* * *
Денис с трудом приподнял над кроватью опухшее от сна лицо. Перевернулся на спину и пошарил рукой по скомканным простыням: «Диана…». Открыл один глаз…, затем второй… Подушка валялась на полу, из ванной комнаты слышалось журчание воды. Влага…, живительная влага. Сунул ноги в комнатные тапочки и словно рыба, шевеля губами, пошел, пошатываясь по направлению к спасительному источнику.
-Ты здесь? Подвинься…,- пробормотал он, легонько пододвигая в сторону, склонившуюся над объемной чашей раковины и яростно орудующую во рту зубной щеткой Диану.
-Угу…, — промычала девушка, не прекращая свое занятие.
Денис жадно припал пересохшими губами к крану: « Бульк, бульк, бульк…». Было видно, как кадык на его шее ритмично двигался в унисон звукам.
-Ах…, хорошо…, хорошо то как!!! Достала жарюка. Сейчас бы на море…, плюхнуться в волну и на дно морское. А там русалки…, чешуею блестят… Песочек…, пальмы… А я лежу, пью пивко, — шашлычок, люля – кебаб, музончик, а – ля « Вальс бостон».
Диана выплюнула зубную пасту и шлепнула мокрой ладонью его по спине:
— Я тебе покажу, русалки…, ишь, о чем размечтался?
-А что? Устроюсь на пляже работать переворачивальщиком женских тел. Приятно…, и в семью доход!
— Устройся, устройся… Давай умывайся и бегом на кухню, опаздываем на работу.
— Сижу на вечерней заре, — продолжал Денис, — кидаю камушки в воду. Они галопируют…, нет рысачат… Как правильно, Диана? Галопируют, или рысачат?
— Скачут…, скачут…, ты, как хочешь, фантазируй, а я поскакала. Целую. – Чмокнула мужа в щеку Диана и направилась к двери.
— Постой, постой.
-Ну, что?
-А может, и правда, рванем дней на десять дикарями на юг? Я попробую с шефом потолковать. Работа не волк…, думаю, он отпустит.
— Попробуй. Я статью правда обещала редактору дописать к понедельнику…
— Вот допишешь и…, короче говоря, я тебе отзвонюсь. Чао.
В здании железнодорожного вокзала уже лет десять шел капитальный ремонт. Долгострой откладывал свои отпечатки на пространство окружающее толпу людей, делящуюся на счастливых обладателей билетов, мирно прохаживающихся по залам ожидания, дремлющим в жестких креслах и штурмующих кассы, галдящих, толкающихся потенциальных пассажиров, запахом красок, разводами штукатурки и побелки на стенах, грохотом отбойных молотков. Пыль проникала в уши, в глаза, в носы, заставляла чихать и кашлять. Ко всему прочему жара усиливалась с каждой минутой, небо заволокли свинцовые тучи, птицы в нем кружили все ниже и ниже.
Денис, расталкивая толпу в высоко поднятой руке держа два только что купленных билета, истекая потом, но счастливый пробрался к сидящей на спортивной сумке Диане:
-Есть два билета. Поезд № 1 – «Москва – Адлер», то бишь – «Рица». И знаешь, Малыш…, поедим в «СВ»! Прибытие через десять минут.
-«СВ.»? Ты умничка,- Диана вскочила на ноги и радостно запрыгала воле мужа, хлопая в ладоши.
Денис взгромоздил сумки на спину, и они бегом направились к эскалатору, ведущему в галерею переходного моста.
— Черт…, как всегда не работает, — буркнул под нос Денис и стал карабкаться вверх по крутым ступенькам лестницы.
Диана едва успевала за ним. Тесные голубые джинсы, плотно облегающие стройные ножки, мешали ей делать длинные шаги. Она семенила, сбивалась на бег, уворачивалась от спускающихся вниз пассажиров с только что прибывшего поезда.
Едва муж с женой выбрались на платформу, как налетели сильные порывы ветра. Сначала редкие, а затем частые капли дождя забарабанили по асфальту, поднимая столбики пыли.
— Диана! Зонт, зонт доставай, сейчас так ливанет, что мало не покажется. – Крикнул Денис, укрывая голову сумкой.
-Деня…, я зонт забыла в спешке дома. А все ты виноват…, быстрей, быстрей…. Смотри, на кого я похожа теперь?
— На кого?
— На мокрую курицу. Вот на кого, — обидевшись на погоду и на мужа, бросила им обоим упрек Диана и отвернулась демонстративно в сторону вокзала.
-Не бери в голову, Диана. Будем считать, что этот дождик смыл с нас ощущение обыденности и рутины. Мы чистые и целомудренные, словно младенцы отправляемся в Эдем…, — хохмил Денис.
— Не знаю, что он с тебя смысл. А с меня новую импортную косметику, точно слизал, как корова языком. Зря красилась перед дорогой,- закончила разговор девушка. У нее было такое выражение лица, как у раздосадованного большого ребенка.
Денис, глядя на нее, подумал: « А ведь мы всю жизнь остаемся детьми, стараясь это скрыть, принимая ошибочно свое, иногда неловкое поведение за проявление слабости. Взрослеем, болеем,
к чему – то стремимся, — к мечте, к званиям и победам, а умираем…,умираем, беззащитные и ранимые, большие дети.
Дождь переродился в ураган. Потоки воды, текли по платформе. На подъездном пути были видны только блестящие, отполированные колесными парами рельсы. Шпалы погрузились под воду. Задерживался и поезд, который мог стать единственным спасителем, ожидающих его пассажиров – курортников.
Но вот, когда на Денисе и Диане не осталось ни одного сухого клочка одежды, наконец, раздался протяжный сигнал электровоза и красный железнодорожный состав, толкая перед собой бурлящую массу воды, шипя тормозами, показался вдали, и спустя несколько мучительно долго тянущихся минут остановился, несколько раз судорожно дернувшись вагонами.
«Граждане, пассажиры! Скорый поезд номер один,- «Москва – Адлер», прибыл на третий путь ко второй платформе. Стоянка поезда будет сокращена. Займите свои места в вагонах», — прохрипел женский голос в динамике.
Денис, подталкивая жену, поднялся в вагон и, отряхиваясь от воды, протянул билеты проводнице:
— Я с женой, какое нам купе выделит хозяйка?
— Купе свободных нет. Занимайте одно верхнее место в первом, и одно верхнее в последнем купе, — сворачивая, и укладывая в сумочку билеты, ответила ему дама среднего возраста в черной форменной, железнодорожной куртке.
-Приплыли, — уныло возмутился Денис.
Диана, изображая отрешенный вид, смотрела в окно, пристукивая правой ногой одетой в мокрую туфлю, от которой на коридорном коврике растекались ручейки воды.
— Так, Дианка, не расстраивайся, сейчас я договорюсь с пассажирами. Попробую уговорить их поменяться с нами местами. – С этими словами он, постучав в дверь купе номер один, открыл ее и, увидев сидящего за столом молодого смуглого человека в спортивном костюме, и попросил его сделать одолжение, перейти в последнее купе, чтобы они с женой смогли ехать вместе.
Тот, не глядя на Дениса с акцентом, присущим жителям южных республик страны немногословно ответил:
— Нет. Я после операции. Мне нельзя на верхней полке ехать.
Денис, чертыхаясь про себя, прошагал в другой конец вагона и, заглянув в последнее купе, увидел, что на нижней полке сидит и пьет чай пожилой мужчина лет семидесяти пяти.
-Да…, точно приплыли… Придется порознь ехать.
-Диана…. Диана…, тук – тук – тук,- постучал он по плечу жены, надеясь, хоть как — то развеселить в конец расстроившуюся девушку.
Та упорно молчала.
— Слушай…, надоели мне твои капризы. Поступай, как хочешь…, можешь в коридоре спать, а я пошел в свое купе.
— Весело – же наш отдых начинается, — отжимая мокрые волосы, наконец, ответила Диана. – А вот и поеду…, тебе назло.
-Вот и езжай, — буркнул Денис и скрылся за дверью купе.
Закинул сумку в багажный ящик под потолком, подумал: « Да, прав был Дарвин, утверждая, что человек произошел от обезьяны. Только вот не уточнил, промашку сделал, — женщины, и мужчины наверняка от разных обезьян произошли…», и запрыгнул, не глядя на соседа на верхнюю полку.
Спустя несколько часов, проснувшись на очередной стоянке поезда, Денис вышел перекурить. Дианы в коридоре не было. Подойдя к последнему купе, Денис приложил голову к двери и услышал мужской храп. Потрогал дверь. Она была не заперта. Отворив ее, увидел, что Диана, с головой укутавшись одеялом, лежит, свернувшись калачиком, повернувшись к стенке.
-Спит. Ну, и ладушки. Утро, вечера мудренее.
Едва забрезжил рассвет, в дверь купе тихо постучали. Денис, заворочавшись спросонку, подумал: «Кого там нелегкая в такую рань принесла». Стук повторился, а затем в приоткрывшуюся беззвучно дверь заглянул седой мужчина в полосатой пижаме, — сосед Дианы по купе:
-Молодой человек…, молодой человек,- позвал он жестом Дениса.- Пойдемте к нам, завтракать пора.
Денис, оторопел: « К нам…, завтракать…».
— Спасибо, я сейчас, — ответил он старику, и спрыгнул на пол.
Диана сидела на полке нижней полке застеленной теплым одеялом. Ее волосы были сухи и аккуратно собраны в тугой пучок на затылке. На столе позванивали три стакана. Стояла бутылка с мутноватой жидкостью.
— Проходите, проходите, — острым ножом, нарезая тонкие ломтики хлеба, произнес, улыбаясь, старичок. – Мы тут подумали…, ехать еще часов шесть, негоже желудки голодом кормить. Присаживайтесь, присаживайтесь.
— Иван Иванович, — обращаясь к своему соседу по имени отчеству, не глядя на мужа, произнесла Диана. – Давайте я Вам помогу…, порежу колбасу.
Тот, вытерев руки полотенцам, протянул правую руку Денису:
— Иван Иванович Иванов.
— Денис…, Денис Коваленко, — пожимая на удивление крепкую руку хозяина купе, представился в ответ Денис.
— Коваленко…, Коваленко…, — распространенная в этих краях фамилия, Кубань…,- глянув в окно, за которым виднелись поля с созревающей пшеницей, сказал Иван Иванович, и продолжил, — я в этих краях войну начинал…., да…, кажется, совсем не давно это было. А уже столько лет минуло…, столько людей тогда, и потом кануло. Вы колбаску, колбаску берите, не стесняйтесь. Эта колбаска настоящая, домашняя. Я сам ее делаю, по своему фирменному рецепту. Во – первых мясо, — только теленок, которого до полугода, как только он перестанет кушать материнское молоко поят светлым пивом и спутывают ножки, чтобы мало двигался. Затем выпускают на луга со свежей травкой. Мясо получается нежное – нежное, мраморное на вид с тонкими прожилками жирка. Специи разные народные, через мясорубочку фаршик в кишочки набивается, коптится в коптильне…, под бражку или самогончик…., пальчики оближешь. Давайте выпьем за знакомство и закусим, — закончил, наливая в стаканы самогон Иванов.
— Шесть утра и пить? – недоуменно произнес Денис.
-А что такого? Вчера вы промокли, еще простудитесь. Согреетесь сейчас. До Сочи запах и хмель выветрится. Давайте выпьем, чтоб не было войны! – произнес старик тост и они выпили до дна.
Диана сморщила курносый носик, дыхание ее перехватило.
— Огурчик, огурчик…,- спохватился услужливый сосед.
Денис, смотря на покачивающийся, на плечиках в такт движения поезда пиджак Иван Ивановича, жестом указал на знак, прикрепленный рядом с орденскими планками:
-Разрешите взглянуть?
— Смотри, смотри, милок.
— Заслуженный чекист…, интересно. Заградотряды…, лесоповал…,- произнес негромко Денис, смотря на соседа, взгляд которого, вдруг из мягкого и интеллигентного, превратился в холодно – канцелярский, – отрешенный, покрытый сизой дымкой задумчивости.
— И власовцы, и кулачье недобитое, и заградотряды, и рукопашные бои на Малой земле, и так далее, и тому подобное…, молодой человек.
— Денис! Ну, что ты ей Богу, — вмешалась в разговор Диана.
— Ничего, ничего…, — наливая в стакан самогон, произнес Иван Иванович. – Дело житейское. Я ведь поэтому и предложил свой тост, чтоб больше не было войны. Вам, молодежи не понять…, да, пожалуй, и не стоит в этом копаться. А все наше, с нами. Нам, ветеранам, носить в себе и осколки и память.
— Дед у меня здесь тоже воевал, — громко сказал Денис. Домой он вернулся, когда его уже и не ждали, в пятьдесят четвертом году, после смерти Сталина. Не понять нам…, Вы говорите. Я его почти не помню…, деда своего. Помню ласковый взгляд, руки большие…, все в черных от угля точках. На шахтах где – то в плену почти всю войну на фрицев ишачил. А потом еще десять лет на лесоповале в Сибири доказывал, что он не изменник Родины. Квартирку дали в полуподвальном помещении сыром и убогом, так там и доживал свой век, лишенный всех льгот, из партии исключенный, пока не умер от ран и болезней в шестьдесят первом году. А ведь до войны был секретарем райкома, здоровым, могучим, настоящим мужиком был… Куда уж нам понять…
Денис, не чокаясь, выпил до дна из своего стакана и, посмотрев на Диану, вышел из купе.
Зима сорок второго года… Тяжелые бои за Ростов. Наши войска, теснимые немецкой армадой, отошли за Дон. Эшелоны, груженные техникой под бравые марши, следовали один за другим на юг. Кавказ – одна из ключевых целей стратегического плана гитлеровцев по оккупации СССР.
Холодный северный ветер и мокрый снег задувал за воротники шинелей, пытающихся вырваться из окружения разрозненных групп отрядов народного ополчения.
— Георгий Дмитриевич…, Коваленко…, товарищ батальонный комиссар, — подползая к лежавшему за сугробом человеку, осматривающему шоссе по которому двигались машины и бронетехника немцев.
-Тихо, тихо Востриков. Что тебе? – ответил комиссар, сползая вниз.
— Как будем выбираться? И куда? Где наши?
— Давай закурим. У тебя есть табачок?
— Держи, Георгий Дмитриевич, малость еще осталось.
-Я думаю так, — затягиваясь, произнес Коваленко. – Маленькими группами будем просачиваться через дорогу, чтобы не привлекать внимание противника. А там, как Бог даст. Может, кто и выживет, может, кто и доложит командованию, что мы не сдались на милость, что… Тут рукой подать до станицы Мечетинской, где я до войны жил. Попробуем там отсидеться, разведку проведем. Соседей, если кто в живых остался, расспросим, что и как. Может партизанить, останемся, а там, гляди и наши части регулярные подоспеют. Я думаю, не даст товарищ Сталин немцу на Кавказ и Сталинград прорваться, не даст…
— Я с Вами, — прошептал Востриков, бережно держа в руке, протянутую ему комиссаром самокрутку.
Спустя сутки, окончательно выбившись из сил, голодная и промерзшая маленькая группа из пяти человек во главе с Коваленко подкралась к его дому в центре станицы. Окна были заколочены досками крест – накрест. Возле собачьей будки валялась цепь, на которой на привязи, до войны оглашая своим задорным лаем всю округу, метался любимец детворы пес Полкан.
— Где же вы мои родные? Аннушка, Верунчик, Зоинька, Олежек… – задумчиво произнес, тяжко вздыхая, Георгий.
— Сколько у Вас деток, товарищ комиссар? — спросил его Востриков.
— Было четверо. Одного мальчика старшенького Петеньку не уберегли, голод…, тиф…, — с этими словами Георгий пополз к дому, оставляя за собой глубокий след на снегу. Залез рукой в будку и немного порывшись, в ней, достал связку ключей. Поднялся, оглядываясь по сторонам. С трудом открыл заржавевший замок на двери и, распахнув ее, вошел вовнутрь, осмотрел пустующие комнаты. На мебели лежал толстый слой пыли. У печи лежала кучка дров. На столе была расставлена знакомая ему домашняя посуда. В груди защемило. Нашел керосиновую лампу. Потряс ее в руке и, убедившись, что в ней есть керосин, вышел на крыльцо и махнул рукой поджидавшим его товарищам. Востриков тщательно замел следы на снеге во дворе и последним зашел в дом. Хотя в доме было давно не топлено, бойцы расстегнули шинели и, сняв шапки, уселись прямо на пол, чтобы не пачкать мебель.
Коваленко спустился по крутой лестнице в погреб. Тусклый свет лампы выхватил из темноты пустые полки, где раньше хранились заготовленные на зиму припасы. Ногой раскинул кучку песка, из которой выкатилось несколько морковин и свекл. Положил их в карман и поднялся в комнату.
Поставил лампу на стол и протянул овощи своим бойцам:
— Угощайтесь, ребята.
— Вкуснотища, — откусывая по очереди морковку и свеклу, благодарили комиссара товарищи.
Коваленко, задул лампу: — Будем экономить. А теперь всем спать. Утром проведем рекогносцировку. Востриков! Назначь часовых посменно. И смотри…, внимательно. Может немцы в станице?!
— Эх, Востриков, сейчас бы ушицы… Знаешь, какие тут места у нас для рыбалки чудные! Пойдем с сыном, – Олегом ставить сети с утра пораньше. Лещи, рыбец, судак… А раки…, вот такие клешни с мой большой палец руки. Зоя, моя младшенькая бегает вокруг таза, где раки копошатся, дотронуться боится, визжит… Детки, детки… Аня, — женушка родная писала мне перед тем, как на передовую нас отправили, что Олег добровольцем вслед за мной на фронт ушел. Подделал в метрике свой возраст. Ему только 16 годков исполнилось, но он рослый как я, вот и поверили на призывном пункте. Где – то воюет сейчас, жив ли? Не знаю… Востриков?
Георгий посмотрел на подчиненного. Тот спал, прикоснувшись головой к холодной печке.
— Комиссар, комиссар, — услышал Коваленко крик часового. – Немцы!
Вскочил на ноги, расталкивая спящих бойцов.
— Занимай круговую оборону. Будем отбиваться до последнего патрона.
К дому с зажженными фарами грохоча моторами, подъезжали автоматчики.
— Рус, сдавайтесь. Вы окружены, сопротивление бессмысленно. В случае добровольной сдачи в плен немецкое командование гарантирует вам свободу. Переходите на нашу сторону. Власть большевиков обречена. Вчера наши доблестные войска взяли Сталинград.
-Брешете собаки! – закричал Востриков и бросил гранату в проем окна.
Через полчаса боя немцы поняв, что так запросто им не справиться с держащими оборону советскими солдатами, подожгли дом с нескольких сторон.
— Сколько нас осталось? — отстреливаясь и глотая ртом едкий дым, спросил Коваленко у Вострикова.
— Похоже, что двое нас только и осталось.
-Уходи сержант, уходи огородами за реку там, в камышах они тебя не поймают.
— А Вы?
— Здесь моя хата, знать в ней мне и погибать.
— Так не пойдет, комиссар. Погибать так вместе, одного Вас я не брошу.
— Не геройствуй, Востриков. Я тебе приказываю! Ты понял?
В этот момент крыша дома, не выдержав натиска огня, с треском обрушилась. Востриков подхватил на руки обмякшее тело Георгия и вытянул его из горящего дома.
Автоматная очередь прошила ему спину, и он рухнул замертво, прикрыв своим телом комиссара.
Коваленко очнулся оттого, что кто – то плеснул ему в лицо холодной водой. Застонал и, открыв глаза, увидел перед собой склонившееся лицо с рыжей щетиной на щеках.
— А…, кого я вижу? Сосед…, Коваленко собственной персоной. Комиссарская морда…, допрыгался.
— Храпов, — сплевывая кровь, произнес Георгий. – До войны значит доносы строчил на станичников в НКВД, а теперь в полицаи подрядился? Быстро ты по ветру нос настроил. Ну, ничего, ничего…, посчитаемся еще с тобой. Не я так дети мои тебя из под земли достанут.
— Не достанут, — вскрикнул Храпов и ударил прикладом винтовки Георгия по голове. – Подыхай, сволочь краснопузая. С этими словами прицелился, но не успел нажать на спусковой крючок.
— Не стрелять! — Услышал он окрик немецкого фельдфебеля.- Не стрелять. Допросим его сначала, а потом видно будет, что с ним делать.
После пыток и допросов так ничего и, не добившись от Коваленко, его вывели во двор и поставили к стене сарая.
— Молись сосед, — ухмыляясь, бросил ему в лицо Храпов.
— А что, можно и помолиться. Если есть Бог на свете, может и призовет твою душу продажную к ответу,- ответил Георгий, и посмотрел в морозное небо.
Раздалась автоматная очередь. Коваленко вздрогнул всем телом и понял, что в него не попали пули.
— Что в штаны наложил? – захохотал Храпов. Хлопцы, грузи его в машину и на станцию. Пусть в лагере германском теперь покормит вшей, все равно долго не протянет там, на баланде и воде.
Так Георгий оказался сначала в лагере под Варшавой, а затем его, как наиболее физически крепкого, отправили добывать уголь на шахты под Гданьском.
Вот так и я когда-то, в коридорчике, на откидном сидении, в Адлер ехала…
Перехода к войне даже не ожидала…
Пошла продолжение читать.
Жду…