Так высоко, где не бывает птиц, как крестик серебрится ИЛ огромный. Средь облаков, средь белых верениц он кажется пушинкой невесомой. А вместе с ним и я лечу домой. Меня переполняет эйфория и гордость за величие родной страны моей, по имени, Россия. Плывут поля, леса и города и под крыло ложатся …
Ночь, как прежде, разумна, уютна, тиха и спадает тихонько тревога. Уведи ты меня, уведи от греха: от тоски, неприемлемой богом. В этой строго интимной, ночной тишине подчиняюсь я ей и приемлю. Днём летал высоко в голубой вышине, а теперь опустился на землю. Разложил всё, что против, имелось и за, под …
Ночь, как прежде, разумна, уютна, тиха и спадает тихонько тревога. Уведи ты меня, уведи от греха: от тоски, неприемлемой богом. В этой строго интимной, ночной тишине подчиняюсь я ей и приемлю. Днём летал высоко в голубой вышине, а теперь опустился на землю. Разложил всё, что против, имелось и за, под …
Размеренно в печи шуршат дрова, огонь их нежно языками лижет. Тепло, покой — амурчиков пора, они ко мне спускаются поближе. В хрустальных стёклах плещется луна и в кружевах волшебной колыбели меня уносит тёплая волна туда, где нет морозов и метелей. Где море есть и дядька Черномор, царевна-лебедь, белки не простые, …
Размеренно в печи шуршат дрова, огонь их нежно языками лижет. Тепло, покой — амурчиков пора, они ко мне спускаются поближе. В хрустальных стёклах плещется луна и в кружевах волшебной колыбели меня уносит тёплая волна туда, где нет морозов и метелей. Где море есть и дядька Черномор, царевна-лебедь, белки не простые, …
Зима после моего дня рождения взбесилась. Не столько снегопадами, сколько морозами. Если бы пришлось ждать автобус, то уж как пить дать, околел бы. А мы же не готовы были к сорока градусам. Одёжки те же, только выше подняли воротники и шарфы наружу повытаскивали, а главное, это то, что шустрее стали …
Зима после моего дня рождения взбесилась. Не столько снегопадами, сколько морозами. Если бы пришлось ждать автобус, то уж как пить дать, околел бы. А мы же не готовы были к сорока градусам. Одёжки те же, только выше подняли воротники и шарфы наружу повытаскивали, а главное, это то, что шустрее стали …
Задумчивый и величавый стоит, как памятник веков, огромный дуб – веков начало, авторитет для стариков. Он спрятал под своей одеждой: своей израненной корой, такие факты жизни прежней, представить жутко их порой. Всё отпечаталось на кольцах и на корнях и на ветвях и сколько было добровольцев услышать правду о веках. Шумит …
Задумчивый и величавый стоит, как памятник веков, огромный дуб – веков начало, авторитет для стариков. Он спрятал под своей одеждой: своей израненной корой, такие факты жизни прежней, представить жутко их порой. Всё отпечаталось на кольцах и на корнях и на ветвях и сколько было добровольцев услышать правду о веках. Шумит …
Я улетаю на твоих ресницах в страну любви, блаженства идеал. Кружа в садах на райской колеснице я, всё равно, лишь о тебе мечтал. Такой покой, как райская обитель. Там облака и розовый туман. Прости меня, мой строгий управитель за дерзкий взлёт и за земной дурман. Твои глаза – коричневая замша …