Эхо Катастрофы
Ева.
(Из книги, «Когда живые завидовали мертвым»)
«… И живые будут завидовать мертвым…»
(Из Танаха)
Решением Генеральной асамблеи ООН будет отмечаться День Холокоста . 25 апереля прозвучит сирена и во всем Израиле наступит минута молчания в память о жертвах Ка-
тастрофы европейского еврейства.
Обычно журналисты начинают свой рассказ словами « На журналистских дорогах встре-
тился мне мой герой…» Или что-то в этом роде. Мне моя героиня не встретилась на журна
листских дорогах. Я искал ее. Искал с тех пор, когда задумал книгу о Катастрофе, в кото-
рой хотел показать не только ужас и безисходность Холокоста, но и героизм народа, кото-
рый выжил… Ибо в то время выжить-это был высший героизм. Так появились главы книги
«Ева» , «Давид» , «Моисей», «Авраам». Я не придумал своим героям библейские имена.
Так звали их. Ибо нет вымысла в моем повествовании- ни в именах героев, ни в местах, где происходили события, ни в самих событиях.
По тому оживлению, которое началось, когда эта седая, с удивительно молоды-
ми глазами женщина вошла в аудиторию, где должна была состояться моя очередная лек-
ция , было видно: ее здесь знают и любят. А после нескольких встреч стало понятно:
не самая молодая по возрасту в доме, где живут пенсионеры, Ева Грос –Айзенберг- запе-
вала и зачинщик все дел.
Уже после лекции, когда Ева вышла, меня окружили слушатели, и посыпалось:
-А вы знаете через что она прошла….
— Если бы не Ева….
— Глядя на нее хочется жить…
Я понял, я почувствовал : вот она, моя героиня. И если я о ней ненапишу, то зачем мне писать вообще.
И вот мы сидим друг против друга, уже давно закончились занятия, слушатели разошлись по комнатам отдыхать, в окно доносятся обрывки неспешных пенсионерских разговоров на русском, румынском, иврите, идише, с соседнего балкона на одной ноте
звучит пронзительный призыв «Эти..и.и! Эти-и-и-и!», а я слушаю Евину жизнь.
Уже поздно. Служитель несколько раз намекнул , что и ему пора отдыхать, кондиционер отключен, а я пишу, пишу , пишу, обливаясь потом- за окном плюс тридцать! Пишу, боясь пропустить хоть слово, пишу о судьбе, о каких рассказывал в своих очерках там, на Украине, и такую непохожую на все то, о чем упоминал раньше.
-Прошу простить за банальный вопрос, но кажите , Ева , что помогло Вам выжить?
— Завещание отца, я думаю. До недавнего времени считалось, что в Транснистрии, этом не-
лепом образовании, которое создал Антонеску, евреям, оказавшимся под румынами, было
легче… Но только тот, кто прошел этот ад, понимает,, насколько быстрая смерть от пули
легче, потому что она — избавление. А мы умирали медленно, мучительно, умирали от
издевательств, унижений, голода и непосильного труда…
Однажды ушли мы с отцом в село, чтобы выпросить хоть какую- ни будь еду для умрающей мамы. На обратном пути наткнулись на румынских солдат . Отец прижал меня к себе и шепнул на идише: «Беги дитя мое! Ты должна выжить и добраться «туда», чтобы обо все6 рассказать» Я прыгнула в кусты до того, как раздались выстрелы. Больше мы па-
пу не видели.
Выполнить это завещание- вот что стало смыслом моей жизни. И в бесконечных скитани-
ях по гетто и лагерям (на моем счету их было семь), и потом уже после войны, когда при-
ходилось без конца отвечать на дикий вопрос следователей: «Как вы остались живы?»,
память об отце, его проощальные слова давали мне силы жить.
А еще помогла мне моя незабвенная старшая сестра Лиза. Изнасилованная на глазах у матери грязным румынским солдатом, искалеченная, прошедшая через немыслимые издевательства и унижения, она в минуты опасности прикрывала меня собой, и, несмотря ни на что , спасла от смерти.
Из письма Евы другу семьи, писателю Александру Сергеевичу Скочинскому в США.
« …Как обычно читаю и пишу ночью. Для меня мой город – самый лучший в мире. Несмо-
тря на позднее время, он светится тысячью огней, такое светлое чувство рождается в моей душе: наконец-то я дома! Мне спокойно от того, что наши солдаты даже на побывку приезжают с оружием. Верю: они смогут защитить нас. Я здесь, я выполнила наказ моего
отца! И то, что я здесь- это воплощение его мечты, его веры в наш народ. Я верю- наша страна будет существовать вечно!»
— Обычно у каждого ребенка есть мечта. О чем мечтали вы до этой страшной войны?»
— Мечтала о театре. Как многие девочки, наверное. Но немыслимая жизнь в гетто и лаге-
рях, постоянно, каждое мгновение – на волосок от смерти, и так долгие, долгие годы бес-
прерывного кошмара, перед которым шекспировские страсти- детский лепет! Кто через
это прошел- поймет. Нас шесть девушек ежедневно выводили на работу. Офицер- садист
выстраивал всех в одну шеренгу на вытянутую руку одна от другой, становился сзади и делал один выстрел из пистолета. Стоишь, и не знаешь: то ли пуля убьет соседку, то ли вопьется тебе в затылок… Устраивались акции, когда отлавливали девушек, больных, сла-
бых. Девушек насиловали, слабых расстреливали…
Однажды, под Тульчином это было, старый рэбэ вымазал мне лицо сажей и сказал:
-Так и ходи, дитя.
Я была юной. А молодость и красота представляли опасность для жизни…
Нет, в синагогу не хожу – в памяти до сих пор картина расстрела верующих. Они стояли на краю ямы в талесах и молились. А солдаты стреляли им в затылок. Так с незавершен-
ной молитвой на устах они и падали замертво.
— Но ведь были же среди местного населения такие, что помогали евреям.
— Были, конечно. Нам, например, помогли бывшие папины студенты. Предупредили об ак-
ции, дали одежду и еду, посадили в телегу, которой правил румынский солдат. Но наряду
с этим были равнодушие и ненависть.
-Но все же вы встретились с театром.
— Помог Его Величество Случай. Нас в сорок четвертом освободили Советские войска под Могилев-Подольским. Сидим мы с Лизой, грязные, завшивленные, в лохмотьях, голо-
дные… и поем. Прошли все круги ада, но ведь живые! Что пели тогда? Разве сейчас уже вспомнишь? На идиш, молдавском, украинском…Что в голову приходило. А мимо прохо-
дил советский офицер. Услыхал, как мы поем, и отправил нас в воинскую часть на собесе-
дование. До сих пор помню его фамилию: Фельдман. Он был из польских евреев, всю его
семью немцы сожгли в газовой камере. Тогда в советском тылу такая информация не очень распространялась
Выдали нам обмундирование, поставили на довольствие …и зачислили в ансамбль! А даль
ше вместе с советскими войсками: Румыния, Чехословакия, Австрия, Германия… Каждый
городок помню, каждый концерт был событием. Пели на языках тех солдат, для которых
выступали между боями.
— И на идиш?
-И на идиш , конечно.
— Фамилия ваша Гросс. А вторая часть –Айзенберг… Это – по мужу?
С будущим мужем мы познакомились в Австрии. Он был начальником ансамбля ВВС ок-
купационных войск. В Австрии была сиграна первая полковая свадьба. В Австрии стала студенткой венской консерватории. Жаль, проучилась только два года. У жизни свои законы!
Но пела много! И танцевала! Время и молодость помогают зарубцеваться душевным ра-
нам. Излечить их , правда, не могут. Разве можно излечить боль от потери близких?
Из письма Евы Гросс Александру Сергеевичу.
« Все перевернулось. Чудом выжила. Потом долгие годы войны, мелькание городов и стран, радость творчества, успех, цветы… Одним словом, молодость.
… Мне много лет снится один и тот же сон- будто проваливаюсь я в черную бездонную
яму,что-то густое и липкое заполняет рот, нос, уши, хочу кричать, но звуки не могут пробиться на поверхность, крик переполняет меня, еще мгновение –и я задохнусь, я уже
задыхаюсь, но никто не приходит на помощь.
Конечно, ничто не проходит без последствий. Вы знаете, я и сейчас небольшого роста, а
когда нас выгоняли на добычу торфа, от голода и непосильного труда была совсем как ребенок. Но необходимо было держаться, выполнять норму- обессилевших расстреливали.
Несколько раз с головой проваливалась в болото, вытаскивали за волосы. С тех пор все тону и тону я в том проклятом торфяннике. Просыпаюсь и лежу с открытыми глазами, пытаясь унять сердцебиение. И уснуть боюсь: вдруг однажды провалюсь в эту бездонную яму и некому будет меня вытащить.
— Вы не пробовали обратиться к психиатру?
— К кому только не обращалась! В незащищенной детской психике эти нечеловеческие испытания оставили такую глубокую травму, что ее последствия исчезнут только вместе со мной.
Из письма Евы Гросс другу семьи писателю Александру Скочинскому.
«… Мне очень захотелось написать именно вам о моем душевном состоянии. Не для публикации, как Вы это делали в Ваших книгах, а для того, чтобы выговориться.
Рождение детей, закрытие моего театра, пустота… куда повернуть, где найти покой кровоточащей душе?
Учеба, ночи без сна, а когда ненадолго засыпаю, проваливаюсь в глубокую яму, рядом то ли немцы, то ли еще кто-то. Боль , депрессия, не репетирую, не танцую…»
— Скажите, Ева…
Но она не слышит меня. Она сейчас далеко. Она там, в одном из гетто. Может, в молдавс-
ком городе Сокиряны, может, на Украине. Да и какое значение имеет география лагерей физического и морального уничтожения, через которые прошла эта хрупкая женщина?
Разве не одинаково страшными были все они?
— В центре лагеря была выкопана огромная яма, куда по нужде ходили все- и мужчины, и женщины, и дети. За ограждением собирались подростки, наблюдали за этим, смеялись,
показывали пальцами. У нас же выхода не было, мы должны были быть постоянно на виду. Тех, кто покидал лагерь, карали смертью. Вся наша интимная жизнь, даже естественные отправления были под контролем. Как –то ночью моя сестра выбралась за колючую проволоку и отправилась на поиск еды. Кто-то донес. И наутро пришли за мной. Комендант схватил меня за волосы, пригнул голову к коленям и начал хлестать плеткой, в ремни которой были вплетены металлические полосы. За то, что не донесла об уходе сестры. Видите шрам над губой- от боли прокусила ее- мои крики были слышны в самых отдаленных уголках лагеря. Никто не верил , что выживу – плетка рассекала кожу и вырывала куски мяса.
-Вот слушаю , Ева, и думаю: какая же сила вела вас сквозь эти немыслимые испытания?
— Я и сама над этим не раз задумывалась. В начале 1945 года мы продвигались в составе
Второго Украинского фронта через Венгрию. Как-то вызвал нас с Лизой замполит, мы об-
суждали программу концерт, и он вдруг сказал, что неподалеку находится разрушенная синагога, не хотим ли мы ее осмотреть.
Это было ужасное зрелище. Разбитые фрески, обгорелые остатки священных книг, зага-
женные свитки… В углу мы заметили маленькую тору, очистили ее от грязи и забрали с собой. Она прошла с нами по фронтовым дорогам до 1946 года. А потом посылкой отпра-
вили реликвия в синагогу Черновцов. Думаю, она там находится и сегодня. Мне кажется, что и в Израиль мы добрались благодаря ей.
— Мечта вашего отца и ваша об Израиле осуществилась через тридцать лет. А о театре мечта маленькой девочки Евы тоже осуществилась?
— Ой, ненадолго! Счастье продолжалось всего несколько месяцев. Весной 1948 года по воз
вращении из Армии я танцевала в кардебалете Черновицкого еврейского театра. А сентяб-
ре 1948 года театр закрыли. Была еще одна попытка- когда открылся филиал Киевского театрального института. Один актер, из Вижницы, кажется, увидев меня, воскликнул:
« Я щось не поняв! И жиды тут?» На этом моя учеба закончилась.
Уже потом, в «Бен –Гурионе», когда мы сошли с трапа самолета, чиновник, беседовавший с нами, узнав о нашей с мужем профессии, сердобольно воскликнул:
— Ой, ва-вой! Что же вы будете здесь делать?
— Петь и танцевать!- смело и самонадеянно ответила я
Разве он мог предпалагать, что муж мой, еще не слова не знавший на иврите, будет ста-
вить танцы в ансамбле «Анахну кан» ( «Мы здесь!»), с которым мы с триумфом будем выступать в большинстве стран Европы, в Канаде, в Южной Африке… И что в 1991 году
в московском концертном зале «Россия» публика вместе с артистами ансамбля целых три часа будет петь и плясать на сцене и в зале!
— Ева, вы считаете, что ваша жизнь состоялась?
— Недавно ездила по приглашению в «Яд Вашем.» А потом долго бродила по Иерусалиму.
Я не впервые в этом великом городе. Но с первого посещения у меня впечатление, что я здесь родилась, что я жила здесь всегда. Здесь живут мои дети и внуки. Здесь живет мой Народ. И этот город у меня ни кто не отнимет!
В небольшом зале хостеля в городе Кирьят Моцкин праздновали Пурим. Его вели мы вдвоем- я и мой коллега, композитор Ефим Ракита. Я рассказывал об Эстэр, Амане,
царе Ахашвероше, Мордехае. Было еще далеко до сотояния, когда… «…нужно напиться так , чтобы не отличить Амана от Мордехая», как этого требует традиция, да и возраст большинства присутствующих уже не позволял этого сделать, но веселились все от души. В разгар вечера на пятачок, который мы отвоевали для танцев, вышла Ева. Наступила тишина.
Боже мой, как она пела! Куда подевались прожитые годы! Лукавые искорки в глазах, чуть
хрипловатый, очень приятный голос… и задорные песенки на французском, румынском, русском, молдавском, на идиш …Какой шарм!. Не каждой, даже именитой певице, под си-
лу так владеть залом. Композитор Ракита шепнул мне:
— Подумай, какой она была лет сорок тому!
Я подумал о том, что пока живы такие, как Ева, никому не разорвать цепь поколений. Сам
факт, что она жива, что живут ее дети , внуки и правнуки –проявление высшего героизма.
И что мой народ- не жертва. Он – герой.
Все остальное – вторично!
25 апреля в музее Холокоста «Яд Ва –шем» в Иерусалиме будут звучать имена, тех, кто сгорел в огне Катастрофы.
Память для этого нам и дана,
Чтобы хранили мы в ней имена.
Чтоб не распалась цепочка времен-
Вся эта цепь состоит из имен.
Тянется нить через все времена-
Все имена,
Имена,
Имена…
Ефим Хаят.
(Глава «Ева» опубликована в газете «Новости недели» 22 июня 2000 года.)
