльями и кричали наперебой:
— Тинкл-Вилли! Тинкл-Вилли!
Несколько секунд оглушительного гомона завершились хоровым пением:
Тинкл-Вилли, Тинкл-Вилли!
Яйценосца прокатили!
Яйца в лузу угодили
(проскакали,
кувыркаясь,
по зеленому сукну)…
«Так. Это про меня», — Иеремия обиженно надул губы и ошпарил взглядом сороку в серьгах, старавшуюся больше прочих. На сороку это не подействовало:
…И павлину, Тинкл-Вилли,
хвост мошонкою отбили:
простучали,
словно дождик
по оконному стеклу!
— Ну это уж слишком! – тапок Фьер Виолиндаль полетел в сторону сорок. Птицы с хохотом поднялись в воздух. Иеремия прокричал им вслед: — Старые перечницы!!!
Фьер аплодировала и улыбалась всеми загадками прошедшей ночи. Высота и толщина деревянной балки, на которой сидела подруга, перечеркивали всё, что удавалось вспомнить, — они были вне человеческого опыта, ограниченного земным притяжением. Иеремия недоверчиво осмотрел эльфийскую метку, горевшую на груди, и перевел взгляд на Фьер Виолиндаль.
— Верь всему, что помнишь, — наставительно проговорила она.
— Если честно, не могу. Ну не могу поверить, что я ползал по стене как муха, — признался Иеремия. – И то, что я выжил после падения с такой высоты тоже из ряда вон…
— А ты и не ползал по стене. И с балки ты не падал. Посмотри на себя: мы прыгаем в высоту, многократно превосходящую наш рост, но люди так не могут. Без лестницы тебе сюда не забраться…
— М-м-м, — удрученно промычал Иеремия и опустил глаза. Член выглядел так, словно побывал в крапиве: красный, опадающий и скользкий. – Но я определенно побывал у тебя, — убежденно добавил он.
— О, конечно, — согласилась Фьер и приласкала его улыбкой из кошачьего запаса. – Ты здесь был, но сюда не поднимался.
— Глупость какая-то!
— Парадокс, — строго поправила Фьер. – Ты был наверху, оставаясь внизу. Это мужественный поступок… дерзкий: нельзя быть в двух местах одновременно! – Голос смягчила ирония. – …Размахивая сучком, ты заманил реальность в тупик. Но она благополучно выбралась из него, создав твой эрзац — Парня-Молнию!!!
В воздухе рассыпались искры. На насест Фьер Виолиндаль упало облако змеящихся молний: электрические разряды слиплись в объемное тело, двигавшее головой и руками на человеческий манер. Чудесное существо расправило плечи и вежливо поклонилось.
— Парень-молния поможет нам, — заверила Фьер и, соскальзывая вниз, прокричала: — собери кору и мечи!
Иеремия смотрел на Парня-молнию и, поражаясь сходству, растерянно ощупывал свое лицо. Восходящее солнце плавно отсканировало его. Сороки запрокинули головы и возопили отчаянным хором:
— Рассвет!!! Храни нас, Блаженный Король!

45. Огнестрельные петухи.

Сад Заводных Деревьев зазнобило от стеклянного визга. Град блестящих осколков простучал по рядам жандармерии, — стеклянные гранулы плескались на широкополых шляпах и скрипящих плащах. Стробы испуганно прикрывали дикие головы и буравили небо затравленными взорами. Над холмом вспыхнули белые полосы; расширяясь, они очертили башню Гномьего Маяка, плывущую, словно мираж.
— К бою!
Жандармы вскинули ружья, — затворы простучали, как дятлы. Стробы замерли на низком старте и обнажили влажные клыки. Десант по-паучьи свесился из гондол дирижаблей.
Генерал номер Один воздел штандарт из старых бинтов и решительно поднялся на холм. Керосиновый табун сотрясал агрегаты оружия, над головой дрожали струи выхлопных газов.
За миг до того, чтобы быть выбитой, дверь распахнулась и выпустила наружу Помойный Клён. Мутант осмотрелся и, игнорируя Генерала номер Один, зашагал по тропинке, ведущей на выход. В руках древесного существа лежала связка генеральских мечей.
— Какая наглость! – возмущенно прокричал Генерал номер Три. – Ну и времена: лиходеи потеряли страх! Спускайте псов войны! – приказал он, обращаясь к жандармам.
На Помойный Клён повалились куски озлобленного мяса. Спины стробов сомкнулись, как дольки гнилого мандарина, и скрыли мутанта от глаз. Началось грязное побоище… Стробы угрожающе подвывали стонущему дереву, а дерево отсчитывало потери:
Строб Генерала номер Четыре выпал из свалки и проскользил в грязи, — она натягивалась складками на его сломанном носу.
Строб Генерала номер Два подбежал к хозяину и протянул оторванное ухо:
— Пришейте его на место, хозяин…
— Я не рукодельница! – солерет прогремел, как гиря. Строб заскулил и съел ухо за ненадобностью.
Строб Генерала номер Три взлетел как акробат, потерявший сознание в прыжке.
Вслед за этим Помойный Клён прорвал окружение, размахивая стробом Генерала номер Один как гремящей раскладушкой. Рабы жандармов разлетались, словно пенопластовые манекены. Разделавшись со стробами, Клён подобрал обрывки автомобильных покрышек, служивших доспехами, и принялся жадно пожирать их…
Генерал номер Один оборвал его трапезу: зайдя со спины, он приставил мушкет к затылку мутанта и дернул спусковой крючок. Ротор мушкета дернулся и онемел от грохота. Помойный Клён распластался по земле как доска, а огонь валил и валил ему в голову.
Генерал номер Два встряхнул головой, звеневшей от выстрелов и крикнул:
— Виктория!
— Виктория! Виктория! – подхватили остальные Генералы.
— С возвращением, — нежно прошептал Генерал номер Три, целуя Острие Чести.
— Ни царапинки, — удовлетворенно произнёс Генерал номер Четыре, осматривая клинок.
Генералы номер Пять и номер Шесть сняли трубки противогазов и поставили на их место сигары.
Над шеренгами вспыхнули выстрелы, — войска салютовали победителям.
Жандармы бросились к маяку, предвкушая грабёж, но Генерал номер Один мрачно перегородил им дорогу знаменем и указал на ворота.
Генерал номер Два поддержал этот жест:
— Мы потеряли уйму времени, высиживая урода, стащившего наши мечи. Смутьян наказан. Пришла очередь Фламинго, — в погоню, господа. По машинам!!!
Войска послушно зашевелились.
…Спустя полчаса Сад был пуст. Место, на котором стояли жандармы, было разворочено и грязно, как танцплощадка танков. Дирижабли удалялись, заправляя трапы.
Покидая холм, Генерал номер Два обернулся: Первый стоял над телом мутанта и мрачно поглаживал ордена.
Генерал знал, что нельзя обрывать размышления старого воина. Он вообще многое знал о конкуренте. Например, он никогда не носил оловянную звезду на правой стороне груди. И свое снаряжение он тоже никому не доверял…
Выбравшись из Сада, Второй приласкал лебяжью шейку своей цифры, предчувствуя, что делает это в последний раз.

46. Снимая грим…

— Падре, а Вы точно его не убили? – засомневался Джага, поднимая деревянное веко.
— Я убиваю умышленно, а не по неосторожности, — прошептал Клаус, стягивая противогаз. – У меня не было умысла на убийство актера. Следовательно, я его не убил.
Джага приподнял деревянную голову и осмотрел затылок, — на нем темнели широкие вмятины.
— Это ластики. – объяснил Клаус, выскальзывая из плаща Генерала номер Один. — Я успел заменить пули ластиками. Бьют как молотки, но не убивают.
Прогремел кожух с бензиновым двигателем, рядом упали бюндель-мушкеты.
— Наконец-то, — облегченно прошипел дьякон. – Как они это носят? Быки… Еле справился с этим ублюдком.
Джага обнял мутанта и потащил его к тележке. Убедившись, что товарищ его не видит, Клаус поднял с земли оловянную звезду и с суеверным трепетом сунул её под рясу. Трофеи приносили удачу, а она потребуется, — обратный путь заливала нерастраченная энергия жандармов, опьяненных напитками фей.
…Немаловажно: вещами мертвецов можно откупиться от их взглядов, мстящих из пыльного узора штор.

47. Планы на вечер.

…Фьер задумала облачить Парня-Молнию в сброшенную кору и выставить за дверь. Планом Иеремии было бегство в морские волны в момент, когда жандармы будут разбираться с его двойником.
Замысел Фьер удался; план Иеремии завершился тем, что они стояли у порога совершенно голые, озябшие и никому не нужные. Лишь Гекко, задремавший на руках друга, сохранял змеиную неподвижность.
Друзья зябли у двери, открывавшей вид на Сад Заводных Деревьев. По тропинке брели Клаус и Джага. Помойный Клён, обездвиженный вязким клеем, корчился на узкой тележке, которую толкали компаньоны.
— Думаю, это всё. Хвала Королю, мы спасены. Какие планы на вечер? — спросила Фьер.
— Часовня в Квартале Банкротов, — ответил Иеремия. – И верните мне Адские Плавки…
— О нет… Снова я слышу про эту часовню…
— Это очень важно для меня, и ещё больше для него, — Иеремия указал на Гекко.
— Думаю, тебе есть о чем рассказать, — отозвалась Фьер и начала одеваться.
Иеремия уловил повелительный жест и протянул ей круглоносые туфли со стразами. Жест был точен до второго знака после запятой: возле порога стояли туфли на все случаи жизни; те, которые подал Иеремия, выражали идею утра, бегущего к пасмурному полудню.
— Видишь ли, у меня есть знакомый, хоббит по имени Хаспи… — собираясь с силами, начал он.

48. Новый альянс.

— Нет, нет, — засуетился Староста Квартала Банкротов. – Мы не имеем ничего против мажордома Хаспи!
Джага устало перебирал кандальные цепи в поисках замка. Клаус замер, протягивая ключ.
Помойный Клён сидел в кресле как пленённый принц, — осанка выражала достоинство, переросшее жизнь и ужас её утраты.
Староста осторожно вернулся в проблеме:
— Всем известна порядочность господина Хаспи. Он уважает справедливость и не станет прикрывать Вас, если узнает про беды, которые Вы нам причинили…
Клён презрительно поджал губы:
— Кандалы не способ работы с такими должниками как я. Я вассал Хаспи и требую почтения!
— Да, но…
— Перестаньте! – подлокотник кресла затрещал от удара. Дьякон всплеснул руками и поймал стилеты*, выпавшие из рукавов. Клён взглянул на тонкие острия, остановившиеся напротив зрачков, и спокойно продолжил: — Если зашла речь о деньгах, то знайте: я работаю на Хаспи, а он щедро платит мне…
— Сколько? – нетерпеливо прошептал Клаус.
Клён подманил Клауса и Старосту кивками головы и прошептал несколько слов в настороженные уши. Глаза людей заблестели.
— Послушайте-ка… — нерешительно произнес Староста. – А как насчет того, чтобы взять нас в долю? Все обиды были бы забыты… Я прав, господа? – Клаус утвердительно кивнул. Джага, мысленно пролистав заказы на будущую неделю, присоединился к нему.
— Командовать буду я… — отозвался Клён, понимая, что от таких предложений в его положении не отказываются. – Выступаем немедленно. Наша цель – местная часовня. В ней отпевают дуэлянтов, не так ли? Надеюсь, она чище этой хибары. Если увидите человека в маске, разукрашенной под тигра, берите его живьем…
С этими словами он сложил руки на груди и уставился в окно с гордостью орла.
— Сударь, а как Вас величать? – поинтересовался Староста. – Кличка из афиш Вам не понравилась, а другой мы и не знаем…
Клён нахмурился и зашевелил губами, примеряя знакомые имена. Староста строго посмотрел на дьякона, а тот на деревянную голову, боровшуюся с памятью. Похоже, стрельба ластиками не прошла бесследно…
…Наконец, лицо пленника облегченно расслабилось:
— Зовите меня Тинкл-Вилли.

*Трилобит – реликтовый головоногий моллюск (диаметр раковины достигал 3 м.).
*Ручная мортира – аналог современного гранатомета; артиллерийское орудие, установленное на ложе с прикладом.
*Солерет – часть ножных лат; латный сапог, собранный из стальных полос, которые огибали подъем стопы и крепились к подошве на шарнирах. Солерет был вершиной кузнечного дела. Этот доспех обеспечивал подвижность голени и стопы, что позволяло проводить фехтовальные приемы в глубоком выпаде.
*Бронекэб – бронированный кэб, бронетранспортер.
*Трибушет – осадное орудие, гибрид катапульты и пращи. Был совершеннее катапульты именно благодаря праще: регулируя её длину, можно было наносить поражение на различные расстояния.
*Митральеза – ранняя система залпового огня, многоствольное артиллерийское орудие, заряжавшееся с казенной части с помощью специальных картриджей.
*Сирвенты – средневековые куплеты, отражавшие нравы эпохи весьма правдоподобно и живо. К ним причислены сочинения Бертрана де Борна (Аквитания, 13 век), вот одно из них:
Мужики, что злы и грубы,
На дворянство точат зубы,
Только нищими мне любы!
Любо видеть мне народ
Голодающим, раздетым,
Страждущим, не обогретым!
Пусть мне милая солжёт,
Ежели солгал я в этом!
Нрав свиньи мужик имеет,
Жить пристойно не умеет,
Если же разбогатеет,
То безумствовать начнёт.
Чтоб вилланы не жирели,
Чтоб лишения терпели,
Надобно из года в год
Век держать их в чёрном теле.

Или вот ещё:

Ах, любо видеть, как народ,
отрядом воинским гоним,
бежит, спасая скарб и скот,
а войско следует за ним!

*Почерпнуто из ВК. Эльфы покинули зримый мир на кораблях, отчаливших на Запад.
*Дьявольские окошки – элемент средневекового костюма; вертикальные разрезы в одежде, которые раздвигались при движении, обнажая различные участки тела.
*Баньши – демонические певицы, призывавшие смерть в дома, на крышах которых они пели. Изображались как женщины с растрепанными волосами, сморщенными лицами и распахнутыми ртами.
*Стилет – колющее оружие; по сути, стальное шило. Было удобно для поражения противника сквозь смотровые щели в его шлеме.

Гремлин
Октябрь, 2006 г.