Ей стало плохо перед самым обедом. Она села за стол для культурного отдыха рабочих, плотно закрыла лицо руками, замерла. Так и сидела, боясь пошевелиться. Стараясь не дышать, чтобы движение грудной клетки при дыхании не усилило и без того невыносимую боль. В животе пекло, словно кто-то наполнил его до краев крутым кипятком. Свело ноги. Глова кружилась.
Что же это такое? Ведь никогда так не было. Никогда.
— Светочка, — голос Зинаиды Петровны раздался над самым ухом, — Светочка, что случилось? Тебе плохо?
— Угу, — промычала она в ответ и выдохнула весь имеющийся в легких воздух. Сделать новый вдох было страшно.
— Чего это с ней? – Тамара Сергеевна с тряпичной сумкой в одной руке и газетным свертком в другой подошла и встала рядом.
— Плохо, говорит.
— Светочка, что болит?
— Живот… — еле слышно прошептала она.
— Животик болит… — Зинаида Петровна сдвинула рукавом телогрейки костяшки домино, что хаотичным нагромождением валялись по всему столу, и одновременно, этим же движением протерла поверхность стола от возможно скопившейся на ней цеховой пыли, — Выкинуть все к чертовой бабушке! Кому оно нужно? Валяется со вчерашнего обеда, — возмущенно пробубнила она, — каждый день одно и тоже. Одно и то же. Когда научатся убирать за собой? Наверное, уже никогда.
— Мужики. Что ты хочешь? — Тамара Сергеевна положила на освободившееся место свою ношу и принялась медленно распаковывать.
— А что там с животиком твоим? А? Отравилась?
— Нет…
— А что? Может по-женски?
-Угу…
— А, ну это не страшно. Это пройдет. Я тебе сейчас таблеточку дам. Разверни Зина, ссобойки пока что. Пойду, принесу ей «Баралгин», у меня там есть пару таблеток в сумке.
Зинаида Петровна села рядом со Светой, постелила на стол газетку и принялась раскладывать поверх газетки еду.
— Это, Светочка у всех так. Особенно по молодости сильно болит. Ты как замуж выйдешь, станешь с мужем жить, уже так сильно болеть не будет. А ребеночка родишь, и того легче станет. Ты просто молоденькая совсем. Сколько тебе годочков?
— Двадцать один.
— Ага… двадцать один… давай покушаешь с нами, раз в столовую не пошла.
— Я не хочу. Спасибо.
— А что ты так тихонько говоришь, еле слышно? Что, так больно?
— Угу.
— Сейчас, «Баралгинчик» тебе Тома принесет. Полегчает.
Света отняла руки от лица и обхватила ими живот. Засаленные рукава телогрейки не позволяли ей сделать это крепче. Хотелось согнуться и не выпрямляться больше никогда в своей жизни. Громадины-пресса дернулись и плавно закачались перед глазами, словно отправились в дальнее плавание по штормящему морю.
Вскоре прибежала Тамара Сергеевна. Со скрипом открыла калитку ограждения, которой был обнесен стол, и проникла внутрь.
Это ограждение, ажурную решетку, что отделяла пространство для отдыха от всего остального пространства цеха, в шутку называли оградкой. Оно и впрямь походило на кладбищенскую оградку. Вызывало ассоциации не очень приятные. Внутри оградки стоял стол и вокруг стола — одна большая круговая лавка. Все вместе это называлось территорией отдыха. Отдельной комнаты для психологической разгрузки персонала в цеху предусмотрено не было. А положено было. Вот и отыскали находчивые умы выход из положения.
Здесь обычно мужчины курили, играли в домино на обеде, женщины пили чай, кушали. Или просто болтали во время коротких еже часовых перерывов в работе.
— Ну-ка, на, выпей сразу две, — Тамара Сергеевна протянула Свете таблетки на сухой розовой ладони, — Дай, Зина, запить ей.
Зинаида Петровна налила из термоса чай в маленький пластмассовый стаканчик и поставила перед девушкой на столе.
Света проглотила таблетки, запила. Выдохнула. И снова согнулась в три погибели, обхватив руками живот.
— Сейчас полегчает. Пару минут подожди, таблетки подействуют, и будешь, как новенькая. Проверенное средство. Мне очень всегда помогает, — Тамара Сергеевна перешагнула скамейку и уселась напротив подруги.
Они приступили к еде.
Женщины беседовали о чем-то своем, изредка посматривая на побледневшую, скрюченную Свету. Несколько осторожных предложений присоединиться к их трапезе девушка отклонила. Что ж, ее нежелание принимать пищу в таком состоянии можно было понять. Поэтому сильно не настаивали.
Вскоре из столовой стали подтягиваться мужчины. Они садились рядом за стол, собирались в компанию, общались. По цеху покатился веселый сытый гомон. Традиционно в ход пошло домино.
Света безучастно смотрела на происходящее. Постепенно ей действительно становилось легче. Жар внутри стихал, изображение перед глазами перестало качаться. И дышать уже было не так мучительно.
Вот только предстоящее продолжение работы пугало. Обеденный перерыв имеет обыкновение заканчиваться. Скоро придется вставать, возвращаться к своему прессу и вновь штамповать-штамповать-штамповать. Извлекать холодные мертвые детали из стальной полосы.
— Ну, как ты? – Зинаида Петровна положила руку на Светино плечо и наклонилась, пытаясь заглянуть ей в лицо.
— Да так себе, — попытка улыбнуться не удалась. Выражение лица получилось скорее вымученным, нежели веселым.
— Знаешь, ты может, у Анатолия Юрьевича отпросилась бы уже сегодня. Домой пойдешь, ляжешь.
— Думаете, отпустит?
— Ну а чего? Должен отпустить, конечно. А вон он как раз идет… Толя! Толя, подойди-ка сюда!
Мастер в своей неизменной черной кожанке неохотно подошел к столу, искоса поглядывая на забивающих козла и гогочущих во весь голос мужиков.
— Что такое?
— Толя, Светочке плохо. Может пусть домой идет, а?
— Да вы что, подурели совсем? А план кто делать будет? Давайте сейчас все домой пойдем! Чего уж там!
— Толя, ну плохо ребенку.
— Плохо, пусть идет к врачу. Здравпункт на что? Собралась и пошла. Ишь, отпустите ее домой. Работнички, мать вашу.
Зинаида Петровна глянула на Свету. Глаза девушки заблестели. Она готова была вот-вот разрыдаться.
— Толя, ну войди в положение.
— Это вы в мое положение войдите. Мне отвечать за вас всех. А ну, проверка какая. Где работник? Почему пресс простаивает? Я сказал, если плохо — пусть идет к врачу, берет направление, валит с направлением в поликлинику, берет больничный. И сидит тогда дома, сколько ей влезет.
— Больничный? Да кто ей больничный-то даст?
— А что с ней?
— Ну, так… это… — Зинаида Петровна оглянулась на мужиков и полушепотом добавила, — Месячные у нее. Живот болит.
Света покраснела, отвернулась. Никогда еще ей не приходилось говорить о таких вещах с мужчиной, а тем более с начальником. Стыд-то какой!
— У-у-у. Да вы что? Вы издеваетесь надо мной что ли? Это что, по-вашему, повод работу пропускать? А если каждая начнет отпрашиваться?
— Один разок, Толя. Ну, пожалуйста. Ну, отпусти ребенка.
— Ребенка… дети на заводах не работают! И вообще, уже две минуты как обед закончился. Быстренько все за дело.
Мужики нехотя повиновались. Недобитого козла оставили как всегда посреди стола. Тамара Сергеевна почти закончила ликвидацию последствий своей и подругиной трапезы. Газетка вместе с завернутыми в нее объедками послушно легла в мусорку. Опустевшая тряпичная сумка, свернутая рулоном, отправилась в широкий карман телогрейки.
Все неторопясь разошлись. Через пару минут грохот прессов вновь заполнил собой цеховое пространство.
Света тоже принялась за работу. Только у нее плохо получалось.
Руки млели. Полоса ложилась неровно. Поднимать ее с каждым разом становилось все труднее. Пинцет как назло постоянно застревал между рабочими деталями штампа, а изделия извлекались с трудом. То и дело приходилось отправлять бракованные детали в тару для отходов. Кнопки двуручного включения пресса заедали. Необходимо было приложить силу, чтобы нажать на обе сразу. А вот ее-то, силы, как раз и не было.
Прошло всего пол часа работы. А действие таблеток за это время уже почти прекратилось. Так скоро! Кипяток снова окатил внутренности, разбежался обжигающими струйками по телу. В глазах потемнело. Да, что ж такое? Света уселась на промасленный стул рядом с прессом и замерла, стараясь дышать как можно более осторожно. Облокотилась на полупустую тару с готовыми изделиями. Испачкала ржавчиной лицо, и даже не заметила этого.
Может, правда пойти в здравпункт? И что я скажу? Доктор, у меня месячные, дайте мне больничный? Смешно. Ладно, пойду, хоть попрошу еще таблетку.
Она поднялась. Боль прокатилась снизу вверх и хлестнула по глазам, рассыпавшись множеством черных точек. Повело в сторону. Благо пресс был рядом. Облокотилась. Не упала.
Медленно поплелась к врачу.
Женщина в белом халате, с густо наштукатуренным сонным лицом измеряла давление кому-то из рабочих. На вошедшую Свету она глянула с большим неудовольствием. Понабежало вас тут. Поразболелось.
— Что у тебя?
Света смущенно покосилась на мужчину. Тот сидел с неестественно красным лицом, в промасленной грязной робе на идеально белой кушетке. Одними глазами, не поворачивая головы, он внимательно наблюдал, как доктор активно тискает маленькую резиновую помпу, и как надувается от этих манипуляций плотная манжета на его оголенной жилистой руке.
— У меня живот болит, — Света оперлась плечом о стенку. Ноги совсем ослабли от боли. Очень хотелось лечь.
— Живот болит? Что ты ела в столовой?
— Ничего. У меня это… — Мужчина не смотрел в ее сторону, — у меня месячные.
— Понятно. Сейчас, подожди. Посиди пока.
Света села.
Доктор надела стетоскоп и сосредоточенно ткнула им в тощую руку рабочего. Выпустила воздух из манжеты.
— Сто семьдесят на сто двадцать. Плохо. Сейчас лекарство дам. Посидите.
Она достала из стола таблетку. Налила в стакан воды. Мужчина выпил.
— Что там у тебя? Ах, да. Живот. Сейчас дам «Но-шпу».
Доктор достала таблетку и для Светы. Налила воды и ей тоже.
— На, пей.
Света выпила.
— Знаете, мне так плохо. Мне очень плохо. У меня никогда такого не было.
— Ну, это такое дело. Всем плохо. На то они и критические дни.
— Может, напишете мне справочку, чтоб домой отпустили?
— Менструация — это не повод пропускать работу. Я таких справочек не даю. Вот если бы была температура… ты лучше у мастера своего отпросись. Что он, не человек что ли? Должен же понять, что плохо тебе.
— Я уже просилась.
— И что?
— Не пускает. Сказал к Вам идти.
— Ну, тогда я ничем не помогу. Менструация — не болезнь. Больничный не полагается. Хотя, чисто по-женски, я тебя, конечно, понимаю. Ты посиди немного и потом иди работать. Только желательно тяжести не поднимать сегодня.
— А как работать, если не поднимать? Мне ж надо полосу закладывать. А она…
— Да? Ну тогда… Ну, тогда ничего не поделаешь.
Света просидела в здравпункте минут пятнадцать, пока доктор не дала ей еще одну таблетку «Но-шпы» и настойчиво не попросила уйти.
Выходя из здравпункта, она наткнулась на мастера. Тот, завидев подчиненную, остановился в пол оборота посреди широкого цехового прохода.
— Ну, что?
— Плохо мне.
— Что врач сказала?
— Сказала у Вас отпроситься.
— Направление дала?
— Нет.
— Ну, так иди и работай. Ты с больничного когда вышла?
— В понедельник.
— Эх! Понабирали абы кого в бригаду! Гультаи одни! На больничном две недели просидела с соплями. Теперь домой ее отпусти! Ну, совсем работать не хотят! Устроилась на производство — трудись! Деньги за что получаешь? План надо делать. Кто будет план делать? Я?..
Света повернулась и медленно, стараясь не шататься, побрела на свое рабочее место. Она слышала, как неслись слова укора ей вслед, и знала, что Анатолий Юрьевич еще долго будет теперь ругаться. Он всегда так. Стоит только его затронуть, успокоить потом трудно.
А вечером, уже из дома, ее забрала «Скорая». Операцию сделали в тот же день. Внеплановую. Тяжелую. Был поставлен диагноз – апоплексия правого яичника. Проще – разрыв. Яичник пришлось удалить целиком. Причина — воспалительный процесс, возникший на базе недавно перенесенной простуды, и обострившийся с началом менструации. С проблемой могли справиться обычные антибиотики, но все получилось вот так.
Доктор сказал, что трагедии вполне могло бы и не случиться.
Достаточно было отлежаться спокойно хотя бы денек, не напрягаться, переждать обострение…
***
— Алло.! Здравствуй, Катя… что, доченька? Голова болит?.. Наверное, ты не выспалась. Ты домой когда едешь?… когда?… Никакой третьей пары!… Я тебе сказал, никакой третьей пары! Собирайся и жди меня у выхода, я сейчас за тобой заеду на машине… Нечего там сидеть, если голова болит, пользы все равно не будет… Что не отпустит? Кто не отпустит? Я ему не отпущу!.. Порву на куски, ты меня знаешь!.. У тебя уже переутомление от учебы. Нельзя же так. Надо отдыхать… Все. Пока. Короче, я еду.
Анатолий Юрьевич выключил сотовый и положил его в карман кожаной куртки. Посмотрел на часы. Нормально, еще целых пятьдесят три минуты до конца обеда. Сейчас до института минут пятнадцать, оттуда еще пятнадцать до дома. И сразу назад. Успею. Пообедаю потом, в рабочее время. Уверенным быстрым шагом он подошел к воротам цеха и скрылся за их стальными створками.
Тамара Сергеевна с Зинаидой Петровной кушали, как обычно разложив на столе для культурного отдыха обе свои ссобойки и разделив принесенные продукты поровну. Обед только начался.
Женщины проводили начальника взглядом до самого выхода.
— Вот ведь оно как. Правда? – вздохнула Зинаида Петровна, — Головушка у доченьки разболелась. Спасать поехал. Папочка заботливый.
— Ну, а что ж ты думала? — Тамара Сергеевна смачно надкусила большой помидор, — Свое-то дитя всегда жалко. Это чужое не жалко. Чужое пусть работает, хоть подохнет.
— Как там, кстати, Светочка наша? Сколько она уже в больнице? Больше месяца? Как у нее дела? Не говорили тебе ничего девчата?
— Ездили в пятницу. Головачева с Долгобровской. Сказали, вроде все нормально уже. Может, на следующей неделе выпишут.
— Намучилась, бедолага…
29.09.2005г.
