Пролог.
Говорят, эпилог всегда интереснее пролога. Тем не менее, в начале для него не место. В начале место для другого.
Говорят, на свете существуют только четыре истории. Причем у каждого свои. У меня, соответственно, тоже. Первая история – про конец, мой рагнарёк. Объективно это, наверное, странно – первая, и сразу про конец. Хотя, чего еще от меня ожидать – у меня вон в прологе первое предложение про эпилог.
Вторая история – про любовь. Третья – про поражение и смерть. Или про героя, победу и спасение – это как посмотреть. Последняя – про встречу. Встречу, которую ждешь всю жизнь, которая, быть может, и составляет её смысл. И не удивляйтесь тому, что это не история про любовь. Так уж получилось……
Мой рагнарёк.
Однажды пошел дождь.
Однажды пошел дождь, серые тучи закрыли серое небо, серые струи обрушились на серую землю. И там, где вода касалась домов и машин, скамеек и столбов не оставалось ничего. Все смыл дождь, который пошел однажды. Этот дождь был концом всего, и все закончилось в этом дожде, просто исчезло. А люди остались. И еще дороги. Почему-то в конце получилось, что их одинаковое количество – людей и дорог. У каждого, оказалось, есть дорога и все, что осталось, идти по это дороге вперед, кутаясь в плащ с капюшоном от моросящего дождя, который пошел однажды и все никак не хотел заканчиваться. В конце у каждого оказался такой плащ. К сожалению, путь пришлось держать в одиночестве. Ни у кого не было права взять с собой друга (это вообще не возможно по правилам конца), или хотя бы собаку. Собак в конце не осталось. За то были птицы. Они не отличались особенно добродушным нравом, может, потому что обижались, что именно им пришлось остаться после конца. Они летали, стаями или по одной, и ходили по мокрому асфальту бесконечных дорог, промокшие, нахохливались, все чем-то походили на ворон. Иногда и клюнуть могли. Но при особом желании и терпении можно было приручить какую-нибудь, делать-то все равно больше нечего, а вдвоем, хоть и с птицей, как-то лучше. У каждого была сумка через плечо. В ней – разные вещи. Одинаковые у всех – немного еды, что-то вроде хлеба и сыра, казалось, ее не хватит надолго, но она все не заканчивалась; странные сушеные ягоды в холщовом мешочке, немногие решались их попробовать, хотя я думаю, это просто черника; пара стеклянных шариков; тонкий металлический цилиндр, к которому неприятно было прикасаться, – вот уж действительно не понятные вещи. А еще у каждого свои, как бы личные. У кого что – плеер или плюшевый мишка, мятные леденцы или скрепка. Необязательно, чтобы эти вещи были у тебя до конца, просто сумка, забитая глупостями, как голова спросонья: обрывками сна и настоящими, реальными мыслями. Многим нравилось вот так просто идти, многим это было невыносимо – но тут уж ничего не поделаешь, не повезло родиться незадолго до конца. Многие скучали. По друзьям и по маме, по борщу и по мороженому, по телевизору, одеялу и ванной, по любимому красному платью и по тапочкам, по собаке, и даже по рыбкам некоторые. Я бы по солнцу больше всего, наверное, скучала. Так и продолжалось: шли дни, шел дождь, и каждый по дороге куда-то шел.
И вот я все думаю, куда?
Когда-то, когда еще ничего не было, жили одни только ангелы.
Дурацкое начало, так уже несколько раз что-то начиналось, и вот – опять так же начинается, может возникнуть мысль, что это плохо, так нельзя, но я-то ничего не могу с этим поделать, потому что именно так начинается моя история о любви.
Да, это можно сказать наверняка, когда-то жили ангелы. «Ангел» — это слово Сведенборга, это тот самый «один ангел на небе», которым являются «двое влюбленных на земле». Слово само по себе не очень хорошее, потому что непроизвольно вызывает в сознании образ высоких, светлых сияющих существ, с крыльями, нимбом и суровыми, одухотворенными лицами; или пухленьких младенцев с крылышками, луком и стрелами. И вообще у этого Сведенборга все поставлено с ног на голову, потому что не влюбленные являются ангелом, а наоборот. Ангел в этом смысле первичен, изначален по отношению к «влюбленным», каждый из них был, когда еще ничего не было, а потом разделился и стал двумя. Эти двое, если встретятся, будут восприниматься нами как влюбленные, хотя таковыми они не являются в общепринятом смысле, или только такие два человека (что, на мой взгляд, правильнее) и могут называться влюбленными, нет, лучше любящими. И раз уж речь зашла об облике, никакие они не светлые, а синие, почти черные, как ночное небо, летный ветер ночью, тот самый, от которого сердце то останавливается, то бьется слишком часто, – их дыхание, а светятся у них только ладони – теплым золотом, и такой же свет льется из-под ресниц. От чего им вдруг захотелось расстаться со своим совершенным существование и сойти на землю, да еще и лишившись половины себя, зашвырнув половину сердца, взгляда, тепла, нежности, дыхания неизвестно куда, я не знаю. Может, правда, без таких тянущихся друг к другу половинок на земле не было бы любви, может это наказание за что-то, может, просто развлечение, — как нам прогуляться босиком – не очень комфортно, но полезно. Наверное, их тоже посещали упаднические мысли, вроде «а как это бывает?» Думаешь, например, как это, когда зрение испортилось? Ходишь, думаешь, представляешь, и не замечаешь, как это сбывается, говоришь: а, теперь понятно, но уже поздно и назад ничего не вернуть. Не знаю, может, плохой пример, но подумайте сами, не ужели такого не было с вами, что какие-то фантазии, не очень радужные, осуществлялись? Ну, там, «съем сегодня мороженое, а сегодня холодно, и заболею» — и заболел. А не подумал бы – не заболел, а? Не знаю, как по-другому объяснить.
Тем не менее, нам приходится это расхлебывать, с этим жить. Поэтому ночью, когда открываешь окно, хочется дышать и дышать, наполнять этим воздухом пустоту внутри себя, создавать из него то недостающее, второе, восполнять, и плакать, потому что что-то внутри помнит – когда-то было по-другому, полнее, счастливее, и кричать, ну где ты? Ты же обещал придти, когда будет совсем плохо, а сейчас уже невыносимо, днем еще нормально, днем есть солнце, почти такое теплое, как ты, а ночью совсем никак, ночь темная, ночь цвета тебя, цвета нас вдвоем, нас вместе, и я уже больше не могу, я уже почти не верю, что ты есть, что ты когда-то был, что мы когда-то были. Я веду себя ужасно, мне просто нужен кто-то ночью, уже все равно кто, чтобы забыть, что тебя нет, и еще крошечная надежда: а вдруг это ты? Крошечная, потому что, если бы это был ты, я бы сразу поняла (наверное, по правилам должно было бы быть так), а еще по правилам, когда ты говоришь, что любишь меня, вокруг нас должны кружиться розовые лепестки, когда мы целуемся, люди в радиусе трех километров должны испытывать невообразимый прилив счастья, начиная с первой минуты нашей встречи, мы даже выглядеть должны по-другому – проглядывают небесные, настоящие черты. В это не трудно поверить, этому столько подтверждений: и солнце, и небо, и ветер, и запах летней ночи, и гром, и цветы, и музыка, и глаза и сердце. Неужели мало?
Третья история.
Никогда не знаешь, как начнется твоя история. Логичнее было бы не знать, как она закончится, но это уже внутри, а пока ты еще на пороге, начало не в меньшем тумане. Никогда не знаешь, где тебе повезет родиться, будишь ли ты помнить что-нибудь, будешь ли в курсе \»сюжета истории\». Моя история началась с рождения. Однажды я родилась. Родилась в мире Александра Македонского и Эйнштейна, Великих пирамид и Эмпаер Стейт Билдинг, анальгина и кока-колы, украинского борща и японских суши, короче, если вам тоже не слишком повезло, то где-то неподалеку от вас. И сразу все пошло не так. Я не ходила в детский сад и не играла во дворе. В школе не вошла ни в один \»кружок по интересам\», в четвертом классе меня выгнали из хора, дни рожденья праздновала исключительно с родителями, а помните, на восьмое марта девочке в соседнем классе подарили мешок нарезанной бумаги? Ну, так я же говорила, мы где-то рядом родились, ведь это была я… Сначала я совсем не могла врать и плакала, а потом правда стала звучать в моих устах настолько неправдоподобно, что меня тем более никто не слушал. С семнадцати я жила отдельно от родителей. Разговаривала чаще всего с продавцами и предметами интерьера, касалась других людей только в переполненном транспорте, да как-то полюбила ходить пешком. По выходным прибирала в квартире, финальной сценой чего был торжественный вынос мусора и следующее за ним немедленное проследование на прогулку. Сегодня воскресенье, светит отвратительно жаркое солнце, в моих руках черный пластиковый пакет и я в трех ступеньках от мусорки. И тут я вижу очки. Они лежат на самой верхней ступеньке, они темные, оправа очень даже ничего и кажется, они никому не нужны. А я никогда раньше ничего не находила. Они бы мне очень пригодились. \»Вот я и нашла на тебя управу, зловредное солнышко\», — подумала я, поднимая очки. Пакет отправился в мусоропровод, а я на улицу. Выйдя, я радостно огляделась: \»Ну, что, бабушка с колясочкой, две полураздетые пигалицы, и даже ты, милый воющий мальчик? Через минуту нас будет разделять стекло, такое очаровательно черное, что вам никогда не добраться до моих глаз, я спрячусь от вас и вашего раскаленного небесного шарика и отлично погуляю!\» Я одела очки. Превосходно. Кажется, мне идет. Я шагнула вперед, и тут… Все куда-то исчезло, на самом деле все, вот, хотела избавиться от солнца, так кажется, это произошло более радикально, чем планировалось. Неба больше не было. Совсем, совсем низко, в нескольких сантиметрах над головой было что-то, похожее скорее на потолок, возможно, мне так показалось, потому что трудно представить небо, ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Земли тоже не было, по крайней мере, не было видно. Я стояла на чем-то твердом, это точно, но это что-то было под слоем вязкой маслянистой жидкости, которая доходила мне до груди. Итак, весь мир теперь помещался в сорока сантиметрах, почти симметрично вверх и вниз от моих глаз. И жидкость, и \»потолок\» были серыми. Кое-где пространство рассекали \»растения\» или что-то типа того, такого же мертвенно-серого цвета, они ломаными линиями соединяли здесь \»небо\» и \»землю\». И всё, абсолютно всё, растеньица, пространство между ними, жидкость, потолок было оплетено черной, какой-то лоснящейся паутиной. Кое-где имелись и ее хозяева – паучки. Они были довольно небольшими, такими же черными, я видела пятерых: два по два и еще один. В одной \»парочке\» – большой паук и совсем маленький, первый активно оплетал второго; во второй – примерно одинаковые особи попеременно набрасывали петли паутины то друг на друга, то в стороны, будто лассо, видно, собирались кого-то поймать, подцепить. Последний тянул за паутинки, идущие куда-то за горизонт. Я сглотнула слюну. Нет, не получилось – ком в горле. И еще меня трясет. Мелкая дрожь расползается по телу, я колочусь уже так, что по маслянистой жидкости идут круги. И только губы, пересохшие губы, совершенно автономно от мозга шепчут: \»Что это? Боже мой, что же происходит? Что же это? Кто-нибудь, объясните же мне, что происходит!\» Неожиданно, прямо передо мной жидкость разгладилась, и на ней четко проступили буквы: \»Объясняю. Ты надела очки и увидела, как все выглядит на самом деле. Это мир паука\». Мир паука? Надо же, мир паука! Замечательно, теперь я в очках и знаю, как на самом деле выглядит мир паука. То, что я по-прежнему ничего не понимаю, это нормально??? \» Нет, — ответила жидкость, — успокойся, объясняю подробно. Во вселенной много разных миров. Все они как-то называются. Чаще всего, название отражает суть происходящего в этом мире. Это – мир паука. В нем живут Пауки. Они плетут паутину. Они пауки и для них это естественно. Каждый оплетает другого, вплетает в свое пространство других пауков и разные вещи. А ты…Тебя зовут Лилит, ты Бродяга\». Слова исчезли. Потом появилась всего одна фраза: \»Посмотри на себя\». Я посмотрела. А то как-то сразу занялась изучением пейзажа, а про себя и забыла. Ну, вот и подошло время разобраться. Все, тянуть больше нельзя, там по-прежнему только \»Посмотри на себя\» и написано, отвертеться не удастся. Я все-таки посмотрела. Я точно не паук. У меня, как и раньше есть голова, шея, туловище, руки и ноги, а не какая-то там головогрудь. Но я точно и не человек. Больше всего я похожа на прямоходящего, двуногого, безусого муравья: те же пропорции (на сколько можно оценить свои пропорции, находясь в чем-то непрозрачном по грудь), те же руки-палочки. Я подняла глаза. \» Насмотрелась? Ты Бродяга, и это значит примерно то же, что они — Пауки. Для тебя естественно бродить из одного мира в другой, завидная судьба, нам, серым маслянистым жидкостям такого не видать, но рискованно, можно попасть и в какое-нибудь мерзкое местечко. Тебе совсем не повезло – из мира паука не возможно выбраться\». Как не возможно? Подождите, слишком много новой информации за короткое время, может наступить ступор или, там, шок. У меня, надеюсь, наоборот, активизируется работа мозга. Итак, я Бродяга, меня зовут Лилит, я нервно хихикнула – подходящее имя для муравья-мутанта, я разговариваю с серой маслянистой жидкостью, которая завидует моей судьбе, но мне не повезло – отсюда не выбраться. В этом мало понятного, но одно ясно наверняка, мне здесь не нравится, и я хочу отсюда выбраться. А единственное, что понятно, оказывается не возможно. Это не правильно. Я же Бродяга, для меня естественно путешествовать между мирами, я как-то сюда попала, значит, есть вход, а раз есть вход, значит и выход найдется, в крайнем случае, через вход выйду, не побрезгую. \» Нет, — подала голос мой технический консультант жидкость, — Ты сюда попала, когда родилась, через эту дырку назад не пролезешь. Для тебя отсюда нет выхода. Ты лучше еще на себя посмотри. В прошлый раз ты упустила кое-что\». Что там еще со мной? Это вы про эти черные ниточки? Это, это же паутина, опоясывает в некоторых местах тело, парочка на руках, на ногах тоже, кажется, есть, тянутся за горизонт. \»Они самые. Для тебя отсюда нет выхода. Никогда\». Нет. Так дело не пойдет! Входа нет? Нетушки. Я из-за этой фразы в метро не ездила, а тут теперь такое! Есть выход, обязательно есть, и в метро и здесь. Не \»выхода нет\», а \»выход рядом\». Вот так. Любую ниточку, если долго тянуть, можно порвать. Не рвется? Ладно, в ниточках похожу, главное, идти, пойду поищу выход, он должен быть где-то рядом. Кажется, жидкость недоуменно пожала плечами. Интересно, где у жидкости плечи? Идти тяжело. У моей серой подружки высокая вязкость, да еще паутина как кандалы. От усталости я закрыла глаза и продолжила двигаться так. И тут что-то произошло, что-то меня ударило, я, кажется, полетела, как-то все замедленно, очки (а, на мне же еще очки), очки слетели наполовину, и я вижу двумя глазами две совершенно разные картины. Вижу машину, грузовую, красную совсем близко, я лечу, и, кажется, именно она придала мне начальную скорость. Вряд ли, когда я упаду, я еще что-нибудь когда-нибудь увижу, поэтому концентрируюсь на картине от правого глаза, там по-прежнему мир паука, я по-прежнему муравей-бродяга, только теперь из меня льется что-то голубое, пронзительно голубое, ярко-голубое, даже сияюще голубое, ужасно не естественно выглядящее в этом мире серого и черного, оно растворяет паутинки на мне, и противная жидкость немного голубеет, и я улыбаюсь…
Это сказка.
Жила-была снежинка. Где-то в верхних слоях тропосферы она выкристаллизовалась из капелек росы на крошечном кусочке морской соли, поднятом из темных глубин, где среди фосфорицирующих звезд и плавно парящих скатов она провела не одну тысячу лет. А может не на соли вовсе, а на зернышке пыльцы, занесенном с южных островов. Это совершенно не важно. Снежинка росла, тяжелела, и вот, наконец, настал тот момент, когда сила притяжения взяла свое, и белая точка устремилась вниз. А дело было ранним ноябрем и, хотя морозы стояли довольно серьезные, снега пока не выпадало. Так что снежинка совершала свой путь в одиночестве. Она летела и озиралась по сторонам. Дома, деревья, города. Все темное, нахохлившееся в ожидании настоящей зимы, чего-то чистого, белого, что укроет, успокоит, очистит, ненужное спрячет и принесет, наконец, покой. Конечно, одна маленькая снежинка не могла все это сделать, да и не понимала она таких вещей. Она просто летела, пока не достигла земли. Кругом не было ни одой снежинки постарше и поопытнее, которая могла бы подсказать ей, что делать. Поэтому она просто легла и стала смотреть на звезды.
Я шел по улицам один. То ли поздний вечер, то ли ночь. Холодно. Я дрожу, по рукам и спине бегут мурашки. Погода ни причем. Мне холодно уже давно. Очень давно. Я не могу сдержать слез. Мокрые дорожки замерзают у меня на щеках. Значит снаружи уже стало почти так же холодно, как внутри. Я думаю. И продолжаю идти. Просто по дороге. Вперед. Я не знаю, куда направить взгляд. Я смотрел на звезды. Раньше мне казалось, что это самое прекрасное, что есть на свете. Когда мне было совсем плохо, я смотрел на них, и мне казалось, что раз они есть, значит, все не зря, такие высокие и величественные, они будто говорили: есть целая Вселенная! Это прекрасно. И все, все будет прекрасно. Уже не помогает… Я смотрю на звезды сейчас, и все, что я чувствую – боль и ненависть. Я ненавижу даже некоторые слова. Просто слова русского языка. Просто за то, что их уже кто-то произносил. За то, что я их не могу произнести теперь. Произнести – вытолкнуть языком из горла, где они застыли. Из сердца, где они ворочаются и ворочаются и не могут успокоиться. И ранят острыми углами… Я смотрел по сторонам. На людей. Зачем нужно столько людей, если они в принципе не могут существовать вместе? Ни по четверо, и ни по трое, и уж тем более, ни по двое. Пытаются, цепляются друг за друга острыми когтями. И, понятно, только ранят. На окна домов. Свет. Он вроде бы теплый. Ложь. Зима, повсюду только зима. Я буду смотреть вниз. Туда ведет моя дорога. Куда же еще?
Он увидел её. Маленькую снежинку, лежащую на асфальте. Совсем одну. И рыдания его вдруг стихли, просто как будто выключилось что-то внутри. Он присел на корточки и уставился на снежинку ясными и чистыми глазами (бедняжка, между прочим, смутилась).
Она не просто лежит тут, совсем одна, первая снежинка этой зимы, черт побери (он даже тряхнул головой, от удивления, что ли)! Она не просто лежит тут, она смотрит на звезды!
Он тряхнул головой (от удивления, что ли), и последняя слезинка упала с его щеки. Последняя слезинка упала с его щеки прямо на снежинку. И снежинка растаяла.