Городская история (кусок № 3)

Уважаемый читатель!
Это продолжение Городской Истории, её третий кусок. Как и предшествующие эпизоды, кусок № 3 не является самостоятельным произведением.
Следующий кусок появится в конце сентября, не раньше: я уезжаю на море ловить медуз.

Городская история (кусок №3).

Архив Иеремии: школьная работа по семиологии*.

7. К центру спирали.
Иеремия чёрен и прям, как вектор, рассекающий воздух на прозрачные слойки; полированные краги горят, словно аппликация пожара. Носорог, бегущий по ободу рулевого колеса, быстр как обморок, но спинномозговые чувства водителя ещё быстрее.
Пригнувшись к рулю, он несётся по кварталу Мальвузин. Квартал откровенен, как срез осиного гнезда: пологие склоны изрыты круглыми полостями и извилистыми галереями, глубокими нишами, шахтами, капиллярной сетью каналов. Бесчисленные родники запакованы в хрусталь и подсвечены неоном.
Здесь торжествует архитектурный эксперимент: если комнаты, коридоры и залы фаллических домов собраны в трёхмерном пространстве, то здания квартала Мальвузин, напротив, разобраны на отдельные комнаты, каждая из которых утоплена в склон карьера, словно врезной замок. Комнаты соединены открытыми галереями. Здание из шести комнат, перенесенное во чрево квартала, утрачивает сходство с башней, становясь двумерной звездой с комнатами на кончиках лучей и широкой нишей – залом – в центре.
Мальвузин популярен и обжит до воздушной легкости губки, пропитанной гелем электрического света. Заслоняя небо, Квартал величественен, как анатомический театр, в котором выставлена кровеносная система Матери-земли.
Прозекторские экспонаты прикрыты стеклянной коркой, под которой кишит беззастенчивая жизнь горожан. Проезжая мимо туалетов, бань и склепов, Иеремия смущается, словно молодой врач, и сосредотачивается на вождении.
Кольца дороги нанизаны на перст темного воздуха, в котором парят белесые аэростаты. Легкие, как сны эмбрионов, они тянутся ввысь. Блеск квартала играет в них, словно солнечный свет на подводных камнях.
На пути к центру Иеремия ввинчивается в слои густых испарений – влажную атмосферу квартала. Становится жарко, пот выступает на бледном челе крупными бусинами; Шарки, свернувшийся в ногах, впадает в доисторическое оцепенение.
— Блаженный Король, как жарко, — вздыхает Иеремия, стягивая макинтош через голову. Рубашка, словно карта, покрыта материками пота, кобура болтается под мышкой, как мокрая летучая мышь.
— Где же бордель? Зейн, похоже, обосновался в болоте…
Пар сгустился до плотности хлопкового облака, сбрасывающего бонусы зрения — дорога терялась в его туманных глубинах. Дальнейший путь был опасен, как вождение машины вслепую.
Иеремия опустил руки под руль и взвел капканы, убивающие конокрадов. Затем, спешившись, запер рулевое колесо на музыкальный замок. Удовлетворившись этими мерами безопасности, Иеремия вышел на тротуар, и осторожно двинулся вперед.
— Интересно, что здесь так парит, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам.
— Наверное, авария на тепловой сети… Или гейзеры. Опа!!!
Из-за спины вырвался Шарки. Стуча когтями, он скрылся в тумане с выражением звериной решимости. Тепловой след, падающий из раскаленной пасти, раскраивал туман на длинные ленты.
— Так, бежим за жандармом.
Иеремия устремился за ящером, выслеживая его по дорожкам раскаленного воздуха.
— Шарки, не свались в пропасть!
Ящер словно по команде развернулся и побежал назад. Скуля почти по-собачьи, он пронесся мимо Иеремии и, не останавливаясь, запрыгнул в кабину паромобиля. Над рулем блеснули его испуганные глаза.
— Засада? – Иеремия нерешительно потянулся к кобуре, взятой на прокат.
— Плевать, — тут же добавил он. – Машина не моя, а ящер никому кроме меня не нужен. Нам терять нечего.
Успокоившись, Иеремия шагнул навстречу фигуре, темневшей на его пути – темному размытому силуэту, который мог принадлежать человеку, нарастившему кости голени и бедра до сказочных пропорций. Иеремия поёжился от щекотки азарта, смешанного с научным интересом – кости были его профессией и призванием.

8. Интегральный куннилингус.
Иеремия позабыл всё, что знал о человеческом теле, когда на него взглянули девичьи глаза, вдохновленные сиянием лунного серпа, парящего над бровями; тени удалились при свете тропических звезд, горевших на месте её сосков, на её лобке пенилась роскошная звездная туманность. Волосы, сбегая по плечам и бедрам, касались земли – в отличие от ног, которые висели в воздухе. Иеремия, считавший себя высоким мужчиной, едва касался девичьего плеча. Опустившись на колено, он погрузился в подсчет звезд, замерших в туманном облаке её лобка. Спустя мгновение скрученное пространство туманности всосало его, словно леденец и поднесло к комете-клитору, искрящейся, как кошачий язык, облизавший луну. Иеремия ощутил этот язык как свой собственный. Он рос из корня, дававшего власть над числами.
— Триста девяносто три*! – торжественно воскликнул Иеремия, отряхиваясь от звездной пыли. Кошачья шерсть сползла с лица, открывая чистую кожу.
— Добро пожаловать в заведение Зейна, — прошептала девушка. Её соски мигали, как пульсары*. – Идите за мной.
Черты её лица неуловимы, словно архетип и столь же содержательны, – о них можно говорить вечно; их можно почувствовать в рисунке созвездий или узоре инея, схватившего любое окно, в которое вам доводилось смотреть.

9. Встретимся у Зейна.
Бордель Зейна кричит о себе с наглостью фейерверка на оружейной фабрике. Над центральным входом пыхтит голая паровая машина: её внутренности выставлены на всеобщее обозрение и подсвечены софитами. Поршень в форме эрегированного члена движется в цилиндре – стилизованной медной вагине, отсвечивающей машинным маслом: над заведением Зейна смешались и ожили картинки из учебников по механике и анатомии. Это жаркое соитие: совокупляясь, машины выбрасывают пар и оглашают окрестности высокими гудками, побуждающими крыс к подвигам любви.
Один лишь Зейн видит в машинах символы андрогинии и самооплодотворения. Хозяин борделя давно забыл, кто он на самом деле – мужчина или женщина, и часто путался при заполнении анкет и выборе туалета. Отстаивая двойственность, он нанес на левую сторону лица яркий макияж, а правую выбрил и татуировал. Пластическая хирургия доделала то, что недоделала реакция полимеразы*.
Зейн носит клетчатую юбку немногим шире поясного ремня и розовые сапоги на высоких платформах. Тотальный, как идея красоты, даже в своих четырех стенах он боится получить кислоту в лицо. На его гнездо нападали, но эта информация скрывается, чтобы не смущать клиентов.
Подражая героиням дамского романа, он замер перед витражной стеной, всматриваясь в даль. В парной дымке полно тревожных знамений. На другой стороне квартала, в распахнутом окне залегло чье-то враждебное внимание – Зейн чувствует его рубцами, подтягивающими кожу щёк, и мнет цевьё штуцера*, заброшенного на плечо. В зрачке правого – мужского глаза тлеет перекрестье прицела.
Вообще, Зейн лично охранял девушек и клиентов. У него был прекрасный штуцер – винтарь с обрезанным прикладом, съемным глушителем и надёжным капсульным замком, разукрашенный непристойными картинками, которые проявлялись на разгоряченном стволе сразу после выстрела. И ещё: астральная граната – сосуд с горящей душой, висящий под боком. Если штуцер шёл в ход через день или чаще, то гранаты – только по особым случаям. Бережливость Зейна можно понять: взрыв астральной гранаты играет на нервах, и его непросто выгнать в дождливую ночь. Граната Зейна заряжена эйдолоном людоеда, — кошмарным образом жестокости, ждущим освобождения.
В окрестностях борделя воплощались другие эйдолоны – речные девы, любимицы клиентов, игравшие роли привратниц.
Зейн настораживается: одна из дев ведёт клиента – молодого парня с огромной ящерицей. За работу! Хозяин заведения бросил последний взгляд на тревожное окно, распахнутое на другом конце квартала, и, не разводя коленей, побежал на выход. Вспоминая, как выглядел молодой незнакомец, Зейн вздрогнул: перед внутренним взором блестела жестяная птица.

10. Лабиринт.
— Нет, мне нужна только Кларисса, — настойчиво повторяет Иеремия.
— Кларисса занята, мой господин. Может, выберете другую девушку? – Зейн краснеет и застенчиво отводит взгляд.
— Я подожду, — отвечает Иеремия, чувствуя, что упускает что-то важное. Призывы Зейна проходят мимо него, как сквозняк.
— Вы так настойчивы. Ну что ж, идите за мной. – Зейн экзальтированно развернулся и, виляя сферическими ягодицами, зашел в бордель. Шагнув за порог, он протянул указательный палец в сторону привратницы и, сверкнув правым глазом, прорычал: — А ты убирайся в туман!!!
…Полость холла имела витражную стену, открывающую панорамный вид на квартал, и два боковых выхода, в которых летели перспективы коридоров. На стенах висят картины – пёстрые запечатления винегретных взрывов.
— У меня собраны шедевры иконописи. Это иконы Уреан. Вы слышали об Уреанах? – Чувствуя интерес клиента, утвердительно кивнувшего в ответ, Зейн продолжил: — Иконы пишутся прямой кишкой, в которую нагнетаются красители. Рисунок выплескивается на холст теми же путями, что и священная змея Урей. Если желаете, я могу нарисовать кое-что для Вас…
— Нет, благодарю. У нас, похоже, разные вкусы…
— О, это всего лишь вопрос времени. – Голос Зейна тянулся, как мёд. — Вот, взгляните сюда: икона Бальдура Стоглава. По преданию, его Урей имел сотню голов, присутствовавших одновременно в сотне людей…
— Вы уреанин? – Иеремия рискнул перейти к теме, близкой его целям.
— Нет, я не уреанин. А почему Вы так напряглись?
— Не могу отойти от потрясения, в которое погрузился при встрече с Вашим привидением… Этой призрачной девушкой.
— О, это всего лишь эйдолон, образ, отделенный от содержания. Сосуд без воды, а если точнее – чертёж сосуда без воды. Такие штучки воплощаются в аэрозольных средах вроде тумана. Она показалась Вам красивой?
— Она похожа на всех женщин, которых я знал, включая мою мать, – сдержанно ответил Иеремия. – Насколько мне известно, только уреане манипулируют с образами умерших. Простите, если я навязываю мрачный разговор. Вообще, я развлекаться пришёл. Где Кларисса?
— Идите сюда, — Зейн указал на узкую лестницу, ведущую наверх, и, обогнав Иеремию, возглавил движение. – Действительно, я общаюсь с уреанами и пользуюсь их подарками. Эйдолоны, иконы и некоторые другие вещицы подарены мне в знак благодарности за бескорыстие. Я не беру денег с уреан. – Зейн бросил туманный взгляд через плечо и поправил юбку. — Их вклада в городскую культуру вполне достаточно. Мы пришли.
Зейн толкнул створки дверей и впорхнул в квадрат кислотного света. Чуть помедлив, Иеремия последовал за ним – осторожно, привыкая к новому пространству, проник в дверной проем, как в узкую колбу.
Внешняя стена была остеклена; пол, потолок и остальные стены тоже: это был прозрачный куб, окруженный массивами белого света. Комната со стеклянными стенами парила в эпицентре магниевой вспышки. И ещё: вокруг было людно. Из ярких глубин ныряли, как розовые поплавки, колени, груди и ягодицы; в потолке темнел, словно архипелаг, рельеф мужской спины; потоки спермы горели как люменисцентные прожилки. Перед носом Иеремии, — в кружке запотевшего стекла, — появился темный сосок. Иеремия заинтересованно склонился к нему и постучал по стеклу костяшками пальцев. С заднего плана вынырнула мужская рука, поймала сосок и увлекла его обратно.
— Они Вас не видят, — деликатно промолвил Зейн. – А Вы можете их разглядывать сколько угодно. За стенами и над потолком пролегает хрустальный лабиринт, в котором странствуют люди, ищущие случайных встреч и разлук без боли. Разумеется, Вы можете присоединиться к ним сейчас же…
Зейн, пританцовывая, толкнул ближайшую стену, которая оказалась фальшивой, и открыл вход в лабиринт. Он ощущался как гулкая, переполненная парная, контрастирующая с холодным предбанником – комнатой, в которой стоял Иеремия. Атмосфера вздохов, мягких шлепков, приглушенного рычания и чмокающих ударов выползла наружу; грудь жестяной птицы рассекла её, как коса – не останавливаясь и не цепляясь. Иеремия потерял интерес к лабиринту за секунду до того, как появился план действий в нём. В его лице разлилась мраморная красота: сокровища лабиринта проиграли воображению оргонного сердца.
— Вместо темноты мы предлагаем очень яркий свет, — пояснил Зейн. – И спинномозговые стимуляторы. Люди, предпочитающие близость в темноте, на самом деле мечтают об ослепительном свете. Вижу, Вам это не по душе…
— Это вопрос вкуса, — извиняясь, ответил Иеремия. – Пригласите Клариссу, я устал ждать. Я не нуждаюсь в эрзацах выбора. Хочу видеть только Клариссу.
— Хорошо.
Зейн сверкнул глазом поверх своих татуировок и, скрипнув каблуками, удалился.
Иеремия отошел к стене и, нащупав незримую, как воздушное изваяние, стеклянную скамью, осторожно опустился на неё. Из распахнутого входа в лабиринт доносился голос Зейна, окликающего Клариссу. Похоже, хозяин с трудом ориентировался в тоннелях. Клиенты с раздражением напоминали об уплаченных деньгах, когда Зейн спотыкался об их потные торсы.
Иеремия опустил ящера на пол. Гекко настороженно обошёл комнату и замер перед окном, выходящим на улицу. Проследив его взгляд, Иеремия заметил темный провал, зияющий в фасаде здания по ту сторону квартала. Какая-то разбитая витрина или распахнутое окно. Оттуда дули церебральные ветры, знобящие тревогой. Нужно было отвлечься. Иеремия расстегнул ширинку, забросил в рот шоколад и, закатив глаза, сунул руку в штаны. Гекко с шипением забился под скамейку: движения человека походили на стрельбу из помпового ружья*, выплескивающего жемчужную дробь.

11. Лесбийская панк-банда «Фламинго».
Цирюльня процветала до первого заболевания крови. Впоследствии оказалось, что больны почти все, кто пользовался услугами этого заведения. На бритвах цирюльников толпились безымянные недуги, не упускающие шанса прыгнуть в чью-нибудь вену.
Как только люди поняли это, цирюльня пришла в упадок. Хозяину не хватило средств даже на то, чтобы вывести инструменты и утварь. Просторный зал пустовал; деревянные кресла темнели тут и там, как карусели в вечернем саду. Сквозняки играли срезанными прядями волос, клопы стучали панцирями по дюралевым кюветкам и иногда, — благодаря физике забытых вещей, — со звоном падали ножницы и бритвы.
В полосе света, падавшего из разбитого окна, стояло старое кресло. Его спинка была высока и мрачна, как собор, усыпляющий птиц. На изголовье, опустившись на корточки, сидела Хильда Фламинго.
Если не считать фосфеновых арабесок, покрывавших тело сплошным узором, девушка была полностью обнажена. В стриженых волосах темнели ремешки, удерживающие маску фламинго. Маска прозрачна, как рентгеновский снимок птичьего черепа: тонкие линии, исходящие из кончика клюва, очерчивают рисунок перьев, обтекают голову Хильды и сходятся на её затылке.
Хильда проводила рекогносцировку: соединив ощущения глаз и чутких половых губ в пронзительном акте восприятия, она раскраивала заведение Зейна как говяжью тушу. Мясницкие меридианы сходились на Оскопителе – выкидном ноже, покоившемся в девичьей ладони.
— Девчата, выдвигаемся при орудийном выстреле, — голос Хильды прострочен стуком жемчужины, вставленной в язык. – Прошу без опозданий и фальстартов!
За её спиной открылся родник дамского злословия:
— Как строго! – донеслось справа.
— Ой, а что будет, если я опоздаю? – ответили слева.
Хильда едва сдержала позыв своего ножа.
— Опоздавшие поспеют к последнему издыханию подруг, – терпеливо произнесла она. – Торопыги будут издыхать до подхода опоздавших. Ещё вопросы?!
За спиной прозвучал сдавленный смешок. Хильда добавила, сгущая тона:
— Однажды к Зейну зашел ополченец из отряда финансовой самообороны. Ему нужны были деньги. Он ворвался в бордель, как аллигатор в броне из железных тёрок. Лез на стены, топтал картины, порвал любимую игрушку Зейна. Протягивал злое сердце направо и налево. Я не знаю, чем Зейн его успокоил. Честно не знаю! Голова у парня слетела, как пивная пена с кружки. А сам он, безголовый, продолжал махать секачами… А что Зейн? А Зейн бегал вокруг него, и пинал по яйцам! Так что помните, девочки: к Зейну подходим разом и со всех сторон.
Оценив эффект, проявившийся в чутком безмолвии подруг, Хильда продолжила:
— Нападаем при орудийном выстреле. Наша цель – поголовное оскопление мутантов и вручение людей Настоящей Любви.
За спиной послышались аплодисменты. Сквозь восторженные хлопки продрался чей-то раздраженный голос:
— Хильда, а кто будет стрелять из пушки? Я слышала, мутант. Прости, подруга, но здесь что-то не так. Зачем оскоплять мутантов по сигналу другого мутанта?…
— Да, из пушки будет стрелять мутант, — согласилась Хильда. – Но этот мутант особенный. Аномальная физиология уравновешена пустотой ума. Из него вытряхнули начинку. Он туп, как моллюск. После боя можете забрать его себе, он мастерски ловит мух. Если надоест, опустите его в корзину для зонтов, и он заснет… Внимание!!!
Хильда вцепилась в кресло и вытянула шею, напрягая зрение. Городской свет, облучавший её глаза, выбритый лобок и половые губы, медленно померк: в провале разбитого окна показался аэростат – сморщенный и удлиненный, как использованный презерватив, падающий вертикально вверх. На его истонченном хвосте покачивалась тесная гондола, грозящая миру медным органом гаубицы. В отблесках металла маячила фигура канонира. Ветер полоскал его волосы, как грязные шторы, пейзаж морщился в глянцевых складках его мятого цилиндра. Острый профиль белел, как баранья лопатка.
Хильда присвистнула и воинственно вскинула Оскопитель. Цирюльня ответила ей дружным звоном освобождённых ножей.

12. Кларисса.
Кларисса покоряла мужчин матриархальной мощью и мягким взглядом васильковых глаз. Иеремия запрокинул голову и заглянул ей в лицо – высоко, почти под потолком Кларисса недоверчиво нахмурилась и поправила челку, прикрывавшую мощные надбровные дуги. Мановение руки всколыхнуло тяжелые груди, качнувшиеся над полоской бирюзовых трусиков. Кларисса сидела на полу, скрестив ноги, но даже в этом положении занимала практически всё пространство комнаты. Её смуглая кожа золотилась мягким пушком.
В орочей внешности чувствовался шарм, восходящий к кострам, пещерам, свирелям и ритуалам плодородия. От её розовых стоп поднимался аромат свежей земли.
— Хорошо выглядишь. – Иеремия протянул девушке пушистую астру.
— Что будем делать, человек?
— Будем есть шоколад, — Иеремия извлек из кармана мятый бумажный пакет и потряс им в воздухе.
— Ооооо, — выдохнула Кларисса и, выронив цветок, потянулась за пакетом.
— Мгновение, — Иеремия спрятал пакет за спину. – К шоколаду полагается беседа. Будем разговаривать. Поговорим о твоем приятеле, о Шарки.
— Сколько угодно! – Кларисса сгребла пакет, открыла его и благоговейно проникла внутрь.
Иеремия терпеливо выждал несколько минут, наблюдая, как девушка растворяет шоколад во рту. В молочной белизне над её головой проступали и гасли телесные пятна.
— Шарки служит в жандармерии, — начала Кларисса, — и этот факт прикрывает ему яйца. Он неуязвим. Если захочешь его достать, придётся штурмовать жандармерию. Вот и весь разговор о Шарки, человек.
Кларисса закатила глаза и гулко рыгнула.
— Вообще, я принес ещё один пакет, — обронил Иеремия.
— Да неужели? – Кларисса азартно потерла колени. – Чего мне будет стоить вторая порция?
— Я жду откровенного разговора о жандарме. Видишь ли, он присутствует в этой комнате, — Иеремия кивнул в сторону Гекко.
— Не поняла…
— В этом ящере воплощен наш общий знакомый.
— У тебя с головой еще хуже, чем у нашего общего знакомого, — заключила Кларисса.
— Возможно, — согласился Иеремия, опуская пачку шоколада в протянутую ладонь. — Но что бы там ни случилось с моей головой, факт остается фактом – лычки не спасли жандарма от смерти. Он скончался на днях. Был таинственным образом отравлен.
— Ну и дела, — огорченно ответила Кларисса. – Кто же теперь будет угощать меня шоколадом по выходным?
— Только не я, — заверил её Иеремия. – Похоже, тебе совсем не жаль приятеля.
— Похоже, я не очень-то тебе верю, — передразнила его Кларисса. – Сегодня я солью тебе кое-что о Шарки, а завтра Шарки врежет мне по пяткам. Нет уж, дружок, спасибо — я ученая.
— Хорошо, — выдохнул Иеремия и, вытащив заводной бюндель-револьвер, протянул его Клариссе. – Это тебе знакомо?
— Пистолет Шарки, — ответила девушка. – Где нашел? Шарки частенько терял оружие, когда напивался.
— Хорошо, — Иеремия недобро улыбнулся и протянул Клариссе её записку, найденную в доме Шарки. – Вот это я точно не в канаве нашёл!
— Обана! – воскликнула девушка и радостно хлопнула в ладоши. – Чужую почту читаешь? Мой тебе совет, человек: если до рассвета не покинешь город, уши покинут твою голову. Шарки не любит, когда его письма читают.
— Я подумаю над этим. А пока вот, посмотри-ка…
Иеремия извлек последнее доказательство – «Мистерии Урея» доктора Алоиза. Поднявшись на цыпочки, он распахнул книгу перед лицом Клариссы. Дымное сияние проползло в её ноздри. Девушка вскрикнула и прикрыла рот ладонями. Бирюзовые глаза потеряли глубину, округлившись, как бусины, помеченные точками зрачков.
— Закрой! – испуганно прокричала она.
Иеремия захлопнул книгу, осторожно – как змею – опустил её в ранец и вопросительно посмотрел на Клариссу.
— Всё это я получил в доме покойного Шарки, в ходе обыска. Я ищу его убийцу и прошу мне в этом помочь. Кое-какие соображения по этому поводу у меня имеются. Меня, как и Шарки незадолго до его смерти, интересуют Змееловы.
— Эта штука в книге точно колдовская, она не из нашего мира, — суеверно пролепетала Кларисса. – Шарки пугал меня этим, когда хотел быть сильным. Умоляю, не показывай её больше…
— Вернемся к Змееловам! – настойчиво потребовал Иеремия.
— Змееловы? Ах, ну конечно. – Кларисса взволнованно облизнула губы. — Шарки помешался на Мистериях Урея. Крутился здесь, вынюхивал уреан. Вообще, они сюда частенько заглядывают…
— Вкладывают в городскую культуру, — едко заметил Иеремия.
— Нет, они поклоняются Зейну. Они твердят что-то о двухголовой змее, которая, дескать, живет у него в позвоночнике и управляет мужской и женской половинами его ума. В тебе и во мне живут обычные змеи, а в Зейне особая, двухголовая. Именно поэтому он не пойми какой: толи мужчина, толи женщина.
— Интересно, — заметил Иеремия.
— Ещё как! Уреане пыль сдувают с нашего хозяина. Один мой знакомый говорил, что им приказано следить за тем, когда, как и где Зейн испустит дух. Типа, чтобы его двухголового Урея не прозевать.
— Твой знакомый?
— Клиент. Змеелов.
— Так, так, — Иеремия заинтересованно подался вперед.
— Что «так, так»? – Кларисса выпрямилась и строго посмотрела на собеседника. – Тебе кто нужен: Шарки или Змееловы?
— Змееловы. Ход моего расследования движется от них к убийце жандарма. Расскажи мне о твоем клиенте, о Змеелове. Мне нужно встретиться с этим человеком. Шарки тоже этого хотел, не так ли?
— Выходит, уреане прикончили моего приятеля, — Кларисса недоверчиво усмехнулась и, перейдя на равнодушие, добавила: — Это уж слишком. Ну да ладно. У тебя есть добавка?
— Конечно, — Иеремия вытащил последнюю плитку шоколада и протянул её Клариссе.
После нескольких минут довольного урчания Кларисса отвела от лица перепачканные шоколадом пальцы и начала:
— Змеелов заглядывает ко мне по своим колдовским делам. То, что он делает, остальным мужчинам не понять. Он никогда не кончает.
— То есть?…
— То и есть. В самый ответственный момент вскакивает, расплачивается и валит в свои трущобы. При этом бубнит что-то о том, как возбужденные предки кричат в его горбу. Он здесь силу накапливает.
— Чудак…
— Не скажи! Он меня как-то решил повеселить: менял лица, как перчатки, отращивал гриву и рога, бегал на корточках. Я чуть не обсикалась. От страха, конечно: он не притворялся.
— Интересно. Когда он зайдет снова?
— Я не знаю. Всё, что я хотела сообщить Шарки, касалось какого-то собрания уреан. Что-то типа мессы.
— Когда и где?!
— На следующей неделе, в понедельник. На заходе солнца. В квартале банкротов есть часовня, где отпевают дуэлянтов. Там недавно бойня была: родня покойников вздумала поквитаться – каждая партия за своего мертвеца, разумеется. Всё чинно начиналось: ребята плакали и молились. А потом достали стволы и задрочили их до кровавых дыр. Короче, тебе туда, это единственная часовня в квартале банкротов и найдешь ты её без труда. В твоей книжке спрятана вещь, которая может послужить пропуском в общество уреан. По крайней мере, Шарки так думал. Обязательно возьми её с собой, если хочешь встречи…
Кларисса не договорила: оконный витраж вспучился и с нутряным ревом распался на части. Иеремия съежился под ливнем обжигающих стеклянных игл. Кларисса, онемевшая от шока, щурилась сквозь вьюгу сверкающих осколков.
На полу, во вспышках стеклянного снега вращалось пушечное ядро. Иеремия машинально остановил его ногой.
— Уходи, — мрачно проговорила Кларисса. – Это налёт, можешь попасть под раздачу.
На её лицо наброшена трепещущая вуаль кровоподтёков.
Свет за её спиной комкается, как скисшее молоко.

13. Налёт.
Кашель пушечного выстрела разносится по кварталу, отражаясь от его пористых стен: эхо плывет между ними, как ватный шар, поглощающий шелест ветра на крыльях Фламинго.
Банда выпадает из окна цирюльни и плывет в воздухе, опираясь на крылья из бумаги и тростника. В атмосфере квартала кружится ворох планеров – яркий, как стая бойцовых рыб.
Во голове построения летит Хильда Фламинго; Оскопитель блестит в её стиснутых зубах.
На её воздушном пути растет янтарный квадрат входа в заведение Зейна. Хозяин залег у порога и, прильнув к прицелу, ведет ствол к сердцу Фламинго. Опережая пулю, Хильда ныряет в туман, окружающий бордель. Над её головой проносятся раскаленные свинцовые сопли и хлопок выстрела; по сторонам проплывают призраки, преисполненные звезд, шепота и лунной бледности. Полет Фламинго сопровождают десятки указующих жестов. Речные девы переглядываются и молча смотрят вслед удаляющемуся планеру…
Крутой вираж: Хильда изворачивается и скользит вверх, в холодной атмосфере стен, покрывающей кожу мурашками.
Перед глазами Фламинго мелькнуло спаривание машин. Это знамение: девушка резко, как атлет, прыгающий в длину, выбрасывает ноги вперед. Бечевка, привязанная к большим пальцам ног, натягивается и стряхивает с крыльев связки зажигательных бомб. Бутылки с горючей смесью рассыпаются, как чёрные споры.
Полет становится легче. Хильда взмывает вверх, как бабочка. Всплески взрывов подсвечивают её хвостовые стабилизаторы. Кончики крыльев вспыхивают и выстреливают струйки дыма.
Заведение Зейна скрывается внизу. Перед Фламинго растет белесая туша аэростата. В тесной гондоле мечется бесноватый канонир. Размахивая грязными космами, он то и дело усаживается на пушку, лаская её медный дымящийся ствол. Обогнав аэростат, Хильда изгибается и описывает мертвую петлю. Это сложно, как обратное сальто с этажеркой на плечах. Завершив маневр, девушка спускается в свистящем пике. Тлеющие кончики крыльев расчерчивают воздух дымными дорожками.
Бордель приближается, стремительно увеличиваясь в размерах. Мраморные стены обезображены огненной оспой, выбитые окна курятся серным дымом, фрикции механических любовников замерли в фазе, означающей разлуку.
Бомбардировка снесла с борделя внешний лоск, и вынудила Зейна отступить вглубь здания, – у его входа шипели горючие лужи.
Хильда вышла из пике и торжественно, широкими кругами спустилась к озаренному кострами входу в берлогу Зейна. Остальные Фламинго влетали в здание, как осы в улей – без страха и не останавливаясь. Из мраморных глубин вырвался кашель выстрелов.
Хильда, планируя, пронеслась над порогом и, выкручивая стабилизаторы, опустила ноги на пол. Инерция вынудила её перейти на бег и на бегу же осматриваться.
Мраморный холл звенел от рикошетящих пуль, выбивающих из стен фейерверки искр. Вход в правый тоннель, ведущий на верхние этажи, перегорожен устройством, напоминающим клавесин. Это гибрид музыкального инструмента и танка: над благородным деревом курятся и вспыхивают десятки мушкетных стволов! Зейн хохочет, сверкая глазом на татуированной стороне лица, и бьет по клавишам, извергая аккорды огня.
На глазах у Хильды одна из подруг получила ранение в живот; её тело, подброшенное вверх, было взбито в пышную пену подоспевшим свинцовым роем. В воздухе повисла лохматая клякса, таявшая во всполохах искр.
Девушки прижались к основаниям мраморных колонн, спасаясь от ураганного огня. Хильда, прикрывая голову, бросилась к ближайшему укрытию. За колонной собралось несколько Фламинго. Одна из девушек, опустившись на колено, целилась в Зейна из крошечного пистолета, стиснутого в вытянутых руках. Выстрел не получался: приступы вражеского огня загоняли в укрытие раньше, чем ей удавалось взять прицел.
Колонна обрамлена всполохами искр. Хильда с хриплым визгом вскидывает ноги, когда отрикошетившая пуля жалит её в ягодицу.
— Дай сюда пистолет! – раздраженно кричит она, морщась от боли.
Подруга послушно протягивает оружие и, подчиняясь повелительному жесту, дует на ушибленную ягодицу. Хильда прилаживается к пистолету: взвешивает его на ладони, гладит рукоять, перебрасывает из одной руки в другую… Это изящное, почти лепное оружие – два ствола, спаренные в вертикальной плоскости, наборная, отсвечивающая перламутром рукоять, прицельная рамка в форме расставленных коленей и мушка – голова фавна, разложившего острый язык по всей протяженности ствола.
— Ты неправильно целишься, — процеживает Хильда, вскидывая пистолет на уровень глаз. Лицо похотливого фавна ныряет меж коленей прицельной рамки. – Надо делать вот так…
С этими словами она усаживается на корточки, опускает пистолет к промежности, закрывает глаза и бочком, по-крабьи выползает на линию огня.

14. Второе зрение Хильды Ф.
…Холл преобразился: его стены изогнулись, слившись с полом и потолком по окружности, перспектива вытянулась в узкое пространство тоннеля – мощного и животного, как трахея; колонны расступились и белели, словно сухие ребра справа и слева. Текстура тоннеля оплывает, надвигаясь на Хильду, да и сама она чувствует, как гравитация тянет её назад. Небо скрывается где-то впереди, а земля – за спиной.
Облегающие стены рдеют материками термальных пятен, ярких и мясистых, словно вишнёвая мякоть. В воздухе трепещут гамаки клейких нитей и радужные мембраны – наподобие тех, из которых выдуваются мыльные пузыри.
Подруги растут из стен, как дрожащие столбы сочной клетчатки – кружевные полнокровные гусеницы. Их сокращающиеся тела липнут к термальным пятнам; в этой тяге чувствуется та же физическая неизбежность, с которой капли воды сползают по оконному стеклу.
Временами, — легкие, как пульс бабочки, — по стенам проносятся тени: остроухие женщины и жестяные птицы парят, сливаясь в актах воздушной любви.
…Далеко впереди, в сгущающихся тенях, изливается ртуть. Двигаясь в аномальном пространстве, поток раскручивается, как часовая пружина. Строй расширяющихся колец падает на Хильду… Мгновение, и они, раскручиваясь как рукава циклона, накрывают Фламинго с головой.
Хильда парит во вьюге ртутных капель, несущихся вперед на длинных хвостовых плавниках.
В каждой капле отражаются буквы, — анаграммы, скрывающие имена тех, кому эти капли предназначаются. Капли рвутся вперед под ритмичные удары выстрелов. Хильда понимает, что ей вот-вот придется прочесть собственное имя и расстаться с ним навсегда. За мгновение до этого она спускает курки, — выстрел обжигает её лобок и падает в цель как гиря.

…Пуля чиркнула по черепу Зейна, выкроив лоскут белокурого скальпа. Зейн чувствует себя униженным: выстрел обезобразил женскую часть его головы. Обливаясь слезами, он с ревом и проклятьями скрывается в лабиринтах своего дома. Канонада прекращается.
Фламинго, отряхиваясь и разминая ноги, выбираются из укрытий. Девушки потрясенно останавливаются перед огненным клавесином.
Безмолвное орудие щетинится ружейными стволами. Хильда карабкается по ним, и, забравшись наверх, кричит, как над поверженным чудовищем.
…Над её плечом поднимается астральная граната. Указательные пальцы Фламинго сопровождают её движение к зениту. В кувыркающемся сосуде плещется нефть и разрозненные черты, из которых с равным успехом рождаются лица людей и грудные сегменты членистоногих. Эйдолон ревёт, перекашивая рот, в глубине которого возятся глянцевые жуки.
— Попробуйте-ка вот это!
Голос Зейна капризен и резок; он расстался с последним козырем и, распахнув дорожный чемодан, набитый лепестками фиалок, начал собираться в бега. В ворох лепестков упали неоновые сабо и пляжное полотенце, а за ними – бронзовый кастет.

15. Астральный взрыв.
Иеремия старается не упасть на колени: Кларисса прячется за ним, опираясь на его плечи.
— Убеди меня в том, что я сплю, человек, — пролепетала она.
— Для этого я должен бодрствовать, а это никак не вяжется с тем, что видят мои глаза.
Шарки вьется в ногах, как встревоженная змея.
Сияющие стены заливала нефть, её масляные дорожки прожигали полотно белого цвета. Стекло дрожало под ударами ног разбегающихся обитателей лабиринта. Зрелище выкручивало нутро своей противоестественностью, — нефть текла с пола на потолок, её густые капли ползли вверх словно чёрные слизни.
— Впервые на моих глазах законы тяготения игнорируются столь откровенно, — заметил Иеремия, унимая дрожь в коленях.
— Блаженный Король, они забираются на потолок! – взгляд Иеремии последовал за указательным пальцем девушки.
Потоки нефти хлынули на потолок, собираясь в лужу, преисполненную страшных знамений. На её масляной глади двигались рельефы рёбер и хребтов, извивающихся как хлысты; радужные пленки натягивались над провалами глазниц и пастей. Видения множились от прибывавшей нефти; вскоре её стало слишком много, и бестиарий свесился с потолка, раскачиваясь внутри тугой черной капли.
— У тебя был пистолет, — вспомнила Кларисса.
— Где выход? – недоумевал Иеремия, осматривая стены, залитые нефтью.
Шарки поднялся на задние лапы и угрожающе зашипел, щелкая хвостом…
Капля вздулась, как плодовый пузырь, на её орбитах мелькали острые позвонки и хищные черепные крышки.
Иеремия нерешительно взялся за пистолет, переводя взгляд с него на пузырь и обратно. Пузырь лопнул, когда он смотрел прямо на него. Лицо Иеремии покрылось пятнами нефтяных брызг.
Разорванный пузырь трепетал, как грязная простыня, в которую попала летучая мышь. Во влажной прорехе мелькали острые коготки. Иеремия с отвращением понял, что на его лицо вываливается сколопендра – сегментированное брюхо, расчерченное рядами конечностей, принадлежало этой твари.
Человек вскинул пистолет и дернул спусковой крючок. Механизмы пистолета насмешливо щелкнули и погрузились в молчание.
— Курок, – напомнила Кларисса. – Живее!
Иеремия согнулся в три погибели, стараясь взвести тугой курок. Над его загривком щелкнули ряды когтей – сколопендра сомкнула конечности и увеличилась в размерах. За решеткой сложенных когтей вздувались пузыри, похожие на рисунки из анатомического атласа. Когти сколопендры преобразилось в грудную клетку – ребра, прикрывавшие нефтяное сердце, легкие и бронхи цвета кислотной радуги.
Иеремия зажал пистолет коленями и, взявшись за курок обеими руками, взвел его до звонкого щелчка. Ему последовал влажный шлепок: на пол выпал зародыш – освежеванная нефтяная туша, обрастающая масляной плотью.
Иеремия не знает куда стрелять – перед ним беспорядочное, нервное движение членов, потоки прорастающих вен разбегаются во все концы. Кларисса визжит и отбегает в сторону: там, где она только что стояла, блестит рука, дрожащая под напором ветвящихся лучевых костей. Рядом с ней оказывается вторая. Их совместный рывок поднимает нефтяное тело.
Нефть, натянутая на череп, сияет, как зеркало. Пузыри, вскипающие на нём, густы, словно волосяной покров. Иеремия запомнил нефтяное лицо надолго. Вместо рта – рваный разрыв, в котором висят вязкие нити. Глаза как горючие лужи. Нос ещё не сформировался, — на его месте зияет дыра, в которой видна гортань и глубокая глотка, наползающая, словно удав, на чью-то руку. Иеремия заворожено наблюдает за тем, как плоть погружается в нефтяной пищевод. Это как акт дефекации, воспроизведенный в обратном порядке: кожа, поры и волоски плавно втягиваются масляной трубой.
То, что это не чья-то, а его собственная рука, Иеремия понял поздно; тварь проглотила её по локоть и ползла к плечу. Положение осложнялось тем, что в нефтяной утробе оказался револьвер. Урод глотал вооруженную руку!
На нефтяном черепе появился нос: он вырос на затылке, поднялся на макушку и, развернувшись ноздрями вперед, съехал на лицо. Встав на положенное место, нос загородил вид на руку, пропадающую в глотке. Иеремия вздрогнул и непроизвольно дернул спусковой крючок.
В нефтяной утробе грохнул выстрел, его отдача вышвырнула руку с дымящимися стволами. Иеремия подлетел вверх, как на реактивной тяге.
— Ты прикончил его! – радостно сообщила Кларисса. – Смотри: урода разорвало на половины…
Иеремия обнаружил себя лежащим в углу. В подмятой руке всё ещё дымился револьвер. Похоже, огонь был залповым, – все стволы пистолета были опустошены. Выстрел разорвал нефтяного кадавра на части: нижняя покачивалась на пятках и выворачивала колени, едва удерживая равновесие, а верхняя, отталкиваясь от пола руками, скакала прямо на Иеремию!
— Блаженный Король, спаси меня! – воскликнул Иеремия и, подобрав ранец, выпрыгнул в окно.
Шарки, цокая когтями, последовал за ним.

16. Герой на поруках.
Заведение Зейна уверенно занимается огнем; его широкий вход ярок и горяч, словно камин. Туман выкрашен в оттенки красного, смешанного с гарью. Иеремия бежит сквозь него, как мышь от ударов колокола.
Впереди темнеет контур паромобиля. Раскачиваясь, он растет на глазах. Иеремия старается не обращать внимания на аэростат, снижающийся неподалеку от его машины. Тощий мешок, испускающий гелий, неторопливо опускался в пропасть. Над краем тесной гондолы темнеет недобрый глаз, увеличенный оптикой прицела. Над прицелом блестит мятый цилиндр.
Канонир Хильды Фламинго рассматривает Иеремию сквозь сложную последовательность линз, установленных на стволе мушкета. Это хорошее оружие: носороги кувыркаются, едва услышав его голос. Приклад напоминает упор костыля, обмотанный ватным одеялом, – судя по количеству пороха в стволе, только такое устройство приклада спасет плечо при выстреле.
…Выстрел опрокидывает Иеремию на спину. Справившись по очереди со зрением и слухом, он чувствует разбегающиеся звуковые волны и путь пули, обозначенный чистым каналом в ватной массе пара и гари. Иеремия не может вздохнуть: воздух попросту не держится в легких – выбегает из входного пулевого отверстия вместе с кровавыми пузырями. Шарки переползает через его голову и, протащив хвост по лицу, скрывается в кабине паромобиля. Интересно, каково выходное пулевое отверстие? При соприкосновении с целью путь пули искривляется, раскручивается, как часовая пружина. Именно поэтому выходные отверстия напоминают котлованы. Иеремия с раздражением замечает, что вымок до нитки в собственной крови.
Он понимает, что жестяной птице требуется новая конфигурация – такая, которая соответствовала бы лежачему образу жизни в течение последних отведенных ему минут. В конце-концов, он ещё может двигать головой! Взгляд направо: из борделя бегут голые женщины в масках Фламинго. Очень интересно.
Взгляд налево: над улицей в фонтанах битого стекла зависает нефтяной урод. Тело заканчивается там, где начинаются ноги, – на их месте чернеет тягучая бахрома. Влажный шлепок: кадавр падает на мостовую и, отталкиваясь одной рукой, скачет за Фламинго. Во второй руке раскачивается трофей: схваченная за волосы печальная голова Зейна. Одна из Фламинго прыгает навстречу аэростату, из которого стреляли в Иеремию, цепляется за оплетку шара и ползет к его верхнему полюсу. Нефтяной урод прыгает за ней, но промахивается и падает в пропасть.
Свет покидает Иеремию.

Перед тем, как уснуть, он видит, словно в театре теней: к нему приближается темный силуэт – стройная остроухая женщина. Забравшись к нему на грудь, она урчит по-кошачьи и выдавливает из него остатки крови, а затем, подобрав его, словно пустой мешок, садится в паромобиль и уезжает прочь.

Гремлин
Июль-август, 2006 г.

*Семиология – наука, рассматривающая предметы человеческой деятельности как знаковые системы. Изначально знаковыми полагались только лингвистические системы (например, тексты). Сегодня считается, что символьное содержание имеют практически все результаты человеческой деятельности. Жилой дом может рассказать не меньше, чем книга. Весьма и весьма содержательны рекламные ролики, – они попросту переполнены символами и скрытыми посланиями. Автору этих строк интересны символы Рая, содержащиеся в современной рекламе.
*393 – «оборотень» чисел, символизирующий превращение двух троек в шестерку и девятку, а также распад последних в исходное состояние. Это число содержит тот же принцип, что и личность Иеремии: простая сумма троек дает шестерку, а их произведение – нечто похожее на шестерку, но большее по значению.
*Пульсары – звезды, испускающие излучение с ритмичной частотой.
*Реакция полимеразы – химическая реакция, «сборка» органических молекул с использованием генетического кода.
*Штуцер – крупнокалиберное (иногда до 20мм) нарезное короткоствольное ружье.
*Помповое ружье – гладкоствольное ружье с затвором, расположенным под стволом. Заряжание и экстракция стреляных гильз осуществляется за счет возвратно-поступательного движения затвора вдоль ствола.