Звук умирает стоя — это одно из достоинств музыки, это простое действие, при котором реже молчат, чем хором воздух берут измором. Только и слышно вместо скрипки, трубы, оркестра, их дрожжевого теста с мясом каких-то старых вражеских нотных станов — немощь, тщету, усталость тех, кто, рояль напичкав связкой ключей скрипичных, хочет …
Полуночный игрок в чехарду с поволокой экстаза на углях воспалившихся глаз пустоту наряжает, как глупую куклу — несмеяну, стервозу, брюзгу в несгораемый саван глагола, чтоб она в подожженном стогу лексикона сыскала иголку. Истый дьявол, сродни кутюрье- извращенцу кромсает без цели золотое руно в кутерьме, не нашедший иной панацеи.
Зачем занавешивать радугой черный собор, и биться, как хрупкая рыба в небьющемся блюдце, и свору зареванных строчек вести за собой в сонорные списки чужих кораблей и поллюций? Когда износились три пары железных очей, дружина юродивых слов потеряла рассудок, но их молодильные иглы восполнил Кащей чернилами, уксусом, воском, вином и мазутом. …
Стервозных стершихся холстов сочилась брошенная нимфа. Где тот палач, где тот Христос, что растерзает и обнимет? В плену неистощимых таинств, огню коварному верна, ты вся — остаток и усталость валторны, ветра и сверла…
Я мог бы петь напропалую, но на губах лежат наклейкой твои цепные поцелуи, и скулы сводит кислой флейтой. Твоим зареванным озерам знаком язык развязных танцев. Сегодня музам иллюзорным рыдать в засадах арестантских.
Даже во сне ни гу-гу, словно в одной из комнат я написал на снегу то, что нельзя запомнить, или в одной из строк вязью шершавых ссадин дьяволу дал зарок петь, а теперь гнусавлю, сняв с обесточенных губ слабую мякоть, словно слово на черном снегу писано черствой кровью.
Нашатырный эфир не для птиц — не весна, а возня, вытрезвитель и зверинец. Стриптиз так стриптиз — я снимаю смирительный свитер. Прямиком из болезненных грез воспаленной строкой отозваться… Кто в глазницы внимательных гнезд отложил эти ржавые яйца? И теперь в молодых, голубых, шире взгляда небесных усадьбах не закончится слов и …
Намолчи мне того, у кого никого, у кого ничего, у кого никогда не ночует любовь. Только вонь и конвой миражей, стерегущих его кавардак бытия. Намолчи, намолчи мне про то, как он сводит свою пустоту с пустотой первозданной. Чтоб грифельный ангел во рту обрастал арматурой и брал высоту или в ртутном …
Немного воздуха иного, больного солнечной чумой, и свежевыжатого слова — из камня. Больше ничего. Душе, переборовшей скуку, стоящей на одном кону с тоской по истинному звуку — иному. Больше никому. Пока плаксивым, вшивым, ржавым не стал неугомонный дар, пока в обнимку с падежами летаешь. Больше никогда.
Пока ты мимоходом здесь, мертвецки жив и в стельку трезв, а муза зла и саблезуба, как изуверский саморез, что круглый сон терзал рассудок, пока тебе невмоготу ни сквернословить, ни молиться — схвати снежинку на лету, сглотни, а выдохни звезду, страницу, виселицу, птицу (святыню, женщину, мечту)…