Типа пролога
К известному художнику пришел начинающий любитель престижных вещей. Узнав, сколько будет стоить заказать мастеру картину, он привычно взялся за дело:
Слушай, чё такие дорогие цены-то? Я понимаю ты художник, но и меня пойми. Ты же не для выставки или там галереи нарисуешь, а чисто для меня одного, ну и жены тоже. Это на выставке она бы окупилась, а с жены какой от нее доход? Ты давай спустись на землю, походи по магазинам, поварись в ценах, ну и это… сбавь…
Через месяц этот любитель демпингнутого искусства повесил на приготовленное для картины место китайскую клеенку с котятами.
* * *
Понимаете, у нас сейчас такая ситуация… денег пока нет… наверное, на следующей неделе…
Понимаете, шеф уехал в командировку и не подписал, а вернется только в конце недели…
Понимаете, шеф вернулся только в конце дня, не успел подписать…
Понимаете, главный бухгалтер не смог…
и т.д., и т.п. и пр. и пр. и пр.
Я спокойно слушаю весь этот детсадовский бред и думаю: когда кончится терпение, идти ли мне в суд или же к бандитам? Я знаю, что это нормальный бизнес по-русски, что нашим предпринимателям надо около месяца, чтобы свыкнуться с мыслью, что им придется отдать свои (!) деньги за какую-то там работу, которая уже давно сделана. А это так не состыкуется с их логикой: ведь работа-то уже сделана, зачем же за нее платить? Ведь вот же они, плоды чьего-то труда, и вот они, деньги, и то и другое в кармане. Получается, что надо отдать свои деньги за то, что уже тоже твое! Фигня какая-то! А платить заранее – это вообще как-то не по-русски: за что платить-то? За воздух? Ты сделай сначала, а там посмотрим…
Поэтому я звоню и буду звонить каждые два-три дня, буду напоминать о себе, приучать их к мысли о расставании с моими деньгами. Как ни странно, действует в большинстве случаев.
Хуже, если месяц прошел, а обещания становятся все более расплывчатыми, оттянутыми, голоса все более раздраженными. Значит, опять надо искать верный момент, верные интонации, верные слова, чтобы без нажима, но твердо вставить в разговор фразу вроде «просить совета (вариант: помощи) у авторитетного (вариант: очень авторитетного) человека». Сильно пугать их тоже нельзя, как и переоценивать свое место в сложной бандитско-деловой иерархии. Шут их знает, может, они вместе в бане парятся, этот делец и тот авторитетный человек. Вот и сидишь и вычисляешь, как бы и палку не перегнуть, и все-таки дать понять, что я хоть и свободный художник, но не беззащитный. Сколько мозгов не в ту сторону работает! Как надоело!
Надоел этот туповатый, безосновательно уверенный в собственной непогрешимости во всех абсолютно сферах средний бизнес-класс. В их глазах читается: «Видишь, как у меня все круто? Видишь, сколько денег вбухано? Так если я такой умный, что такой богатый, то неужели я не отличу хорошую картинку (текст, клип, etc.) от плохой? Поэтому, ты нарисуй, как сумеешь, а я заценю и скажу, как не надо».
«Заценка» происходит примерно так:
Ну, это как-то… У кого такое есть? У «Кока-колы» есть? А у «Найка»? А в Москве такое актуально? Как это – первыми будем? Какими первыми? Ты думаешь, ты самый умный? Ты думаешь, в москвах умных нет? Если б это было актуально, они бы уже давно придумали… В общем, как-то это… Давай-ка чего-нибудь другое… типа как у этих, знаешь, — здесь тудух, а тут как бы бумс и бумс, а? Короче, мне не нравится.
Ему не нравится? А при чем здесь он? Может, стоит подумать о том, чтобы было красиво (о чем он вряд ли имеет понятие, так как всю жизнь гонялся за деньгами, а не за красотой) и работало, в смысле, нравилось потребителю, а не ему, если он, конечно, собирается продавать свой товар потребителю, а не самому себе. Но… «Не нравится!»
Ну что ж, не нравится – подстроимся. Клиент же всегда прав, даже если он туп и не прав.
Подстройка и подгонка идет до тех пор, пока такой делец не увидит нечто до блевотины знакомое и затасканное. Тогда в нем срабатывает рефлекс узнавания, он удовлетворяется, и начинается второй этап: торги. Здесь их профессионализм не подлежит сомнению, а набор уловок и белых ниток вызывает подавленное восхищение. Перечислять их нет смысла, любой уличный торговец владеет десятками таких. Но некоторые, наименее явные, на которые я попадался, даже будучи основательно подготовленным, все же отмечу. Насторожитесь, если они предлагают заплатить вам поменьше, но «оставляют за собой право»(!) потом, чуть позже одарить вас хорошей премией; насторожитесь, если они говорят, что их люди не понимают, как можно платить такие деньги за пару слов (мазков, звуков), что их люди за такие деньги работают месяц (два, полгода, год); насторожитесь, если они сетуют, что не сидят на нефтяной скважине или на газовой трубе… Насторожитесь. И расслабьтесь. Это неизбежно, они так привыкли. Они привыкли торговаться. И не пытайтесь объяснить им, что сбрасывать цену на металлозаготовки или сборные шпиндели – совсем не то же самое, что сбрасывать цену на продукт творческого труда; что вещи красивые и вдохновенные рождаются, когда художник загорается вдохновением и красотой, а не когда ему докажут, что труд его ерунда, а душевные порывы умозрительны, недоказуемы и не подлежат оплате. Говорить с ними об этом – все равно, что перейти на другой язык, какой-нибудь среднекитайский.
О чем ты? Мы живем в реальном мире: ты мне картинку, я тебе деньги. Какое вдохновение? Оно же не товар, его ж нельзя потрогать, тем более требовать за него плату.
Поэтому самый беспроигрышный вариант – выяснить, что нравится дельцу, и без особых напряжений сделать слегка измененную копию этого, утешая себя тем, что за такую халтуру и деньги-то брать стыдно. Но вы не стесняйтесь, берите. Пусть его тешится своей стадностью, вы ничего не убавите и не добавите в этот потешный древний процесс совместного жвачкожевания, вне которого, как правильно говорил Жванецкий, ему страшно. Ну а самое большее, чем вы можете пожертвовать это собой. А почему нет? Художником больше, художником меньше. В конце концов, художник тоже человек, а без одного человека красота ну никак не оскудеет. Так что, оглядываясь на моря растиражированной низкопробной халтуры, делайте такую же и берите за нее деньги, берите, не стесняйтесь.
Но вернемся к нашим бизнесменам. – Они не торопятся, потому что дел у них всегда невпроворот. Если они уделят все свое внимание какой-то одной проблеме, то другие-то как? Посему, не надо суетиться, пусть оно полежит пока, дозреет, вольется в общую массу нерешенных проблем, а потом уж будем решать все вкупе, понемножку. Кусочек этого недоделанного, кусочек того отложенного, вот она и кипучая деятельность перегруженного заботами бизнесмена. А что еще надо, чтобы пощекотать собственное тщеславие.
Они всегда опаздывают, но не от зловредности, а потому, что если тебе надо, ты дождешься, не так ли? Когда им говоришь, что одна минута третьего это уже не два, они вытаращивают глаза: тебе что, полчаса подождать трудно?
Опоздания друг к другу объясняются еще проще и смешнее: если они договариваются встретиться в три, то это, по всеобщему(!) негласному соглашению, означает, что в три каждый из них только тронется в путь. Правда- правда, сам видел. Потом они встречаются около четырех, заехав предварительно в пару мест и «разрулив пару вопросов», и оба довольны, и это нормально! Так поступают они все. Так они блюдут свою значимость. Не дай бог приехать раньше и ждать. Не проситель же!
Но я не смеюсь и не обижаюсь, и уж тем более стараюсь не презирать. Хочется найти им оправдание, понять и… Нет, прощать не получается, я ведь тоже слаб. Но найти объяснение можно.
Им трудно. Навыки взаимоуважения, не говоря уж о самоуважении, не были ни заложены генетически, ни благоприобретены. Почти все они, современные бизнесмены, родом либо из серой социалистической массы, где самый малюсенький начальник уже имел право на дополнительные хапки и на чуть более откровенное хамство, либо из социалистической же элиты, где отношение к быдлу (оно же – нынешние партнеры и клиенты) и к соперникам у кормушки зиждилось на чем угодно, только не на уважении. Тогда черная «Волга», плавно вытекшая из черного «воронка», являлась символом отрешенности от общечеловеческих ценностей, и сейчас пресловутый «Мерседес» дает весьма ощутимые преимущества при проезде перекрестков. Да и как заставишь себя относиться к обладателю зачуханного «жигуленка» как к равному, если он сам привычно пятится, пропускает, злобно скрипит зубами, но расшаркивается. А уж если ты сам волею судеб нечаянно перепрыгнул из «москвиченка» в крутую иномарку, то – давить бывших солошадников, и пусть пятятся, уворачиваются, робеют! А потом такой робельщик оказывается в твоем офисе и претендует на равноправное и уважительное сотрудничество! Ну как можно относиться к этому серьезно? Где логика? – Трудно, очень трудно переключиться.
Роль государства? Огромна! Государство-то это мы, не какие-то там отвлеченные они, а именно мы. И система тоже мы. И что мы позволяем себе с собой делать, то мы, то есть государство и система, с собой и делаем. «У них власть, у них деньги»? А кто им дал и то и другое? Нет, не ты? Не вы? Какие-то посторонние дяди и тети? Не вы носили им вкладики на блюдечках, потом их же, на ваших вкладиках разбогатевших и приобретших значительный вид, выбирали во всякие органы власти? Не вы обменивали малопонятные ваучеры на водку? Не вы продавали свои голоса за продуктовые наборы? Впрочем, пустое… Не будем у!сугу!блять!
Вы, конечно, уже разглядели между строк автора, уязвленного недоплатой, неоплатой и прочими денежными зависимостями? А я и не скрываюсь. Да, я отталкиваюсь от личного, раздувая его до общественного. А есть какой-то другой нормальный способ восприятия действительности? Пусть, мол, обществу будет хорошо, а я потерплю? Нет, коллективные мои, для меня общество – это я плюс другие, а общественные отношения – это отношение других ко мне, и по этому отношению я и сужу о здоровье общества. Я – больной палец, который, пока болит, требует к себе внимания всего организма. Можно бы и без меня, но тогда организм будет ущербным, калекой. Это ж только для тренеров нашей футбольной сборной незаменимых людей не бывает, а я, например, для себя очень даже незаменим, а как неизбежный член общества – и для него тоже. Поэтому я смело продолжаю.
Одинок ли я? Нет, нет и нет. Во-первых, потому что не настолько еще вознесся и одурманился, чтобы мнить себя оторванным от семи миллиардов себе подобных, а во-вторых, потому что вижу и слышу: слышу, что даже великий клоун жалуется на организацию труда в России, где три месяца уходит на то, на что в Германии – три дня; вижу, как художники тупят перья, чтобы писать жирней, доходчивей, продаваемей, потому что «жить-то надо»; слышу, как шуршат складываемые в стол стихотворения и поэмы, которые поэты даже не пытаются показывать, потому что «формат не тот, народ не схавает»; вижу, как позевывает и щурится денежная прослойка, решающая тотность или нетотность формата для народа, хавательная способность которого и есть источник доходов решателей. Все спокойно, все размеренно, культура здесь вообще ни при чем, потому что деньги – выше, осязаемей, лучше.
Еще один из предыдущего плавно проистекающий бич – чрезвычайная размножаемость рода человеческого. Не плодовитость, а именно размножаемость: ведь чтобы плодиться, нужно цвести, чтобы множиться – всего лишь сочетаться. При нынешнем количестве сочетаемых потребителей потреблено может быть что угодно, причем, чем за ним ниже тянуться, тем оно лучше потребляется, а высокое единично и требует нестадных усилий, — так что же лучше продается? Поэтому делец и ближе к народу, он-то знает, что самородков на миллион собрать трудно, зато копеечных самовыродков на ту же сумму запросто. В этом смысле, чем становится критерий, или что становится критерием? Предположим, мы узнаём, что какая-нибудь тупая песня продалась тиражом сто тысяч, — что это значит? Это значит, что сто тысяч любителей тупых песен купили ее. Потом другие узнают, что такая-то песня стоит выше других по числу почитателей и, следовательно, она лучшая. Поверив чужому вкусу, и они покупают ее, поднимая ее рейтинг. В конечном итоге дело доходит до миллионов копий и безоговорочной ценности этой песни для культуры. Собственно, она и есть достижение культуры, ее критерий, она и есть культура. На деле же это означает, что у тупой песни есть миллионы адекватных ей потребителей – ни больше, ни меньше. Ведь окружающая безвкусица, как сорняк, дана изначально и растет на любой почве, а вкус как растение культурное надо не столько даже привить и воспитать, сколько сберечь под напором продажной безвкусицы. Но сберегать, не говоря уж о воспитании, некогда, денежки не ждут. И дельца интересует цена, а вовсе не ценность, и по-деловому он прав. Будут покупать культуру? – Он будет продавать культуру. А если что-то здесь не так, то отмените деньги, и будем жить культурно! Что, нет аргументов? – Не будет и фактов!
Так что не по адресу все мои нападки. Не на деловой мир надо злиться, а на тех, кто позволяет миру быть прежде всего деловым, а уж потом любым другим. В общем, простветлело мне, все ясно стало – пойду соседу морду бить! Хоть немного этот мир изменю. Вот так вот надо, а то как еще-то?