ФАБРИКА
Максим Гореев, высокооплачиваемый банковский служащий, примерный семьянин: аховая супруга и премилая троица карапузов-полеток, старшему из которых идет пятый, Максим Гореев, осанистый, небесноглазый мужчина (хотя вздох-мечта и не любой девицы на выданье, но определенно \»душка\»), компанейский и преданный товарищ, – Максим Гореев долго выжидал, когда улица затихнет. Наконец суета окружающего улеглась. Он нерешительно вытянул из рукава куртки резиновую дубинку, огляделся: асфальт поблескивает в неверном свете фонарей матовым, сентябрьское небо затянуто, мир словно затаился. Пора. Подойдя из-за угла тэт-а-тэт к витрине, молодой еще человек несильно ударил по стеклу. Последнее задрожало, но не поддалось. Он ударил уже наотмашь – и, удивительное дело, с тем же результатом. Лишь с третьего удара стеклянный глаз крякнул и заструился капиллярами трещинок, которые росли, переплетались с фантастической скоростью, становились венами. Максим ударил в последний раз. Витрина издала страшный звук и большей частью осыпалась на асфальт и внутрь. Замигала лампочка сигнализации.
Смахнув куски стекла, пережившие штурм, отбросив в сторону преграждающий путь плакат \»Только у нас!.. Самые низкие цены!..\» – Максим Гореев ринулся в магазин. Внутри был дремучий лес, но Максим и с закрытыми уже глазами мог определить, где товар.
Он крушил дубинкой длиннющие стеллажи с атрибутами мещанского счастья, свободной рукой выметая их на пол и затаптывая ногами. Они хрустели, трещали, стонали.
Прошло сколько-то времени, послышались звуки подъезжающего правопорядка. Максим выскочил вон, тем же путем, что и проник, побежал по улице, по дворам, мимо домов, мостов, помоек. Шарахались встречные тени прохожих, тополей, фонари, в уши било шумное дыхание, кричали. Максим на ходу отбросил дубинку в кусты, стащил кожаную куртку, избавился и от нее. Через сколько-то кварталов, минут, жизней, в глубоком дворе он остановился. Пришел в себя. Перебинтовал как мог и чем пришлось порезанную о стеллажи руку. Побрел в гостиницу.
Следующим вечером, закончив связанные с командировкой дела и купив билет домой, он долго сидел на скамейке. До этого заходил в нужный магазин, где за последние полгода бывал многократно. Как и раньше, покрутился в серой толпе, с неиссякаемым интересом, а то и изумлением разглядывающей однообразные ряды товара, приобретающей его, посмотрел с мнимым равнодушием на сам товар и вокруг, ушел. За пятнадцать минут до отправления поезда Максим камнем разбил витрину и случившимся во чреве помещения стулом начал громить стеллажи. Когда появившийся охранник перекрикивая сигнализацию и погром прокричал \»лечь в пол и не двигаться!\», Максим продолжал свое дело, не обращая внимания на опасность. Охранник выстрелил ему в ногу, однако промахнулся. Максим, точно придя в рассудок, бросил куда-то наудачу стулом и побежал. Он опоздал на поезд.
Через три месяца его взяли с поличным. Шумихи дело не вызвало, вида эпатажа не приобрело, суд (а проходил он в маленьком городке, где обитал Максим Гореев) прошел тихо. Максим отказался от адвоката, государственный защитник был вял. В зале, среди двадцати голов (добрая половина — студенты-юристы, набирающиеся ума-разума), чернела и голова аховой спутницы Максима Гореева. Супруга хоть и не рвала на себе волосы, но ее слезы были искренни.
Максима обвинили в пяти разбойных нападениях. Допрашивали свидетелей, сослуживцев, зачитывали заключение медицинской комиссии, и проч., и проч. Подследственный смотрел окрест с видимым равнодушием своих небесных глаз. На всем протяжении процесса молчал, и лишь на вопрос зачем?! – ответил:
– Я против обезличивания.
Ему дали сколько-то лет условно, присудили выплатить какие-то, впрочем, баснословные, штрафы, компенсации. Максим слушал с равнодушием.
Супруга бросилась ему на шею по окончанию заседания, рыдала, спрашивала.
– Пойдем домой, – сказал Максим. – Как наши пупсы?
Но путь домой был не столь близок – они добирались маршруткой, троллейбусом, другим. Транспорт вез их проторенной дорогой, Максим молчал, устало глядя на тусклый мир, проплывающий за стеклами, супруга, больше по инерции, всхлипывала.
А пассажиры тем временем бороздили сотовые просторы. Двое-трое из сотни, может, и обсуждали существенное, касающееся важных дел либо вариантов будущего, собственно же толпа мусолила пошлое либо пустое, с улыбками довольства техническим прогрессом на физиономиях. Толпа была счастлива. И уж конечно, на всех аппаратах убогой полифонией пиликал новый хит группы «Фабрика».
