Девушка, которая могла бы быть моей.

Вы чего делали в 90-х? Я дурака валял. Как и сейчас. Как и в 80-х. А в 90-х было модно одеваться во всякую фигню, слушать дурацкую музыку, читать псевдофилософские книги и сочинять дебильные стихи.
Летом 1997 я сдавал сессию в РГПУ им. С. А. Есенина. На мне были белые кроссовки, чёрные джинсы-бедфорды, чёрная футболки с изображением обложки альбома «Let it be» и чёрный кожаный отцовский пиджак. Я, как и все, пел в рок-группе, носил причёску в стиле «брит-поп» и считал себя гением.
А у неё, как выяснилось, имелся годовалый ребёнок, вредный муж и отвратительная свекровь.
После пары она попросила у меня закурить, и я сдуру попёрся с ней в курилку. В курилке между первой и последней затяжкой «L&M» я потерял своё сердце…
Она была девушкой из 80-х: сделала все вещи, модные в 80-х, прошла через все наивные увлечения 80-х, общалась со всеми культовыми рязанцами 80-х. И она была сказочно красива. В её взгляде не отражалась Земля и все её заморочки, она писала малопонятные стихи и подарила мне улыбку ангела.

Осенью я познакомился с её мужем, мы стали с ним много и часто выпивать, её ребёнок во мне души не чаял, её маме я понравился.
На мне были чёрные ботинки на массивной подошве, голубые джинсы-трубы, цветная рубашка «San Dino», коричневая кожаная куртка и серая шляпа, стыренная мной из гримёрки народного театра. Моя рок-группа распалась, я пел один.
А она? Она говорила мне о поэзии, о том, что, если бы не было ребёнка, она ушла бы от мужа, о Париже, в котором в былые годы бывала часто и долго.
В это же время я научился писать стихи, а чтобы полностью создать себе поэтический имидж, начал хорошенько выпивать, как Есенин, Рубцов, Джим Моррисон… Ну, вы понимаете.

Зимняя сессия 1998 окончилась педагогической практикой. Нас распределили в Дашково-Песочню. Да, это мой любимый район Рязани. Если вам нравится электропоп 80-х и эстетика «диско», вы легко можете представить себе это место. К тому же там жила она, правда жила с мужем и сыном, но зато теперь мы целые дни проводили вместе с ней.
Я носил дурацкие зимние ботинки, чёрные джинсы, чёрную футболку, коричневый битловский вельветовый пиджак, опять-таки позаимствованный из папиного гардероба, зимнюю куртку с индейским орнаментом, круглые очки и шикарное каре. Я уже был одним из персонажей рязанской тусовки.
А она? Она говорила мне о поэзии, о том, что её религия не позволяет ей изменять мужу, о Париже, в котором в былые годы бывала часто и долго.
Снежным январским вечером по окончании практики мы сидели с ней на холодной лавочке в Наташином парке (между рязанской филармонией и корпусом микробиологии Рязанского медицинского университета), и она сказала:
— Почему, когда влюбляешься, кажется, что такого в твоей жизни никогда ещё не было и уже не будет?
Я глупо отшутился, хотя всё понял. Моё сердце, потерянное летом 97 в курилке литфака пропало в сугробах Наташиного парка.

Зимой 98 она устроилась работать в Рязанский историко-архитектурный музей-заповедник каким-то научным сотрудником.
Я приходил к ней на работу и попадал в сказку. Она прочитала мне классное четверостишие:
Ах ты, сука-романтика,
Ах ты, Братская ГРЭС.
Я уехала с бантиком,
А приехала без.
Она написала мне два письма и делала за меня какие-то контрольные…

Как я выглядел вначале летней сессии 1998 припомнить сложно. А её муж – сторонник правила трёх «к» в отношениях с женой – лихо слепил ей ещё одного ребёнка для крепости брачных уз. Она не хотела жить по правилу трёх «к» и на второй день сессии посетила городской абортарий. Её религия не позволяла ей изменять мужу, а абортарий прошёл безболезненно для её религиозных чувств.
Ладно. В конце июня у меня случилась первая алкогольная интоксикация с галлюцинациями. Первый крик, первое слово, первый шаг, 1 раз в 1 класс, первая сигарета, первая эрекция, первый поцелуй, первый sex, теперь вот первая белая горячка…
29 июня ей исполнилось 24 года, по её словам, она ждала от меня в этот день неординарных поступков, слов восхищений и любви.
А я приехал на литфак в белых туфлях «прощай, молодость», чёрных брюках со «стрелками» и зелёной футболке. Дико болела голова, говорить я не мог.
Она сказала, что я испортил ей праздник, с понедельника мы пересядем за разные парты, и вообще всё кончено. Она села в троллейбус и уехала к мужу.

После выходных моросил дождь. Я вошёл в универ в модных тогда тупоносых туфлях с большими пряжками, чёрных джинсах, белоснежной рубашке, кожаной косухе, сжимая в уверенной руке букет цветов. Я попросил у неё прощения, она сказала, что погорячилась, и попросила прощения у меня.
Мы классно провели время. Говорили о поэзии и…, ну, вы помните.

31 декабря 1998 года в суде Октябрьского района города Рязани мне влепили 10 суток за мелкое хулиганство. Сами понимаете, какое впечатление я на неё произвёл. Да и на всех тоже. Слух, естественно, просочился на литфак и я стал вообще романтическим героем.

В феврале 1999 мы посетили в день открытия пивной павильон напротив института МВД и последний раз душевно поговорили. Вы помните о чём.
Уже в марте её взгляд померк, а летом она заявила, что примирилась с мужем. В смысле, с фактом существования с мужем, совместного проживания.
Надо было учиться жить без неё, и я начал эту пытку. Осенью у неё случился выкидыш, что ещё теснее связало их с мужем, а в январе 2000 нам выдали дипломы. Но всё это я помню плохо.

На следующий день после получения диплома я почувствовал тоску и одиночество. Предстоящая жизнь пугала неизвестностью. Зато потом всё наладилось: я работал DJеем в дискотеке клуба спиртзавода, деньги и спирт у меня не переводились, юные любительницы танцев вешались на меня, словно ордена и медали, я неделями не мог протрезветь.
В мае 2001 я чисто для развлечения навестил её. На мне были кеды, джинсы и футболка в сеточку.
Весь день мы с её мужем просидели за компьютером, а она пришла только вечером. Теперь она работала пресс-секретарём Рязанской таможни.
Я уехал с тяжёлым сердцем и устроился в военкомат.

Всё шло по нисходящей. В апреле 2002 я заехал к ней на работу, мы сходили попить пивка и купили мне «казаки» «Saluro».
В моей жизни секса становилось всё меньше, а наркотиков всё больше. Алкоголь вообще не переводился уже месяцами.
Летом наши с ней стихи увидели свет в альманахе «Вся королевская рать». Вот что она написала в предисловии к своей странице:
«Поэт – это человек, идущий в неведомое. Его стихи – карта открываемого мира. Критерий хорошей поэзии – её искренность».
Я так и жил. У меня уже не получалось жить иначе. А она жила так, как я вам рассказал. Вот с тех пор я и не люблю бабьё, которое стишками балуется, потому, что именно балуется, именно стишками, именно бабьё.

Летом 2002 я съездил в Казань, а осенью у неё умер сын. Может быть, это очень недостойно, но я начал надеяться.

Я поздравлял её по телефону с 8 марта 2003 года, а она мне ответила, что с минуты на минуту уезжает в роддом…..

11 июля 2004 года мне стукнуло 29 лет. 12 июля 2005 года умер мой старый друг. От алкогольной интоксикации. Жизнь ясно давала мне понять, что юность кончилась, кончается у всех, теперь вот и у меня. Надо было всё серьёзно обдумать, и я уехал на 2 месяца в командировку в Саратов.
12 августа 2004 – 12 октября 2004 в Саратове – за это время я был трезв ровно 8 суток. Бренчал на гитаре, а все любят парней с гитарами, читал стихи свои, Степанцова и Иртеньева, а все любят стихи мои, Степанцова и Иртеньева, познакомился со Светкой, тоже из Рязани.
По два месяца я уже пил, поэтому решил в этот раз пить три месяца. Бывало: на улице люди уже ходят в лёгких курточках, а я ещё в зимнем пальто, потому, что я начал пить, допустим, в начале марта, а на дворе уже конец апреля, а я за всё это время пальто ни разу не снял. Ну, осенью такая фигня с одеждой происходила наоборот.
Короче, в начале декабря, не дотянув до 3 месяце считанных дней, оказался я в больнице ещё на месяц.

24 декабря 2004 года на занятиях в Советском военкомате города Рязани мы договорились со Светкой встретиться в январе, на танцы сходить. Чтобы подразнить Светку я в перерыве позвонил, ну, вы понимаете кому. Так позвонил, чтобы подразнить Светку.
На том конце провода она заявила мне, что вот сейчас, сейчас она уходит от мужа с двумя дочерями (пока я был в Саратове – ещё одна родилась) к маме, потому, что муж нашёл другую. Может, мы встретимся? Может, я заеду?

Да я, конечно, заехал 4 февраля 2005. Она жила теперь в Канищево – моём самом нелюбимом районе Рязани, но что было делать. Боясь потерять её, я договорился о «месяце невинности» — ровно месяц никто никому, а там я всё решу. Месяц без секса для меня не тяжело, если всё время пить. Я пил, сочинял стихи, звонил ей каждый день.
13 февраля я пригласил её в дискотеку, она сказала, что времени нет, и я пошёл танцевать со Светкой…
А 14 февраля утром я позвонил ей, будучи крепко с похмелья, но начиная опохмеляться. А она сказала, чтобы я приезжал. А я поехал.
Меня представили бабушке. Бабушка строго спросила:
— Кто Вы, молодой человек?
— А я Кирилл Евгеньевич Пшёнников – простой рабочий парень, слесарь 6 разряда, через месяц ухожу служить по контракту в Чечню. Можно Ваша внучка со мной погуляет?
Растроганная старушка согласилась посидеть с детьми и отпустила внучку. Мы пили с этой внучкой в каком-то безымянном баре, танцевали и целовались взасос. Первый раз за 7 лет знакомства. Она предложила мне жениться, а куда мне жениться: у неё 2 детей, а я пью целыми днями.
Дома ей закатили скандал, а «простому рабочему парню», который за всю жизнь тяжелее ручки и стакана ничего не поднял пришлось спешно ретироваться.

23 февраля я позвонил ей, сказал, что друг даёт ключи от квартиры, я буду 24. Она сказала «да». А 24 заявила, что ей вновь некогда, но пусть я приезжаю к ней. Я поехал.
Мы сидели с ней в баре «Согдиана» и ускоренно нажирались. За мной приехал лучший друг, он услышал, как она говорила мне, что и мужик я безответственный и поэт плохой, а ей личную жизнь устраивать надо. Увидев друга, она кинулась к нему на шею, рассказала о том, какой у нас странный роман продолжается на протяжении 7 лет, что до мужа у неё было около пятидесяти мужиков, что как зовут друга. Друг обозвал её алкоголичкой, а её мужа лохом, а потом рассказал мне, что в тот момент мною управляли как бы два существа поочерёдно: то я со слезами говорил, что люблю её, то в туже минуту совершенно чужим голосом скрипел, что сейчас перережу ей глотку. Чертовщина какая-то… Потом я целовался с ней на выходе из бара, а потом она убежала. И правильно.

Как же мне было стыдно в последующие дни! Я звонил, просил прощения, но она уже была чужая. Всю зиму я просидел на алкоголе и препаратах, ввязался в каждую драку и однажды спьяну тушил пожар. Пожарный расчёт не решился рисковать и лезть в уже хорошо занявшийся дом, а я полез, взяв у них брансбойд, в надежде погибнуть под рухнувшей крышей. Но вот надо же – пожар потушился. Одна девушка сказала, что я – чудовище, когда же я сдохну. Сильно спьяну я предложил ей сыграть со мной в карты в «очко» три раза подряд, если я хотя бы раз проиграю, то сейчас же повешусь на собственном ремне, как Майкл Хатчинс. У меня три раза 21, у неё три раза перебор. Жизнь напоминала компьютерную «бродилку» — беготня в темноте, кругом ловушки и враги, смерть неизбежна…………………

Как-то всё успокоилось. К лету нашлись интересные дела: репетиции в группе, литературный портал «Что хочет автор?», стихи.
22 июня я заехал к ней просто по привычке. Как я был одет – неважно. 90 –е давно кончились, все, кроме меня давно жили в ХХI веке… А она с восторгом рассказала мне о том, что уже пару месяцев встречается с каким-то московским экономистом и как она ему делает оральный секс…
Нет, моё бедное сердце не разбилось. Мне просто было обидно.

14 июля я по пути заглянул к ней, чтобы просто поставить точку. Просто послать её на x…й. А она потащила меня гулять по Канищеву вместе с её детьми. Мы отражались в витринах магазина: я в остроносых «казаках» «Etor», белых джинсах, ярчайшей рубашке- «гавайке», упитанный, успешный поэт, автор двух поэтических сборников, едущий на пляжи курортного посёлка Юдино Шиловского района, где меня ждали девчонки и алкоголь; и она с потухшими глазами, пигментными пятнами на лице и двумя перемазанными шоколадом вонючими детьми… Я не стал посылать её на х…й, просто проводил домой и уехал. И кстати, в дальнейшем очень неплохо провёл время.

Что теперь? 90-е кончились, настало совсем другое время. Что я буду делать дальше? Это интересный вопрос. Но мне совершенно безразлично: что будет делать дальше она. Девушка, которая могла бы быть моей.