ГЛАВА ПЕРВАЯ. Стансы.
Что такое Всемирная История ? Это история образования и распада империй. Пусть империя просуществует столетия, она все равно обречена. Потому что любой народ, каким бы отсталым или малочисленным они ни был, несет в себе ген независимости. Это естественное стремление любого народа, и все дело в том, чтобы это стремление перешло в практические действия. К тому же это должно произойти вовремя. Должно повезти, иначе народ этот окажется перед лицом ужасной, страшной катастрофы.
Неправда, что история – это история войн. Войны – это средство для того, чтобы народ мог распознать: наступило время или нет. Горе такому народу, который ошибется во времени. Горе тому, кто не чувствует время. Горе тем, кто упустит время: оно уже никогда не вернется снова.
Камю говорит:”Время – злейший враг человека.” Каждый народ похож на одного человека. Каким бы космополитом я ни был, все равно я “приписан” к своему народу, и от этого никуда не деться. Просто тут нужно тоже везение, большое, большое везение. Хотя и все равно: все относительно: на самом ли деле это большое счастье – родиться североамериканцем ? Не знаю. “Время – злейший враг человека”, потому что человек со временем или от времени стареет. Не стареет ли подобно человеку и сам народ ? видимо, да. Горе тому человеку, который не стал человеком, когда он был еще молодым. Горе тому народу, который захотел независимость слишком поздно. Потому что для достижения этой независимости нужна молодость. Воевать нужно в молодом возрасте, чтобы уже в зрелости использовать плоды достигнутого и приумножать благо. Но что может народ, который дряхл, подобно старику ? У него нет сил, чтобы поднять меч, у него нет возможности приумножать…
Приходит время, когда старики должны уступить место ,молодым. Старые народы уходят, исчезают, стираются со страниц Истории, о них упоминают лишь учебники. Приходят, рождаются новые народы. Свежесть в них и радость молодости, они улыбаются, веселятся, они к тому же очень разумны: стараются дела улаживать головой, а не мечом…
Трагедия старых народов в том, что они вовремя не сошли со сцены театра, который называется Историей. Как мучительно, наверное, видеть рядом с собой наполненную жизнью молодость и вспоминать о своей старости! И как мучительно завоевать независимость и не суметь из-за старости вкусить плоды и приумножать благо. О таких говорят:” Старик впал в детство, в солдатики играет.” А как грустно смотреть на старую женщину, которая пытается свою безвозвратно ушедшую молодость с помощью косметики и пластических операций.
О, как похожа на такую женщину Дэер!
Глядя на нее, понимаешь, какая страшная вещь “История катогике”, всемирная история, как оно может быть страшным, это самое Время, когда оно играет против тебя…
За всю историю Дэера (а это тысячелетия), время играло против. Не правда ли очень СМЕШНАЯ ТРАГЕДИЯ ? Где Шекспир ? Подайте сюда нового Шекспира!
Теперь Дэер не просто маленькая провинция огромной Империи, некогда внушавшей ужас всем другим империям, а называется просто: Респиблика Дэер. Многие в мире и не предполагают, что существует такое государство, однако оно — член ООН, и государственный флаг Дэера развевается на одном из нью-йоркских улиц улиц перед зданием вышеупомянутой организации.
Получив независимость после развала Империи, Дэер оказалась втянутой в войну с соседним государством (кстати, тоже в прошлом провинцией Империи), и в глазах мировой общественности стала казаться агрессором, поскольку военные действия разворачивались на территории соседнего государства. Однако каждый дэерец, пусть даже он самый последний придурок, знает, что Дэер вела справедливую войну. Дело в том ,что в составе соседнего государства есть район (некогда автономная область), которая населена дэерцами. Так уж случилось, что когда сколачивали Империю (с помощью серпа и молота), район этот оказался в составе соседней провинции, а не Дэера. Вопиющая несправедливость, конечно. Однако, эту несправедливость, а, может быть, и просто ошибку, никто не собирался исправлять в течении 70 лет. Когда же Империя стала терять свое былое могущество, рабы подняли головы. Район этот, населенный чистокровными дэерцами, посчитав, что наступил удобный момент, решил воссоединиться с Дэером. соседняя республика естественно не хотела терять определенное число квадратных километров со своей территории, и так началась война, которую назвали “приграничной”.
Под соусом НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ к власти в независимой республике Дэер пришли “народные вожди”, демократы, которым очень на руку оказалась эта война, поскольку они на ней наживались. Война и Землетрясение, случившееся в самом начале движения, вконец привели к краху экономику Дэера. После Землетрясения решили закрыть атомную электростанцию, и республика сразу же оказалась в энергетическом кризисе. В городе Теофиль (столица) свет в домах давали по два часа в сутки. Остановились заводы и все, что было создано за 70 лет, полетело к чертям. Сводки с восточного фронта то радовали, то ввергали в уныние, но вскоре наступил момент, когда никого уже не волновало то, что происходит там, на востоке, кроме, конечно, тех, чьи сыновья или мужья служили там и, конечно, умирали. В Республике Дэер было холодно и голодно. И дэерцы постарели еще больше, и может быть, смутно понимали, что для независимости они были слишком стары…
ГЛАВА ВТОРАЯ. Великая пустыня, или несколько воспоминаний единственно оставшегося в живых бантейца (фантазия на заданную тему).
Написано зимой 1992-1993 гг.,
в городе Теофиль, Республика Дэер,
журналистом “Независимой радиокомпании”
Симоном Салиетом.
1
“Целые народы погибли, ушли навеки, целые государства исчезли с политических карт, и наих месте теперь ничего нет; они представлены на картах, выпускаемых странами, не входящими в Систему, лишь белыми пятнами, расчерченными похожей на паутину сеткой широт и долгот. ПУСТЫНЯ – так написано там, ибо рухнула еще одна Утопия, еще одно Зеркало Иллюзий разбилось на миллиарды осколков, и лишь солнце отражалось в них летом и серое небо зимой. Весной же и осенью шли дожди… Катастрофа нагрянула, захлестнула огненной лавой, и Великая Империя перестала существовать, но страна Банта выжила, не поддавшись той огненной волне, и никто во всем мире, кроме самих бантейцев, об этом не знал. Банта оказалась одиноким островом, возвышающимся на океаном Безвестности. Ее отделила от всего остального мира Великая Пустыня”.
2
Так писал в “Истории Банты” великий патриарх, мудрец и историк. Это был человек преклонных лет, одетый всегда в черную простую сутану, до ужаса худой и еле передвигающий ноги от истощения; на груди у него висел большой солотой крест с драгоценными камнями. Кто-то как-то пошутил, сказав, что преподобному патриарху было бы легче передвигаться, если б не этот огромный и тяжелый крест. Сам патриарх так не думал и самозабвенно служил Богу и своему народу. Он всегда был окружен страждущими, которые находили у патриарха успокоение и надежду на божью благодать в мире ином. Но это бывало днем. По ночам же великий патриарх оставался наедине с Богом и белыми листками бумаги и писал “Историю Банты”:
“Милостию о волею Божьей приступаем мы к повествованию или изложению истории малого народа, носящего имя Банта. Благослови Боже народ этот, на долю которого выпало столько горя и скорби…”
3
В Империи Банта была самой маленькой провинцией. Она состояла из самой столицы, города Банты, и некоторых земель вокруг. Все это вместе составляло 9 тыс. кв. км (теперь 5 тысяч, потому что Великая Пустыня, окружающая Банту, все время наступала, пожирая все на своем пути).
Несмотря на малую площадь, Банта была одной из самых развитых провинций Империи; просветали почти все отрасли тяжелой и легкой промышленности. Теперь же, оставшись без электричества и газа, заводы и фабрики остановились, и лишь крысы шныряли туда-сюда по мертвым залам цехов, где когда-то кипела жизнь, где когда-то работало сотни тысяч бантейцев.
2 тысячи кв. км. составляло Озеро, которым бантейцы очень гордились, хотя и оно отнимало по сути болшую площадь, которую можно было использовать под посевы; Озеро делало земельный фонд Банты и вовсе маленьким. Но Бантейцы все равно гордились им, потому что не имели моря, и вообще в Банте с водой было туго. Однако, из-за Катастрофы вода в Озере стала куда-то уходить, и теперь на его месте была лишь пустынная котловина. Бантейцы называли ее Мертвым Озером и знали, что когда-нибудь эта пустыня, а также Пустыня внешняя или Великая Пустыня, окружающая страну, проглотят Банту.
Несмотря на огромное количество смертей во время Катастрофы, население города Банты за последнее время сильно возросло, и это, говорят, произошло тоже из-за Пустыни. Объяснялось это так: люди оставляли ставшие непригодными земли и переезжали в столицу. Таким образом почти все население Республики Банта сосредоточилась в ее столице.
Вообще, складывалось впечатление, что кто-ро очень Сильный и Могущественнуй прокрутил кинопленку Истории на несколько веков назад. Банта теперь, в конце 20 века нашей эры окунулась в самое настоящее средневековье. Ей теперь было присуще натуральное хозяйство: оставшись без электричества бантейцы жили световым днем, употреблали все, что сами и выращивали, приготовляли.
Но они жили, все же жили, правда, никто во все мире этого не знал.
4
В городе Банта очень много психов. Их всех выпустили из сумасшедших домов, и они свободно разгуливают по улицам города. Но есть и “не больничные” психи, те, которые в больницы так и не попали. Вообще, кто может с уверенностью сказать, что он не псих ? Пожалуй, никто. Значит, все непсихи – это такие же психи,, как те, которых выпустили из больниц, но только скрытые. Я думаю, что все мы скрытые психи, потому что нам угораздило жить в наше время. Вообще, дерьмо жизнь, и наше это время тоже дерьмо, и мы – дерьмо, потому что живем в дерьме, и еще мы психи.
Мой дедушка сказал (он теперь умер, и его похоронили в Пустыне), что его время (когда он был молодым), тоже было дерьмовым. Вот так. И я спросил его тогда, было ли у них в то время много психов.
-Пруд пруди!- ответил дед и рассмеялся, и я подумал, что он тоже псих…
Итак:
1.В нашем городе много памятников архитектуры.
2.В городе много психов и самоубийц.
3.В городе много бездомных собак.
4.В городе Банта живу я, и у меня нет имени (я его просто забыл); я просто номер 7413-й. У всех у нас есть номера, ибо бантейцев осталось 1 миллион человек.
5.В нашем городе живет мой друг, но я его потерял, потому что забыл его порядковый номер.
6.В городе живет великий патриарх Банты, который пишет “Историю”.
7.Банта – это столица государства Банта.
Вот и все.
5
Бантейцы водку гнали из туты, пшеницы и винограда. Пшеничные поля были за городом, как и тутовые деревья и виноград, а дальше начинался лес. Он был густой и темный и более или менее задерживал натиск Пустыни. Те деревья, которые росли у края Пустыни, были совсем белые от пыли и песка. Когда дул ветер, они, да и весь лес в целом, играли роль фильтра, и бантейцы молились Богу, чтоб Он охранял лес. Деревья, которые первыми встречали ветер, жили недолго; они умирали от того, что песок и пыль оседали на листьях, и деревья задыхались от нехватки кислорода. Деревья умирали, а это означало, что Пустыня сделала еще один шаг на пути завоевания Банты. Один ученый подсчитал, что Банте осталось жить не менее 25 лет, максимум 28, после чего Пустыня отпразднует свою полную и окончательную победу. Ученый он был хороший и вряд ли мог ошибиться, делая подсчеты, и поэтому бантейцы на следующий день после того, как ученый этот опубликовал на Площади Республики свои вычисления, повесили его на уличном фонаре, а потом повезли труп на тележке в лес.
-Хоть зверью будет что поесть,- сказали бантейцы и разошлись по домам.
Правительство никак не отреагировало на такое проявление самосуда. В общем, то, что должны были сделать власти, сделали бантейцы. Ученый этот (кажется, его номер 301-й), подпадал под статью 88-ю Уголовного кодекса Республики Банта, которая сформулирована так: “Распространение паники в широких слоях населения РБ. Мера наказания – смертная казнь”.
После того, как # 301-го бантейцы казнили, повесив на фонарном столбе, правительство издало особый бюллетень, в котором объявляло, что нету причин для паники, и призывало к спокойствию. Бантейцы, читая эту бюллетень, удивленно пожимали плечами, потому что никто и не собирался паниковать, и все были ажсолютно спокойны…
Это было в ноябре. Потом наступили декабрь, потом январь, потом февраль. Даже после Вликой Катастрофы месяцы в Банте все так же сменяли друг друга. Менялись так же и времена года.
6
# 7413 (то есть я, только я забыл, как меня зовут), проснулся утром и первым делом растопил печку, поставил на огонь чайник с водой, потом оделся и пошел за хлебом. Хлеб в Банте выдавали по талонам, потому что хлеба не хватало, к тому же старые хлебопекарни и мукомольные комбинаты, работающие на электричестве, бездействовли. Теперь хлеб пекли вручную и развозили на тележках по магазинам. За хлебом всегда была длиннющая очередь, которая однако довольно-таки быстро продвигалась вперед.
# 7413-й поздоровался с некоторыми знакомыми и встал в очередь. Кто-то говорил о том, что правительство намерено выдать на следующей неделе каждой семье по кубометру дров.
-Если такими темпами будут рубить лес, Банта перестанет существовать не через 25 лет, а намного раньше,- сказал старик в сером пальто, меховой шапке-ушанке и в валенках. Откуда он достал валенки, трудно было сказать, но все с особой завистью смотрели на этого старика (из-за валенок, конечно).
-Лучше умереть через 25 лет, умереть от Пустыни, чем через 2 недели от холода,- возразил мужчина 35 лет, с виду интеллигент, одетый в потрепанную куртку и осенние туфли. На голове у него была вязанная шапочка, и вокруг шеи был намотан длиннющий белый (ставший серым от грязи) шарф.- Вы так говорите потому, что через 25 лет вас уже в живых не будет. Вам-то что? Вы свое отжили…
-Как вам не стыдно!- Старик щелкнул вставными челюстями.- А еще интеллигент!
-Я не интеллигент,- расхохотался человек в длинном шарфе.- Я просто номер!
Женщина, стоявшая между ним и стариком улыбнулась грустной улыбкой. От холода у нее покраснели нос и уши. Нельзя было сказать, сколько ей лет. На ней было черное пальто, из-под которого виднелся подол грязного халата, красного с желтыми поблекшими цветочками.
-У кого валенки, у кого шарф, а мне детишек кормить нечем,- сказала она.
-А причем тут это?- спросил старик.
-Пройдите вперед. Вы очередь задерживаете,- сказала только женщина.
# 7413-й купил хлеб (продавщица поставила крестик на талоне за этот день), и он пошел домой. Он подумал о том, что завтра в магазине будет работать другая продавщица, которая ставит на талоне нолики. “Вот так и в “крестики-нолики” играем”,- подумал # 7413 и рассмеялся.
Вода в чайнике уже кипела, и он позавтракал, выпив кипяток (чая в Банте давно уже не было) и съев оставшийся со вчершнего дня хлеб. Потом он закурил. В Банте курили высушенные листья винограда, и это так или иначе заменяло табак. # 7413 не любил курить трубку, и поэтому он свернул для себя папиросу из старой газеты. Бумага в Банте была больпим дефицитом, и поэтому ее берегли и давали только правительству и депутатам парламента, а также Великому Патриарху, который писал “Истирою Банты”. Депутаты парламента с некоторых пор, предпочитая издавать законы устно, спекулировали на бумаге, продавая ее писателям, поэтам, ученым, которым ничего больше не оставалось делать, как писать. Для бытовых же нужд граждане Банты использовали старые газеты, которые задешего можно было купить в газетбых киосках. # 7413 как раз вчера купил охапку старых газет и теперь, закурив самокрутку, стал просматривать одну из них, “Империум” трехгодичной давности. В ней на первой странице было сообщение о том, что Император в своей поездке по северным провинциям остановился в городе Селью’. На встрече с угольщиками этого города, говорилось в газете, Император произнес небольшую речь:”Империя наша могущественна и всесильна! Ничего не может разрушить Священную Систему, и поэтому мы думаем, что на гербе и флаге Империи можно добавить знак бесконечности… Ничто не может поколебать веру имперцев в нерушимость идеалов Системы, идеалов многонациональной и дружной семьи. Система вечна! Да здравствует Империя! (аплодисменты, выкрики “слава Императору!”)”.
# 7413 посмотрел на дату выхода в свет номера газеты “Империум” и подумал, что через неделю после этой речи Императора перед угольщиками города Селью произошла Великая Катастрофа…
7
# 7413 было 25 лет. До Катастрофы он работал журналистом. А теперь был безработным, потому что не было уже ни газет, ни радио, ни телевидения. # 7413 был высокий, худой и сутулый, очень похожий на вытянутый большой вопросительный знак. У него были карие глаза, нос с горбинкой и темно-каштановые волосы, которые, однако, уже наполовину были седыми. На вид ему можно было дать 40 лет (из-за седых волос), но на самом деле # 7413 было 25 лет.
Квартира у него была большая, и находилась она на улице Беженцев (бывш. Проспект Империи), в старом пятиэтажном доме. # 7413 давно собирался сменить эту квартиру на более маленькую, но все никак не решался. Он не знал, что делать со всеми старыми вещами, которые были здесь. Но все-таки решаться надо было: 3 комнаты для одного – было слишком много.
Название улицы (улица Беженцев) никак не отражало ее содержания. Здесь не было ни одного беженца – они все жили на окраинах города в микроскопических дереяных домиках, в здании аэропорта или прямо в самолетах, теперь уже никому не нужных. Самолеты было превращены в насоящие жилые дома, и в каждом из них проживало 2 или 3 семьи.
8
Сначала умерла бабушка. Это было еще до Катастрофы, потому после Катастрофы умерла и мама. Сама Катастрофа длилась всего 4 дня, но эти 4 дня изменили все, все до неузнаваемости, в том числе и маму, которая за эти 4 дня полностью поседела. С тех пор она перестала смотреться в зеркало, чтоб не видеть, во что превратилась. Бывало часто так, что, когда он и мама были на кухне (мама готовила поесть), и он смотрел на нее, она вдруг резко поворачивалась к нему и начинала кричать:
-Что ты пялишься на меня! Не видишь, какой я стала? Я же уродлива, я старуха! Не смей смотреть на меня!
Маме, когда она умерла в марте было 43 года. Отца # 7413 не помнил.
9
С дедушкой после смерти матери # 7413 прожил всего 6 месяцев, полгода всего, и в июле дедушкс тоже умер, и его, как и остальных похоронили в Путыне. # 7413 думал всегда о том, что хорошо, что мама умерла в марте, а не зимой, потому что он бы один зимой не управился бы с дедом. Эти 6 месяцев жиьни с дедушкой для # 7413 были настоящей пыткой, хотя была уже весна, а не зима. Паралитик дед не мог сдвинуться с места без посторонней помощи; ноги бездействовали, руки тоже, живой оставалась только голова. Старик страдал недержанием вследствии своей болезни, и почти каждый день # 7413 приходилось делать стирку. Слава Богу, зима уже кончилась, и белье высыхало быстро. # 7413 знал, что следующей зимой он точно не выдержит, но старик умер летом, и # 7413 поблагодарил его за это (мысленно, конечно).
Когда умер старик, # 7413 плакал, потому что голова у старика, несмотря ни на что, всегда оставалась ясной, хотя он и иногда думал, что дед – самый настоящий псих. Ему было плохо без деда, ибо он остался абсолютно один, и теперь готов был стирать грязное белье сколько угодно, лишь бы дед вернулся. Теперь еще ему часто казалось, что он слышит хриплый, извиняющийся голос деда:
-Послушай… Послушай же…
-Что тебе, дед?
Дедушка снова:
-Послушай…
-Я слышу тебя, дед, говори же!
-Извини меня, пожалуйста, но у меня опять мокро…
Теперь # 7413 жил один в 3-хкомнатной квартире, на пятом этаже старого дома на улице Беженцев.
10
В тот день # 7413, выпив кипяток, съев вчерашний хлеб и выкурив самодельную папиросу, решил одну очень важную для себя вещь, а именно: УЙТИ.
Он решил оставить город, выйти в Пустыню и попытаться (хотя это и равносильно самоубийству) найти Большую Землю. Ведь как бы ни велика была Пустыня, все же она где-то кончается. Значит, там, по ту сторону Великой Пустыни, есть люди, которые не догадываются даже, что существует такая страна Банта. Нужно во что бы то ни стало добраться до Большой Земли и рассказать о Банте. И позвать на помощь. Он знал, что наверняка умрет в пути, НО ОСТАВАТЬСЯ В БАНТЕ ОН БЫЛ БОЛЬШЕ НЕ В СИЛАХ.
# 7413 решил отправиться в путь на следующий же день, рано утром, на рассвете. Сегодня же он подумал пойти к Великому Патриарху и рассказать ему о своем решении. Он еще подумал взять с собой рукопись “Истории Банты”.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Томас, или запоздавшая весна.
1
Алику и Анне “Великая пустыня, или несколько воспоминаний единственно оставшегося в живых бантейца” не понравился, и Симон подумал, что бог с ними, и пошел домой, освещая себе путь маленьким своим фонариком.
Свой фонарик (зеленый такой, с белым) Симон купил совсем недавно, причем для этого ему не надо было занимать у кого-нибудь денег: он купил его на получку и очень радовался покупке, хотя и жил после этого впроголодь. Фонарик был удобен во всех отношениях: во-первых, он легко помещялся в кармане; во-вторых, он заряжался от переменного тока в 220В, и для этого не надо было ни проводов, ни каких-либо зарядочных устройств: в задней части фонарика была вилка, и его просто нужно было включить в розетку. Когда собирались на вечеринки и когда бывал свет, каждый, кто приходил, первым делом доставал из кармана свой фонарик (такой фонарик был у всех) и спрашивал у хозяина или хозяйку:
-Куда его засунуть?
И если не было дам, хозяин всегда отвечал:
-Себе в задницу!
А если дамы все же были:
-Вон там есть штепсель, за дверью…
Теперь у Симона уже пявилась привычка брать с собой фонарик всюду, и он уже не забывал его, как никогда не забывал брать с собой пару носовых платков (из-за холода из носа все время катастрофично текло). Фонарик был с ним и сегодня, когда он пошел к Алику и Анне, правда света у них не было, и он читал свою новую вещь при свече свечи.
Освещая себе путь, Симон, стараясь не поскользнуться на льду, спешил к станции метро. Метро закрывалось ровно в девять часов, и он облегченно вздохнул, увидев, что не опоздал (а то пришлось бы переться через весь город пешком). Тем не менее контролерша его предупредила:
-Поторопитесь, молодой человек, последний поезд уже отправляется.
Симон бросился по эскалатору вниз, перепрыгивая через ступеньки, и в тот момент, когда он влетел в вагон, деври тутже за ним закрылись. Симон сел. Пассажиров было немного, и Симон принялся их разглядывать. Он удивился: в вагоне были сплошь мужчины, ни одной женщины. Потом он онял, что это из-за того, что уже поздно. С некоторых пор, подумал он деять часов вечера уже поздно. А было время, когда гуляли всю ночь…
Он закрыл глаза, и сразу же увидел мелко исписанные строчки, во многих местах зачеркнутые и сверху написанные снова, строчки своего рассказа. Откуда появилось название “Банта”, он не мог сказать; просто как-то сразу пришло, и он теперь пожалел, что рассказ не понравился Алику и его жене Анне. Вообще, их обоих жаль, подумал он; Алик выглядел плохо; он как-то скис, и это было видно. А между тем Алик был самый нахальный в их классе, самый упрямый и неподатливый. Неподатливее его, Симона и их третьего друга Тоша. Интересно, что сейчас делает Тош? Может, он на дежурстве? Кто его знает? Как сказал Алик, режет кого-то. Что ж. Тоже дело. А Алик вот нигде не работает; он безработный. Скис, Алик, скис…
Симон открыл глаза. Ничего не изменилось, все сидели на своих местах. Только теперь Симон заметил, что у одного из мужчин в руках была пила, а у другого – железная печка, очень похожая на ту, какую Симон видел у Алика. Исходная и конечная точки в одной и той же цепи, подумал Симон. Деревья рубят, потом их сжигают в печках (в городе уже не осталось целых скамеек, и, говорят, весь Ботанический сад уже срублен). Можно написать по этому поводу философский трактат. Но это не мое дело. Пусть этим занимается Саша. Саша тоже был в их классе. С ним Симон теперь виелся очень редко; у обоих дел было по горло, к тому же при каждой встрече Саша цитировал ему Ницше, а Симону от этого становилось не по себе. Не от Ницше, а от Саши. Недавно Саша подарил ему свою пследнюю философскую работу. Симон не помнил, как она называлась. Он ее так и не прочел.
На той станции, на которой сошел Симон, больше никто не сходил. Мужчины продолжили путь. И бог с ними. Симон увидел, что конролерша, сидевшая в будке, задремала. Он забарабанил кулаком по стеклу двери и крикнул:
-ПОЖАР!!!
Контролерша вскочила, схватила свою меховую шапку и сумочку и выбежала на платформу. Симон был уже на середине эскалатора и хохотал во все горло. Догадавшись, в чем дело, контролерша стала ругаться. Симон помахал ей рукой и подумал, что совсем сошел с ума. Ты псих, дорогой мой!
На улице была кромешная тьма. Лишь изредка проезжали автомобили и слепили глаза фарами. Симон тогда выключал свой фонарик, чтоб батарейки зря не садились, и потом снова включал. Хотя и можно было не беспокоиться: фонарик всегда можно было зарядить на работе, в “Независимой радиокомпании”; Симон был журналистом.
Еще из далека он увидел, что дома нет света. Он выругался. Ему совсем стало грустно, когда он увидел двери хлебного магазина закрытыми на замок.
-Все, г-н журналист, сегодняшний хлеб вы просзевали,- сказал он вслух. Он подумал, что это непростительная роскошь с его стороны. Потерять хлеб, в наши-то времена! Голодный вечер вам обеспечен, г-н журналист. А если магазину вздумается завтра вообще не получить хлеба (сколько это бывало!), то можно спокойно заказывать гроб… Стоп, г-н журналист. Ведь и гроб-то вы заказать не сможете!
Симон вздохнул и нырнул в черную дыру подъезда. Если смотреть на лестницы сбоку и освещать их лучом фонарика, то они будут очень похожи на клавиши пианино. Но Симон не стал смотреть на лестницы сбоку. Он открыл дверь и вошел в квартиру. Из темноты ему сказали:
-Мяу!
2
воскресное утро было невыносимо холодное и серое.
-Эй, Томас. Что ты ешь ? скажи мне. Неужели ты нашел что-то съедобное ? Тома. То-мас. Тооооооо-мааааааааааааааассссс…- Человек произносил имя на разные лады и с разными интонациями. Кот же, большой и серый, который носил это звучное имя, не обращал на человека никакого внимания. Только когда он услышал громкое и грозное “ТОМАС!”, он посмотрел на того, кто лежал на диване.- Я требую, сударь, чтоб вы мне ответили: что вы там едите, черт вас подери ?- Но кот опять отвернулся и стал умываться, как это принято у котов, по кошачььи. Человек же встал и подошел к окну. Кот сидел на подоконнике.- Таракан ? я тебя спрашиваю, таракан, негодяй ? Ты убил таракана ?- Кот был, вифдимо, крайне удивлен, ибо посмотрел на человека с исключительно идиотским выражением.- Ну, что ты на меня уставился, дурак ты этакий! Слопал таракана ? Вот и молодец. Конечно, если ничего другого нет, надо подкрепиться хотя бы тараканом. Томас! Будь я котом, я б не позволилтебе завтракать в одиночестве, без компании. Хотя, знаешь ли, я думаю, что тараканов есть как-то неэстетично.- Кот потерся о его руку и мяукнул. -Мяу,- повторил человек и, чуть наклонившись вниз, поцеловал кота в лоб.- А знаешь, Том, если б ты был не мужчиной, я бы сказал, что у тебя красивые ножки. Почему ты не женщина, Том? Я бы назвал тебя по-другому, по-женски. А тебе хочется кошку, Том? Скажи просто, не стесняйся. Скажи: хозяин, я хочу кошку. И я побегу во двор, и найду тебе кошку, такую оборванную, худенькую. Ты ведь любишь таких? Но с условием, Том, что ты мне достанешь полбуханки хлеба, или на худой конец два-три таракана. Я, видишь, ли большой, и мне одного таракана будет мало.
Человек отошел от окна и снова лег на диван. Томас не пошел за ним; спрыгнув на пол, он напряженно стал что-то высматривать в щелях между батареями отопления. Батареи были ледяные…
-Том, если ты съешь еще одного таракана, я тебя убью. Убийца! Не заставляй меня устраивать в квартире таранний заповедник… Томас!- Но изо рта Томаса уже торчали усики насекомого; они еще подрагивали. Тот, который лежал на диване, расхохотался:- Я объявляю тебя браконьером, Томас. На тебя налагается крупный штраф. Эй, Том, гони деньги!
“В конце концов я свихнусь,- подумал хозяин Тома.- Дерьмо жизнь!”
Было утро 27 февраля. Воскресенье. В квартире было очень холодно, и человек натянул на себя второе одеяло, но все равно ему было холодно. Он сунул руки под одеяло и зажал между ногами — чтобы отогрелись. Он уже два раза спускался в магазин за хлебом, но продавщица говорила, что хлеба нет. Во второй раз она добавила: может получим к трем часам. Он подумал, что и свет, наверное, дадут в три.
-И хололодно и голодно,- сказал он.- Как тебе это нравится, Том? Ведь как получается: выходит, до революции жили намного лучше, чем после. Странно это. До революции электричество не отключали, и хлеба было вдоволь, и даже мясо ели. А теперь? И холодно и голодно! И какого черта этим сукиным детям вздумалось делать ревилюцию, а? Ведь жили себе, никого не трогали. И тут — нате, РЕВОЛЮЦИЯ, НЕЗАВИСИМОСТЬ, РЕСПУБЛИКА. Ура! Ура, господа! Пиши, говори, о чем вздумается, но о еде и не зарекайся. Нету еды. Тебе лишь хлеб дают по 350 граммов в день, да еще американскую фасоль белого цвета, которыми американцы кормят своих свиней. И все. И жизнь дерьмо, и жить не хочется… Эй, Томас, тебе холодно?
Кончив свой странный завтрак, Томас вспрыгнул на диван, и человек укрыл его пледом.
-Только руки не царапать. Слышал? Убью.- Кото сказал: “Мяу”.- Вот не знаю, как у вас котов, Том, но у людей жизнь дерьмовая. А все потому, что мы не можем ловить тараканов и есть их. Хоть тут и, конечно, революция ни при чем. Знаешь, революция в принципе не плохая вещь. Есть в этом, Том, что-то такое, особенное, от чего дух захватывает. Но после революции ты оказываешься без еды. Так всегда бывает. И я вот думаю, может не надо революций? А? Виноваты же во всем писатели: агитируют. Ну, чего им не хватает, скажи на милость! Так нет, надо строчить, цензуру тревожить… А у нас? Видишь? Сидим без хлеба, тараканов жуем. Не нравятся мне революции. Революции, как правило, делают выскочки. Но, знаешь, Том, есыь и другие революции. Одна из таких называется “Beatles”. Все начинается “Beatles”, Том, и после “Beatles” каждый год был революцией в музыке. Так что разные бывают революции. Извольте это запомнить… Что ты хочешь? Спать? Давай спать, Том. Когда спишь, не так уж и чувствуешь голод. Предупреждаю только, что ты во сне можешь увидеть мышку или этакую жирную рыбу, и я тебе не завидую. Ты же не завидуй мне, ибо я намерен увидет во сне жаренную курочку, или шашлык. Не завидуешь? Молодец. Ты вообще потрясающий парень, Том, и я горжусь тобой. Спи.
Томас действительно уснул, но человеку это не удалось, и он стал думать в уме, чтоб не рабудить кота. “Дерьмо жизнь,”- подумал он, и увидел, что за окном пошел снег.
3
Трехкомнатная квартира. В одной из комнат большой старый диван, телевизор, большие кресла, красивая кофейного цвета мебель, катрины, книги, и большое окно и видно, как сыплется снег.
С некоторых пор человек не восхищается тем, что медленно, бесшумно падает снег, своим движением, казалось, останавливая бег времени. Не восхищается потому, что снег означает зиму, а зима – это холод, отсуствие электричества, которое люди называют “СВЕТОМ”. Включат электричество, люди скажут: “Свет дали”. Выключат – “Свет ушел”. И это означает, снова ущербность самодельной свечи, приготовленной из отходов, и опять холод, от которого некуда убежать.
Симону Саллиэту было (как и очень многим 1993 году) 25 лет. Он был высок ростом, худой (его слова:”Все похудели”.), С большим, как у Сирано, носом, которым он, кстати, весьма гордился (“Нет, что вы, он мне не мешает!”). Сутулость его была не следствием какой-либо болезни тела (искривление позвоночника), а скорее болезнь души: лени. Если бы эта болезнь измерялась какой-либо единицей, то у Симона дошла бы она до чудовищных чисел, приближающихся к галактическим. Сам Симон это прекрасно знал. Причину многих своих неудач и поражений, и особенно неначатых дел, он однажды, к великому своему удивлению, нашел именно в лени.
-Почему вы такой? Можно ведь сделать что-то, найти более интересное дело, новое…- говорил ему часто его кот Томас, но Симон несоглашался.
-Не выйдет,- отвечал он.- У меня нет столько прыти, и я вообще не склонен к авантюрам.- Хотя и можно было просто продать эту огромную трехкомнатную квартиру, совершенно бесполезную, купить квартиру поменьше и жить на остаток припеваючи. Но каждый раз, когда Симон думал об этом, у него начинала болеть голова.
Очень скоро Симон понял, что это его “не могу” есть то же самое, что “не хочу”; ответ на вопрос “почему?” – ЛЕНЬ. Это было действительно самое удивительное открытие в его жизни, и он опустился в своих же собствяенных глазах на пять делений по шкале Симона Саллиэта. Но такое состояние у него продолжалось не долго. Вскоре лень, которая уже называлась по иному, превратилась в культ, и это привело к ужасной консервативности. “Менять старое, сделать что-то новое? Господи, зачем?” А на самом деле было лень менять. Вообще, как известно, любой консерватизм – это неспособность победить собственную лень, которая в разных дозах есть у каждого человека…
Симон был из тех людей, которые, не умея приспособиться к окружающей действительности, сами создают свою жизнь, придумывая маленький мирок, в котором порой помещается лишь один человек – сам создатель мирка. Мирок Симона состоял из книг, дисков, пишущей машинки, двух друзей, самых близких, без которых и не было жизни. Состав этого мирка не менялся долгие годы, и новые люди попадали туда с большим трудом, после, так сказать, многоэтапной проверки; они к тому же должны были придерживаться правил создателя мирка и – боже упаси! – не вносить ничего нового. Таким образом новые знакомые, которые, кто знает, были не хуже старых, очень часто оказывались отторгнутыми, отвергнутыми. Эти новые, привлеченные умом, оригинальностью мысли этого человека, готовые даже служить ему, и порой боготворившие его, оказывались выброшенными заборт, в кипящее море жизни. Многие из них утонули без него, но прежде чем окончательно захлебнуться, все же произносили его има… Близкие люди Симона Салиэта неоднократно обращали его внимание на то, что подобный консерватизм обычно присущ людям уже преклонного возраста., на что Симон всегда отвечал, что он и чувствует себя стариком, и что это в духе времени, хотя и никогда не чувствовал себя героем нашего времени.
Нужно отдать ему справедливость: к дружбе он относился как к нечто священному, и здесь, со старыми друзьями, даже ее величество Лень ничего не могла сделать и отступала на второй план. Ради друзей он мог сделать все, что угодно, достать то, что невозможно достать, придумать то, что невозможно придумать; и то, что он делал для друзей, для себя он никогда бы не сделал. Альтруизм и эгоизм в своих последних стадиях вполне гармонично сочетались в нем и даже сотрудничали друг с другом, складываясь в разные формулы, похожие на химические. Короче говоря Симон Салиэт не любил себя, вплоть до самопожертвования, когда дело касалось друзей,, и очень любил опять же себя, когда дело касалось чужого (не своего!) мира. Таким был Симон салиэт в свои 25 лет.
Жил он в трех комнатах один, если не считать Томаса. Последним умер дед; до него – мам и бабышка, вернее, соблюдая хронологический порядок, бабушка, потом мама. Когда умерли бабушка и мама, Симон не плакал, и он сам ненавидел себя за это; может, он не заплакал из-за злобы, неизвестно откуда взявшейся и неизвестно на кого направленной. Но когда умер дедушка, Симон понял, что еще не потерял способности плакать. С дедушкой Симон прожил всего 6 месяцев; он умер в июле. И когда он умер, Симон плакал. Теперь, спустя почти что год, Симону часто мерещилось, что он слышит хриплый извиняющийся голос деда:
-Симон…- Потом снова:- Симон.
-Что тебе, дед ?
-Симон…
-Я слышу тебя, дед, говори же!
-Извини меня, пожалуйста, у меня опять мокро…
Теперь, когда умерли бабушка, дед и мама (помнишь ли тот день, когда ты вернулся с работы и дед крикнул из комнаты:”Маме плохо, иди скорее!” И когда ты вбежал в комнату, увидел маму и деда, лежащих рядом друг с другом на полу и услышал Томаса:”Мяу”. Дед сказал:”Симон, мама умерла…”- и сам закрыл глаза. И ты понял, что, видя, как мама падает, дед выбросил себя из кресла на пол и постарался чем-то помочь ей), Симон стал жить в этой трехкомнатной квартире один вместе с Томасом. Он теперь часто видел во сне и бабушку и маму и деда, и сны эти большей частью были из детства. А однажды он увидел во сне отца, которого никогда в жизни не видел. Отец во сне был каким-то странным, чужим, и Симон его, конечно, не узнал бы, если б тот не сказал, что он и есть отец Симона…
Теперь Симон, так, чтоб не рабудить кота, повернулся на спину. Чтоб заглушить голод, он закурил сигарету, но от этого явно стало хуже. “Хоть хлеба кусочек,”- пронеслось в голове, но дома нечего было поесть. Он посмотрел на часы: было 10:00. Хлеб получат в три, свет тоже, наверное, дадут в три. Прямо сдохнуть можно!.
4
Ее сердце забилось быстрее, и она проснулась. Ехне хотелось вставать с потели, которая согрелась только к рассвету; есть тоже не хотелось, и вообще ничего не хотелось. Слышно было, как мама возится в кухне и что-то напевает, какую-то песенку.
-Мэри, вставай уже поздно!
Она решила не отвечать, притвориться спящей. Но от мамы не так уж было легко отвязаться. Ровно через 10 минут мама с грохотом ворвалась в комнату и закричала:
-Мэри, ты что, не слышишь ? Я говорю, уже поздно, пора вставать!
Притворяться уже не имело смысла: таким криком можно было разбудить и слона.
-Ну, мама, что такое! Я хочу спать! Сегодня же воскресенье!
-Но уже 10 часов!
-Ну и что ?
-Ничего. Вставай!
-Хорошо, встаю.
Но маму невозможно было обмануть:
-Нет. Ты не встаешь. Я же вижу.
-Честное слово. Ты уходи, и я встану.
-Не верю.
-Мама!
-Смотри же.- И мама вышла. Застонав, Мэри села в постели. Было холодно, и она с трудом сделала следующий шаг: опустила ноги на коврик у кровати. Голова звенела после вчерашней попойки, и Мэри грязно выругалась. Вообще, ей нравилось нецензурно ругаться (она это делала только в уме или шепотом); она тогда чувствовала себя сильнее и увереннее в себе. Надев тапочки, Мэри подошла к окну. Шел снег, и почти не было людей. Она оделась и вышла из комнаты с голубыми обоями и письменным столом, на котором была пишущая машинка. В прихожей мама надевала пальто, а потом напялила на голову свою странную шапку. Мэри эту шапку матери почти что ненавидела.
-Куда это ты собралась?
-Как куда? За хлебом.
-Понятно. Знаешь, мамуля, у тебя довольно-таки странный вид в этой шапке. Тебе не кажется?
-Нет,- ответила коротко мама.- В термосе есть кипяток, вупей чаю и позавтракай. Знаешь, какая ты худая?
-Ради бога, мама, не надо!
-Если будет очередь, я вернусь не скоро.
-Хорошо,- сказала Мэри уже из уборной. Она слышала, как захлопнулась дверь. Уборная была самым холодным местом в квартире, и отец ее, когда он еще не уехал на зароботки, всегда говорил Мэри и матери: “Смотрите, не отморозьте себе кое-что!”. Мэри считала отца вульгарным, и теперь, вспомнив его, подумала, что хорошо, что отец уехал. Она ценила его постольку, поскольку тот каждый месяц посылал деньги.
-Если нам он посылает столько денег, ты представляешь, сколько на самом деле он зарабатывает?- сказала Мэри однажды матери.
Та ответила:
-Как он без нас, бедненький!
-Ты не очень-то его жалей. Небось нашел там себе какую-нибудь блондиночку-красавицу со стройными ногами и моложе тебя!
Мама обиделась и не говорила с дочерью полдня.
Теперь Мэри не было весело, совсем наоборот: голова трещала, и она подумала, что Симон в такой ситуации сказал бы:” Дерьмо все это!”. Одевшись, Мэри отпечатала на машинке записку матери:” Ушла к Люси!”, а отом вышла из дому. Снег все еще шел, и было не так уж холодно на улице; во всяком случае так казалось. Она шла по улице и щупала в кармане пальто ключи от квартиры Симона Салиэта. Она подумала, что ее приход для него будет сюрпризом; он ведь не жсет ее. Впрочем, он ее никогда и не ждал, подумала она, хотя и, когда она приходила, он радовался. Радовался и Томас, его кот, в котором Мэри чувствовала своего союзника. В который раз, боже, Мэри прходилось признаваться самой себе, что она без ума от Симона Салиэта, однако, замечала, что он-то не очень еюувлекался. Она для него могла быть всем, он мог делать с ней все, в том числе и тащить к себе в постель, но все-таки любовь к ней он не испытывал, во всяком случае не так, как этого хотелось бы Мэри. Он лишь позволял ей любить себя, и она это знала. Что касается Симона, то для него эта странная связь была дружбой, странной, конечно, но все-таки дружбой, и он называл это “взаимностью услуг”, и под этим подразумевалось: нам нравится спать друг с другом, и мы это делаем. Мэри ничего не оставалось делать, как смириться с этим, хоть это и было ужасно трудно, и она плакала по ночам. Но Мэри не была истеричкой, совсем наоборот. У нее был ровный спокойный характер, и здравый смысл подсказывал ей, что она для Симона нето земное, очень хорошее, но все равно земное, и замечала в нем тоску по идеалу. Бог знает, каков был идеал женщины у этого странного человека (вообще, все знакомые Симона Салиэта утверждали, что он какой-то странный!). Может быть, идеал этот сложился в его голове на основе портретов средневековых художников или прочитанных книг (Симон много читал всегда), и Мэри знала, вернее, чувствовала, что она не та, по ком тоскует Симон.
Однажды на какой-то вечеринке Тош, друг Симона, отвел его в сторону и спросил прямо, в лоб:
-Ты любишь Мэри?
-Да,- ответил Симон, хотя и знал, что врет своему другу.
-Так не любят,- сказал укоризненно сентиментальный Тош и отошел.
Мэри слышала этот диалог и предположила, что Симон даже не дает себе труда разобраться в их отношениях. Но потом все же подумала, что Симон не из тех, кто не знает, чего хочет в этой жизни, и она смирилась. Чего же хотел Симон, он не говорил. Приходилось ждать, и Мэри ждала.
Когда она открыла дверь и вошла в комнату, Симон все еще лежал на диване, укрытый двумя одеялами и согреваемый Томасом. Томас услышав шаги сразу же вздрогнул и проснулся.
-Ты?- удивился Симон.
-Мои приветствия.- Мэри понравилось, что Симон удивился ее приходу.- Я вам с Томасом кушать принесла.- Она поцеловала его, и она встал с дивана. Томас тоже вспрыгнул на пол и прижался к ее ногам.
-Смотри, как подлизывается,- сказал Симон.- Нет, Томас, ты неизправим!- Он помог Мэри снять шубу и понес сумку с едой на кухню. Мэри осталась в комнате и играла с котом.
-Ты чудо, Мэри!- услышала она его голос.- А мы с Томом думали, что подохнем с голоду. Эй, Том, иди, посмотри, что мы будем есть!- Симон разбирал на кухне пакеты с едой.
-Он к тебе не пойдет,- сказала Мэри.- Он любит меня больше.
-Дело не в этом,- сказал появившийся Симон, жуя колбасу.- Просто ты – женщина.
-А он это чувствует?
-Да, конечно.
-А ты вот ничего не чувствуешь. Ты даже не подумал, что я, может, еще не завтракала и принесла все это, чтоб мы ВМЕСТЕ позавтракали.
-Прошу прощения,- сказал Симон и проглотил колбасу.- Пошли на кухню.
-У тебя ужасно холодно, когда дадут свет?
-В три.
Мэри положила еду в тарелки и разлила чай (термос с кипятком она тоже взяла с собой).
-Рубу отдадим Тому, а все остальное съедим сами,- сказал Симон.- Ему будет достаточно. Он уже завтракал.
-А что он ел?
-Тараканов.
Мэри поморщилась:
-Бедный Том!
-Да, ты спасла нас от голодной смерти. Кстати, неплохо живете. Папаша хорошо зарабатывает?
-О да! И исправно посылает нам деньги, в залог того, чтоб его мы оставили в покое и не тревожили.
-Знаешь, я переберусь жить к вам, вместе с Томом, конечно: у вас хорошо кормят.
-Для этого нужно сначала нан мне жениться, г-н Салиэт,- сказала с улыбкой Мэри.- Никто не собирается кормить тебя за твои прекрасные глазки.
-Да? Я подумаю.
Мэри знала, что это пустой разговор, и Симон знал, что она знает.
-Как прошла вчерашняя программа?- спросил он ее.
-Не совсем гладко,- ответила она.- Оператор заснул во время передачи, и в эфир прошла старая запись. Он вовремя не выключил.
-Постой, а мы разве записывали не на тридцатимунутке?
-Нет.
-Люси звонила?
-Да, она в бешена. Сказала, что Анибек свернет нам всем головы.
-Кто был за пультом вчера?
-Гарри.
-Я поговорю с ним, чтоб больше этого не повторялось. А Анибеку скажем, что виноваы Гарри. Нечего выгораживать этого идиота в очках.
-Не все очкарики идиоты,- заметила Мэри.
-Я лишь о тех, кто носит имя Гарри.
Томас, взглянув на Симона и Мэри благодарными глазами, мяукнул пару раз и ушел в другую комнату.
-Славно позавтракали,- сказал Симон.
-Да. А у меня есть еще сюрприз.
-Опять? Прямо Санта-Клаус, честное слово!. Позвать сэра Тома?
-Не стоит,- сказала Мэри.- Ведь я еще не слышала, что коты имеют обыкновение пить кофе.
-Не, Мэри, ты святая! Кофе! Ты даже не представляешь, как я тебя люблю!
-Из-за кофе? Спасибо хоть на этом.
-Я не знаю, что бы без тебя делал!
-Ничего особенного. Ты бы просто остался голодным.
Когда они выпили кофе (приготовленный на спиртовке, потому что света еще не было), Мэри сказала:
-У тебя все же очень холодно. У меня замерзли ноги.
-Давай пойдем в спалью и ляжем в постель,- предложил Симон.
-Давай,- согласилась Мэри.- Только пусть Томас не приходит с нами.
-Хорошо, он не пойдет с нами.
-И мы не будем раздеваться.
-Почему?
-Опять же потому, что холодно.
-Но я тебя хочу!
-Не кричи так: Том услышит.
-Он не понимает.
И тут из соседней комнаты донеслось:” Мяу!”. Они рассмеялись.
-Пошли,- сказала она.- Там видно будет.- И встала.
Он оставался сидеть.
-Ты удивительно красивая женщина!
-Ты так говоришь только потому, что хочешь меня сейчас.
-Я же не вру!
-Ты не врешь. Ты просто заблуждаешься.
-От тебя хорошо пахнет.
-Париж, между прочим!
-Ты не была в Париже.
-Идиот! Ты думаешь, я этого не знаю?
-Знаешь, вообще ты молодец у меня. А теперь давай оставим мистера Тома наедине со своими мыслями и переберемся в спальню.
-Какое сегодня число?
-27-е.
-Сегодня в филармонии Равель, Дебюсси, Бизе.
-“Болеро”, “Отдых фавна”, “Кармен”.
-Правильно, дорогой.
-Мы будем любить друг друга, потом я пойду за хлебом, а потом мы пойдем на концерт.
-Все просто, правда?
-Конечно. Только я прошу тебя об одном одолжении: никогда ольше не приноси мне еды.
-Это из гордости?
-Не знаю.
-Хорошо.
-Я не могу, понимаешь?
-Понимаю…
5
Весь март почти шел снег, и поэтому март не был первым месяцем весны, а лишь продолжением длинной, очень длинной зимы. Снег шел и не таял; таяли только деньги, когда они вдруг появлялись, на очень короткое время. А американский доллар неумолимо поднимался в цене, что влекло за собой дороговизну продуктов.
Правительство, конечно, об этом не подумало заранее, не думало оно и тогда, когда еще в ноябре поменяло старые деньги на новые дэяры, которые очень скоро превратились в бумажку. Медленно, но верно дэяр обесценивался, а зима все никак не кончалась. А между тем весна хотя бы немного облегчила бы жизнь людей…
Дом радио жужжал, как улей. Это было одно из тех редких мест в городе, где электричество не выключали, и оно было круглое сутки. Кроме того преимущество Дома радио заключалось в том, что он отапливался. Короче, здесь всегда было светло и тепло, а всего этого простые смертные в городе Теофиль, да и во всей республике, были лишены, и поэтому рабоники радио чувствовали себя представителями высшей расы, людьми голубых кровей. Кто приносил с собой электробритву и здесь брился, кто варил здесь обед и нес его после работы домой; кто приносил с собой кипятильник, пампунь и мыл здесь голову, а потом просил у подруги фен и сушил волосы. Лишь в свободное время работники радио занимались своими профессиональными обязанностями, и начальству приходилось закрывать на это глаза (ничего другого, собственно говоря, начальству не оставалось делать).
В коридорах Дома радио очень часто можно было слышать такой диалог:
-Третья студия свободна?
-Да, но я сейчас иду туда; у меня интервью, ко мне пришли.
-А, ну хорошо. Тогда я успею просушить волосы (или же отвечали: а, ну хорошо, тогда я еще успею кончить со своими оладьями…).
Нужно лишь догадываться, какая вонь вообще стояла в коридорах Дома радио.
“Независимая радиокомпания” занимала вевсь второй этаж здания Дома радио. В конце коридора, по обе стороны которого находились редакции, был кабинет директора радиокомпании Анибека (так во всяком случае его все называли). Он был красивый мужчина, где-то уже под 50, уже давно начавший седеть; у него были добрые карие глаза и “обворожительная улыбка”. Анибек всегда говорил, что каждый журналист должен уметь обворожительно улыбаться (“вот как я!”). Он говорил что 80% успеха журналиста зависит от его умения улыбаться, и действительно, бладгодаря своей этой улыбке, Анибек добился осуществления своей давней мечты: иметь собственную радиокомпанию. Тем самым, можно с уверенностью сказать, что Анибек был счастлив, как никто другой, и его огорчали лишь мелкие штришки повседневной жизни, эти черточки, пунктиры бытия… Анибек знал, что не эти мелочи главное в жизни, и поэтому огорчения его не длились долго. Он умел отличить главное от второстепенного и лишь делал вид, что сердится, а на самом деле он просто играл роль строгого директора крупной, единственной в республике в ту пору независимой радиокомпании.
“Независимая радиокомпания” выходила в эфир на двенадцати языках мира, каждый день, и каждая редакция, составленная по языковому принципу, имела по тридцать минут эфирного времени. Передачи этой радиокомпании отличались от других (государственных) тем, что со вкусом были составлены, материалы были куда интереснее, а музыкальное оформление было на самом высоком уровне (следует помнить, что “Независимая радиокомпания” родилась задолго до того, как появились “FM” радиостанции). Каждая редакция имела по три-четыре редактора и целую армию внештатных корреспондентов. На матетиалах, доставляемых внештатниками, и жижделось, откровенно говоря, существование радиокомпании. Такой расстановкой дел Анибек был очень доволен (он сам был его автором); именно он посоветовал использовать внештатников, как дешевую рабочую силу, и часто говорил своим редакторам:” Пусть внештатники бегают, достают материалы, а вы займитесь чем-нибудь серьезным”. Самих же внештатников он называл “наша агентура в городе”. Ее, т.е. агентуру, составляли большей частью дети-старшеклассники средних школ или студенты начальных курсов ВУЗов; они рыскали по городу, словно голодные собаки в поисках еды, приносили на суд редакторов свои каракули и с трепетом ожидали приговора, смотря прямо в рот своего судьи:”Это пойдет, это не пойдет, это доработай, это укороти, это удлини, это однажды уже было” и т.д.
Если возраст внештатников колебался от 15 до 20 лет, то возраст самих сотрудников радиокомпании (редакторов) был и вовсе очень разным, причем он распределялся совсем неравномерно. В редакциях европейских языков преобладала молодежь, тогда как в восточных языках работали сплошь старики, которые смотрели на молодых как на неперебесившихся младенцев. Понятно, что передачи на европейских языках были намного интереснее, чем на турецком, арабском, фарси. Понятно это было и Анибеку, но он ничего не мог с этим поделать, потому что молодежь не учила восточные языки; она в глубине души лелеяла мечту: ступив одной ногой на Европу, перешагнуть впоследствии в западное полушарие. “Америку им подавай!- думал Анибек о молодых.- Дети так дети!”.
Вот на “детей” в тот день Анибек и был очень зол. Он думал, что просто придушит редакторов “русской” редакции Люси, Мэри и Симона. Дело в том, что опять (во второй раз!), передача русской редакции прошла в эфир с “удлинением” в 9 минут, т.е., говоря на человеческом языке, русская редакция вышла за рамки своего хронометража на 9 минут, причем эти 9 минут радиослушателям пришлось послушать отрывок из давнишней передачи. В итоге пострадали “немцы”, которым пришлось находиться в эфире всего 21 минут (отсюда и обиженный звонок главреда немецкой редакции самому Анибеку!).
Кончив бриться, Анибек вышел из своего кабинета и по коридору направился к комнате 222. Открыв дверь, он увидел всех троих редакторов в сборе, причем все трое сидели за столом Люси и пили кофе.
-Чем вы тут занимаетесь?- спросил директор радиокомпании, приняв грозный вид.
Ответила Люси (толстушка лет 30, красившая свои волосы в желтый цвет):
-Пьем кофе. Хотите?
-Нет. Почему не делом заняты?
-У нас перекур, шеф! Скоро должны прийти внештатники.
-Понятно. А как вы объясните позавчерашнее хамство?
-Очень просто, шеф.
-Я вас слушаю, Люси.
-Шеф, ничего ведь страшного не случилось, правда?- попытался вмешаться Симон.- Вы ведь тоже не любите “немцев”.
-Не люблю,- признался Анибек,- но это ничего не означает. Ичего не случилось, по-вашему? Случилось! Еще как случилось!
-Шеф, но мы не виноваты,- сказала Люси.- Кстати, хотите кофе?
-Валяйте.
Люси, Мэри и Симон расплылись в улыбке: буря миновала. Мэри принялась готовить кофе; Анибек сел.
-Понимаете,- начал Симон Салиэт и доверительно придвинул свой стул поближе к директору.- Некто Гарри (вы его знаете: очкарик такой, наш оператор), забыл вовремя нажать на кнопку “СТОП”.
Левая бровь Анибека выразительно поползла наверх.
-Он что, ненормальный? Чем он по ночам занимается? Это же во второй раз! Заснуть за операторским пультом!
Симон придвинул стул еще ближе.
-Понимаете, шеф, он женился.
-А-а, теперь понимаю. Но вы-то, вы-то почему не стерли старую запись? И почему не записываетесь на тридцатиминутках?
-Шеф! Эта старая запись, о которой вы говорите,- интервью Люси с Шебетом, композитором, и мы решили сохранить запись для потомства. Эту работу мы вполне можем назвать шедевром журналистики.
-Ты кого хочепь обведешь вокруг пальца, Симон,- сказал Анибек и рассмеялся; Мэри и Люси в свою очередь изобразили вполне верноподданический смех.
-Вот ваш кофе, шеф,- сказала Мэри.
-Спасибо. А что касается Гарри, то я с ним поговорю. Вы же все-таки записывайте приграммы на тридцатиминутках. От греха подальше.
Кода Анибек, допив кофе, ушел, хлопнув по привычке дверью (привычка чисто директорская), Люси, Мэри и Симон облегченно вздохнули.
-Пронесло,- сказала Люси.
-Слава богу,- сказала Мэри.
-Ну и черт с ним,- заключил Симон.
В тот день он чувствовал себя очень уставшим. С утра пришлось побегать: сначала интервью с депутатом парламента, а потом репортаж о выставке маленького вундеркинда (11 лет). Выставка была приурочена к наступлению весны, которая пока еще не собиралась нассупать.
-Они ненормальные,- сказал Симон Люси и Мэри.- Весна наступит минимум в конце марта.
-Успокойся. Они придерживаются календаря, а по календарю, как ты знаешь, уже давно март.- Люси разбирала какие-то бумаги у себя на столе.
-Как вундеркинд?- спросила Мэри, приготовившись пойти помыть кофейные чашки.- Рисовать умеет?
-Кажется, да. Хотя ему, конечно, до тебя далеко. Ты рисуешь лучше.
-Мерси. А что он в основном рисует?
-Дома.
-Только?
-В основном.
-Он из зоны бедствия?- спросила Люси.
-Вроде того.
-Ты можешь мне объяснить слово “вроде того”? Почему ты не знаешь точно? Ты журналист или кто?
-Господи…- прошептал Симон; он был несколько удивлен внезапной вспышкой своего главного редактора. Он взял телефон, стал набирать номер, поговорил минуту другую, потом, положив трубку, встал по стойке “смирно”.- Разрешите доложить: мальчик, 11 лет от роду, персональная выставка которого открылась сегодня, действительно до землетрясения проживал в городе Катисс…
-Вольно, рядовой Саллиэт,- улыбнулась Люси.- В следующий раз попадете на гауптвахту. Репортаж ты уже отпечатал, или он у тебя еще в голове?
-Пока в голове, ваша честь.
-Ну, так сядь и отпечатай.
-Давайте сначала послушаем господина депутата.
-Включай.
Симон вытащил из кармана спортивной сумки диктофон и положил на письменный стол Люси.
-Этот депутат претендует ма бесплатный билет в сумасшедший дом,- сказал Симон.
-Почему он не согласился прийти к нам в судию и здесь дать интервью?- спросила Мэри.
-Говорит, занят.
-Врет,- сказала Люси.
-Ну, это у него профессионально,- усмехнулся Симон,- он ведь депутат!
-Ладно, включай. Скоро мы подвергнемся нашествию внештатников.
И Симон включил.
-Он ненормальный, вот увидите,- сказал он.
-Тсс.
ДЕПУТАТ:Здравствуйте,”- голос низкий, хриплый, прокуренный.
СИМОН:Здравствуйте, г-н депутат. Скажите, пожалуйста, какой вопрос обсуждал парламент сегодня утром до перерыва?”
ДЕПУТАТ:Мы обсуждали закон о почетной медали за вклад в культуру.
СИМОН:Но, по-моему, этот вопрос уже обсуждался на прошлой неделе в парламенте…
ДЕПУТАТ:Вы абсолютно правы, молодой человек. Сегодня вопрос состоял в том, в честь какого деятеля нашей культуры назвать эту медаль. Решили (большинством голосов) назвать медаль имени Лимана Лана. Особые споры вызвал вопрос, назвать медаль просто “Лиман” или “Лан”.
СИМОН:Разница лишь в имени и фамилии.
ДЕПУТАТ:Да. И, благодаря нашей фракции, парламент проголосавал за то, чтоб медаль наьвали именем “Лимана Лана”.
СИМОН:И этому было посвящены 3 дня?
ДЕПУТАТ:Совершенно верно.
СИМОН:Не кажется ли вам, что парламенту нужно решать куда более насущные вопросы? Республика в таком состоянии.
ДЕПУТАТ:Ни в коем случае, молодой человек! Культура прежде всего!
СИМОН:Но я думаю, что когда народ голодает…
ДЕПУТАТ:Вы напрасно так думаете.
СИМОН:Хорошо, г-н депутат. Что вы думаете о войне?
ДЕПУТАТ:Я думаю, что войну нужно доводить до конца, до победного конца! Мы готовы воевать и будем воевать, что бы ни говорили всякие несознательные элементы, которые вселяют в народе пораженческие настроения.
СИМОН:Но уже видно, что республика выдохлась.
ДЕПУТАТ:Нация, у которой такое славное прошлое и такая богатая культура, не может выдыхаться.
СИМОН:А причем тут культура?
ДЕПУТАТ:При том, молодой человек, что мало есть на земле наций у кого такая богатая культура.
СИМОН:Какое это имеет отношение к войне?
ДЕПУТАТ:Самое прямое. Видно, что вы ничего не понимаете.
СИМОН:Я и хочу понять, г-н депутат, и наши радиослушатели тоже.
ДЕПУТАТ:На этот вопрос я уже ответил.
СИМОН:У вас есть сын?
ДЕПУТАТ:Нет. У меня две дочери.
СИМОН:Вот теперь понятно.
ДЕПУТАТ:Слава богу, молодой человек! Нужно показать всему миру, что мы есть, и очень сильны, и никому не дадим топтать наше национальное достоинство.
СИМОН:Вы думаете все дело в достоинстве?
ДЕПУТАТ:Да!
СИМОН:В чем же вы видите конечную победу?
ДЕПУТАТ:В возвращении наших исконных земель.
СИМОН:Какие именно земли вы имеете ввиду?
ДЕПУТАТ:Все. Какие у нас когда-то были.
СИМОН:Но ведь на этих землях многие века уже живут другие народы.
ДЕПУТАТ:Их надо выслать, выселить.
СИМОН:Каким образом?
ДЕПУТАТ:Я уже дал понять, что многие вопросы нужно решать с помощью оружия.
СИМОН:Большое спасибо, г-н депутат… Мы беседовали с депутатом Национального собрания Республики Дэер, представителем фракции либерально-национальной партии N…. N….-ом.
-Здорово!- сказала Люси, прослушав запись.
-Как ты думаешь, он будет баллотироваться в президенты?- спросил Симон.
-Боже упаси!- вздохнула Мэри.
-Он похож на нового Гитлера, не так ли?
-С каких пор, г-н Саллиэт, вы стали интересоваться политикой?
-С тех самых пор, г-жа редактор, как мне дают задание интервьюировать депутатов Национального собрания.
-Такое больше не повторится,- обещала Люси.
-Надеюсь,- вздохнул Симон.- Я бы с большей радостью писал о медали за вклад в культуру имени Лимана Лана.
Люси и Мэри рассмеялись.
-А теперь сядь за машинку и напиши о вундеркинде- художнике.
-Слушаюсь!
Потом нахлынули внештатники, замерзшие, раскрасневшие на морозе дети. Симон смотрел на них и печатал. Потом, когда внештатники ушли, Люси попросила отпечатать их репортажи; вернувшаяся вскоре из студии Мэри сменила его за пишущей машинкой. Симон же сел на подоконник и взял на колени телефон.
-Никогда я не видел, чтоб в марте было столько снега,- сказал он.
-Все меняется,- философски изрекла Люси.- Что делаешь?
-Звоню по телефону.
-Какой-нибудь красотке?
-Нет. Он мужчина. Но я не гомосексуалист… Алло? Привет, дорогой, как поживаешь? Понятно, но знаешь, теперь всем холодно. Да… Хоть и март уже… Вот и молодец. Нет, ничего болсше нет. Да, грустно. Но ты не волнуйся, я что-нибудь принесу поесть. Да. Да. Все они здесь. Передам привет, обязательно. И Люси и Мэри. Не скучай, Томас, почитай какую-нибудь книжку. На третьей полке у меня есть Ремарк. Что? Сигареты кончились? Я куплю по дороге. Давай. Пока.
-Что он говорил?- спросила смеясь Мэри.
-Он говорил только “мяу”,- ответил Симон.
Люси лишь покрутила пальцем у виска.
6
В доме был свет. Симон отпечатал на машинке материял для завтрашней передачи (“Серия концертов филармонического оркестра”), и пошел смотреть телевизор.Показывали какую-то гадость, но он все равно смотрел, так как соскучился по телевизору. Он смотрел на экран и думал. Об Анне и Алике, о Тоше, потом о Мэри, Люси и о себе. Томас сидел у него на коленях и, казалось, тоже думал. Потом Симон услышал какой-то подозрительный шум. Он приглушил звук телевизора, но шум не прекратился, и Симон догадался, что он, доносится с улицы. Пошел, открыл окно и ахнул. Шел дождь! Первый в году дождь. В воздухе пахло чем-то удивительным, от чего кружилась голова…
“В Теофиле наконец-то наступила Весна,”- подумал он.
Ровно через месяц он отпечатал на своей машинке:
“Я решил умереть… Я хочу умереть… Я не хочу больше жить… Я устал больше жить…”
А потом открыл окно и полетел…
К маме бабушке, дедушке… Ко многим-многим, кто уже там был.
5.02. 2002 год, 23.06. 2004 год