(Одноактная пьеса «с элементами эротики»)
Действующие лица:
Он — мужчина, 35 лет, стройный, спокойный, внимательный к мелочам и… женщинам.
Она — женщина, моложе Его лет на 8-10, чувственна, гибка и умна, как это ни странно.
Эпиграф:
Зашторить небо он хотел… но все как-то не выходило.
Не получалось… А потом вдруг небо само затянулось тучами…
И понял он, что иногда желание бывает … преждевременным.
Утро. Кровать. В ней двое. Он и Она.
Просыпаться им не хотелось. Солнечное окно пыталось выбраться из набросившихся на него плотных штор, отделиться, жить своей жизнью, даря свой свет, исчезая, пробуя дрожать. Не хотело оно жить в тюрьме штор, пробивалось сквозь них, разбегаясь по стенам. Тихо. Из звуков только шелестение… чего? Не понималось. И не хотелось понимать. Легкость. Казалось, что ты паришь, не касаясь кровати, не чувствуя одеяла.
Разговор возник после долгого молчания… от его ненужности.
— Ты спишь? (Голос Ее был не сонным)
— Нет… (А вот Его — на грани пробуждения или засыпания) — А ты?
— Я сплю…и думаю о работе. И что ты за безумства вчера настрочил, спрашивается?
— Где?
— Я сегодня часов до двенадцати… Потом – работа. Кстати, а ты знаешь, где я живу?
— Где ты живешь?
— А как ты думаешь? Если ты думаешь…
— …если думаешь. Ошибусь… лучше скажи сама.
— Сначала давай пощупаем твои ассоциации. Как там?
— Где там? Там – все в порядке.
— Не бойся. И не паразитируй на низком. Ты точно ошибешься…
— Не лукавь… Низкое тебе к лицу. А что касается ассоциаций — это твоя идея. Так что…
— Слушай! Мне становится интересно! Ну, подумай же. Тебе понравится!
— У меня мало информации для ассоциативного мышления… ты же ничего о себе не говоришь… почти.
— Ну, зацепись же за что-нибудь! Давай же, мне немыслимо любопытно!
— Я вот думаю, говорить или нет.
— И не думай даже. Я же жду…
— И я жду… Сейчас мстительность заявится в меня.
— Ой, как так можно шутить? У меня трясется правая рука от страха… Чувствуешь? А вот сейчас? А сейчас? Это… как ты думаешь, навсегда?
— Это возбуждает… Ответ напрашивается сам собой… но я его не скажу, пока не найду хотя бы еще одно подтверждение. Моя норка, что хочу то и делаю. Хочу — войду, а хочу…
— Ответ не может напрашиваться. А уж тем более — сам собой. Ой, ты уже забился в норку?
— Норку могу освободить… А по поводу местожительства. Не так оно важно. Главное другое. Ты — актриса, ты закрыла для всех свою реальную жизнь… и строишь ее исходя из Образа, образа своего видения своей жизни. Боюсь, что ассоциации тоже в этом случае будут… желанными, а не реальными. Угадывать? Я думаю, не стоит.
— Это не то, что мне интересно… Наверное, я проще… это было всего лишь любопытство. А реальная… Вообще-то почти всё, что я пишу, это о себе… о себе реальной. Но… Я хочу открыть тебе страааашную тайну!
— Не надо! Вдруг истина… где-то рядом?
— Стой, не суетись, плиииз. Стой и трепещи. Сейчас открою всё равно. Вообще-то, я хочу написать еще одно эссе и уйти…
— Из жизни? Предсмертное устрашение? А проверка… ты помнишь ее? Вопрос лучше говорит о мыслях человека, чем ответ на него…
— Не всегда. Хотя — да, считается, что спрашивающий больше открывается. Это они не знали про наши вопросики…
— А как же двенадцать часов? А как же матушка-работа? А как же твое жизнелюбие и любвеобильность? А наслаждение от прикосновений мужской ладони? А глоток росы, собранной поутру на земляничной полянке? А наслаждение вкусом? Вкусом предтечи любви? Это наши вопросики?
— Нет… Я уйду из такого мира… Нет, не так… сейчас я решила уйти… Всё может измениться завтра. Но сегодня я хочу так… Я только хочу еще написать о своем отце… Но это надо подумать…
— Суета захлестывает, я понимаю. Хочется вырваться из благообразного круга важных, якобы, вопросов.
— Мне нравится твой стиль. Дело не в конкретике. Ощущение покачивания на руках, да еще и на берегу моря, это притягивает. Да я думаю, что не только меня.
— Я тоже думаю попытаться вырваться из такого окружения, такого цикла… а может быть и из такого мира…
— Ты то почему? У тебя отлично получается… Зачем тебе?
— Не люблю повторений…
— Я уже практически уходила… даже – ушла.
— И что же тебя удержало?
— Всегда можно что-то чуть изменить на новом витке. Не знаю. Наверное, к повседневности надо относиться несколько иначе. Ты в ней живешь. Я пришла в этот вот, теперешний свой мир, два с половиной года назад. Пришла, Познакомившись с совершенно удивительными людьми. Они этим миром и стали. Знаешь, почти все они до сих пор со мной. И мне почти никто больше не нужен. Был. А вот мира того уже почти нет. Странно, да?
— Нет, не странно. Закономерно.
— Знаешь, что меня еще держит в нем? Иногда мне хочется взбрыкнуться и подурачиться. А только он, этот мир, меня впускает такую в себя и… мне нравится, как он меня держит. Не сильно, но уверенно. Как настоящий… даже идеальный…мужчина.
— Вечное движение для вечной женщины. Идеальный мужчина. Идеальный любовник. И еще тайна за еще закрытыми дверями… спальни.
— Знаешь, как-то я была в жутком стрессе, я не могла заснуть… Вышла на улицу, позвонила Ивану… Он меня через десять минут подобрал на машине возле площади… и мы приехали в «Кингхаус». Было тихо, будний день. Иван невозмутимо сидел, слушал джаз, пил пиво с креветками. А мне хотелось… Там была парочка студентов… Мы с ними так отлично поприкалывались, я просто хохотала в голос на весь зал… И всё улетучилось… То, что накрутилось, нанизалось. Жаль, что я даже не запомнила их имена… А может, и не жаль.
— Точно, не жаль.
— Наверное, все-таки жаль. Ты же знаешь, как приятно женщине ощущать себя центром мироздания для двух элегантных поджарых молодых самцов, бьющихся между собой за право… держать твою руку. А они бились! Тонко, изысканно, ненавязчиво, полушутя, и… постоянно играя!
— Ну, конечно. Всю жизнь был женщиной, и все знаю о ней.
— Не ерничай. Ты знаешь.
— Наверное, Ивану было приятно…
— Пойду, кофе заварю.
Она вынырнула из-под одеяла, и, не набрасывая халат, зашлепала босыми ножками на кухню. Звуки… Сполоснула турку. Щелчок – включен чайник. Холодильник… зачем? Сок… Тихо… чудится шелест насыпаемого кофе, потом – наливаемого сока. Еще холодильник. Опять странная легкость укутала Его. Обострение обоняния: кофе, апельсин, сыр. Чудесно!
— Злой ты, и не добрый. Ивану было приятно! Более того, он великолепно провел со мной время…
— Почти… (Она кормит Его сыром. Пытается. Потому что… Он хочет говорить еще) Значит, чего-то все-таки не хватает… если ты сейчас влюблена, то это многое может объяснить. А мир твой… мир — это гостиница. В ней можно делать все, что захочешь. Все, что появится в голове, все, на чем остановится взгляд. Все, что сотворит твоя, иногда больная, в этот момент времени, фантазия. А потом… потом должна возникнуть следующая фаза… подчищающая. И если она есть, все становится на место, и роль твоего мира в гармоничном мироздании Шутника сыграна. На этом этапе раскручивания спирали жизни.
— … (Она смотрит то на сыр, то на Него)
— У тебя это первая спираль… и правильно, что ты не хочешь следующей…
— … – (Она наливает кофе, слушая. Потом сок, ожидая)
— А жизнь то, линия жизни, трубопровод жизни внутри этой спирали и проходит, большей частью, прямо внутри спирали. И именно… параллельно.
— Позволю себе не согласиться… Но спорить не стану…
— …параллельно тому, что можно назвать миром твоим с переходом в существование вне него. Да, все верно. В идеале твой мир и жизнь пересекаются. Ты успела к его расцвету… к началу… в первый раз. Потом – второй твой мир, уже попроще и гармоничнее, что ли. Унифицированнее. Сейчас третий? Думаю, что оптимальный. Я опоздал. Я был в других спиралях… И к своему миру пришел позднее. Я очень любил чистую жизнь и упивался ею, как мог.
— Что это ты там собираешься объяснить моей влюбленностью? Раньше я тоже была влюблена… Просто — в другого…
— Я о влюбленности, как просто о состоянии… без конкретики.
— У меня это состояние перманентное. А разве мой мир мешает упиваться… как ты сказал? – чистой жизнью?
— Когда-то я очень серьезно относился к жизненным спиралям. Вот именно. Мое перманентное состояние подверглось существенной проверке… однажды. Но это другая история…
— Может у каждого из нас свой путь? Даже на грани «мой мир – жизнь»… Мне сейчас не хочется говорить… подумать надо…
— Тебе что помогает взлететь? Когда-то я написал зарисовку «Варю кофе»… Я горжусь ей. И вряд ли когда смогу ее показать. Так в ней я описал некоторое состояние эйфории… И я это чувствовал, и помню его до сих пор…
— Почему — не сможешь? Хотя… Кофе? Нет, я взлетаю сама… или почти сама.
— Все. Думай… я ухожу. Только еще одно: кофе я пью редко… и мой полет не эйфория. Возможно, меня несколько дней не будет…- говорил Он, одеваясь как-то излишне быстро. — Мне тоже надо подумать… интересно все-таки смотреть на все это сверху… и изнутри.
— Изнутри? Или как нам кажется — изнутри… Впрочем — не стану умничать… Приходи… буду рада… Приходи…
— Все, пока… хочешь совет?
— Давай…
— Снимай иногда маску… ты становишься очень красивой… без нее…
— На самом деле я всегда без маски… С теми, кого люблю…
— Это способ сбережения внутренней энергии? Для созидания себя самой – любимой…
— Бу-р-бур-бур… Ты ушёл?
— Почти… ты тоже собиралась… идти думать.
— Я уже думаю… Лежа.
— Сейчас скажет… да, пора, прощай.
— Ты еще здесь?
— Не скажешь о чем? Ладно, не гони… сам уйду.
— Слушай… Я совершенно без дыхания… Надо что-нибудь придумать…
— Не понимаю, что со мной? Как будто выжатый лимон… Странно… Ты не вампир энергетический? Пока… Будем считать, что солнечные бури…
— Осторожно со мной… Я не вампир… Я ведьма… Посмейся, посмейся…
— Смеюсь.
— Подумай, действительно… Сколько раз я слышала это слово… Хочу ли я его услышать его еще раз? И поверь мне, пожалуйста, это не бахвальство…
— Ты так уверена в себе? А может, это я хочу услышать это слово? Конечно, это не бахвальство… Сколько раз я слышал его… А ассоциации довольно простыми оказались: ты проводила отпуск в Финляндии… Ехала на машина… Помнишь, ты сказала мне, что это было похоже на прогулку по окрестностям? Куда можно было уехать на машине? Поэтому — Прибалтика… Возможно, Питер… или что-то очень близкое. Минут через пятнадцать, как только я проснулся, само пришло в голову. Привет. И пока… работать надо.
Быстрые четкие шаги. Звук открываемой и закрываемой двери.
Несколько минут Она лежит на кровати не шевелясь. Потом, отбросив одеяло, садится и, помедлив еще некоторое время, встает…
Подходит к окну, открывает его. Ветер сразу ворвавшись, заиграл легкой занавеской. Она ставит рядом с окном стул, становится на него и залезает на подоконник. Подняв руки вверх, еще стоит некоторое время, видная всем… Четкий, хорошо освещенный силует красивого женского тела впечатывается в картину, как оттиск. Она говорит в пустоту: «Люблю» и делает шаг вперед.
Ветер продолжает играть занавеской. Кажется, что силуэт остался на месте.
Тихо.
Конец
