Дикие лебеди
Покуда Элиза рубашки плела,
покуда молчала и, петли считая,
ждала, что опустится белая стая
(а может быть, даже уже не ждала),
покуда на площади вились дымы
и пламя играло, готовя спасенье
стране — от Элизы, а ей—от тюрьмы,
покуда уже собралось населенье,
покуда король изменялся в лице,
но знал, что ему государство дороже,—
я тоже молчала и верила тоже,
что кто-нибудь правду напишет в конце.
Покуда Элиза глядела на мир
с бессильною жалостью —
вовсе не с гневом, я думала:
чуда не будет под небом,
пока мы еще пребываем под ним.
Покуда толпа осаждала ОВИР
и делала справки про то-то и то-то,
я долго и нудно искала работу,
не веря в другой, полусказочный мир.
Покуда толпа осаждала ОВИР,
кричала про цены, летела до Вены,
я до-о-лго жила. Я не резала вены,
не лезла в пролет междулестничных дыр.
И лишь иногда, среди белого дня
заснув (потому что устала до колик),
я слышала: видно, она алкоголик…
Иначе — как спать среди белого дня?
Еще наркоманкой считали меня —
за то, что глаза мои вечно блуждали
то в небо, то в землю. но это детали.
А, в общем, я просто рубашки плела.
Покуда Элиза рубашки плела,
покуда молчала — ни вздоха, ни крика—
раскрылась красивая детская книга
и страшная сказка на землю пришла.
«Пока Эвелина рубашки плела,
беда в ее доме сменялась бедою…»*
И вот, наконец, я почти молодою
до гибели целой страны дожила,
Такого конца я, увы, не ждала,
но чудо уже не имеет предела:
о дикие лебеди, в этом ли дело,
что я наконец-то рубашки сплела?
Когда Эвелина рубашки сплела,
страна, словно крылья,
сложила границы.
Над Красною площадью таяли лица
безумных… В костре остывала зола…
Элиза промолвила: «Богу хвала,
ни дыма, ни чада, ни глада, ни мора…»
А мне-то что делать?
Сгореть от позора
в стране, моим гневом спаленной дотла?
Я чуда такого, увы, не ждала.
Рубашки плести я уже не умею.
Я только немею и молвить не смею
всю правду — откуда погибель пришла,
когда Эвелина рубашки сплела…
(* Строчки из стихотворения Виктории Волченко)
1992
ЧЕРНО-БЕЛЫЙ РОМАНС
Какая-то шавка с утра за окном
все лает и лает, скуля.
И как бы я ни убирала свой дом —
он беден и сер, как земля.
И сколько бы я ни мела этот сор,
и как ни звенел бы мой смех,
я в черную землю гляжу до сих пор,
все черные дыры да снег…
И сколько б я в небо ни бросила слов,
они не вернутся назад.
И сколько бы я ни прощала врагов, —
они-то меня не простят.
И сколько бы я ни пыталась взлететь,
мне крыльев сырых не поднять.
И сколько бы я ни писала про смерть —
на жизнь мне ее не сменять.
… В стране волоокой,
где крыша течет,
но время повернуто вспять,
где каждая сука открыла свой счет
и даже имеет печать,
где нынче у вас миллион на счету,
(а значит — не мне вас судить),
я вам предъявляю свою нищету —
извольте мне все оплатить…
Счет главный я вам предъявляю теперь
за то, что я черная масть.
За то, что не знала я даже потерь,
и некуда было упасть…
За то, что меняю товар на товар —
Допустим, бумагу на лес…
За то, что мой труд превратился в навар —
Какой-то чужой мерседес…
За то, что, как шавка с утра за окном,
ползу я за вами, скуля,
за то, что земля вам — и крыша, и дом,
а мне она — только земля…
За рваные платья,
за туфли в пыли,
за весь этот золушкин бал;
за то, что вы пепел мне в душу трясли,
как будто в хрустальный бокал;
за то, что всегда ненавидела вас,
а нынче я с вами сдружусь;
за этот жестокий и пошлый романс,
которого я не стыжусь;
За то, что в стране,
где равнина мертва
и пусто среди похорон,
я стану, как вы, бесконечно права,
как только возьму миллион…
Тогда мы и спляшем на белых костях
тех, кто нас рискнет обвинить.
Мы будем сидеть друг у друга в гостях
и что-то заморское пить.
И буду я с вами своя и на «ты»,
нам будет цыганка плясать,
я буду ей тысячи, словно цветы,
от нечего делать бросать, —
И видит Господь, что я буду в раю
за то, что у вас не в долгу.
За то, что сама я за душу свою
теперь расплатиться смогу.
За то, что — черна, как последняя мреть,
в пыли собирая гроши, —
я в золоте не побоялась сгореть
и не пожалела души…
1990
***
Все вижу я, и все открыто мне.
Все вижу я, безумием объята.
Я вижу, как ваш храм горит в огне,
и даже знаю имя герострата.
Я вижу души под покровом сим,
который вам не кажется покровом…
я вижу ясно то, что вам самим
века спустя взойдет
созвездьем новым…
(И Бога нарекут всего лишь Словом —
таким понятным и таким простым…)
…А на дворе, как в месяце нисане,
(века, века!) распутица стоит,
когда во мне — недавней обезьяне —
однажды человек заговорит.
И я увижу, как смешон и глуп
ваш белый свет — Великий и Кровавый,
в котором выбивают зуб за зуб,
и жгут дворцы, и ждут грядущей славы,
и славят крест, терпение и труд,
и жизнь несут легко и величаво,
как реки воды мутные несут…
Все знаю я — что будет и когда,
и отчего бестрепетно и немо
горит над вами белая звезда,
что назовут звездою Вифлеема…
Я вижу души под покровом сим,
который вам не видится покровом,
я вижу ясно то, что вам самим
века спустя взойдет созвездьем новым
(еще я вижу: с именем Христовым
смерть понесут одни стада — другим…)
Века, века… и кровь, и пот, и дым…
И знанья чад — пустой и одинокий.
О чем тут спорят и о чем молчат,
о чем кричат отважные пророки?
О чем тут спорят и о чем молчат,
зачем стоят тяжелые кумиры,
так одиноко, холодно и сыро,
как будто все — века, века назад…
Мой бедный мир! Мой бедный детский сад,
который вы зовете
страшным миром
(и он прильнет ко мне ребенком сирым,
взрослеющим от горя и утрат…)
И плачу я — века, века назад…
1988
***
Я река. Я теку и мелею.
По камням, разбиваясь, лечу…
Я легко вас люблю и жалею,
даже если жалеть не хочу.
Я омою вас теплой водою,
прожурчу вам любые слова,
назову я вас первой звездою,
даже зная, что я не права.
Я такая. Я очень плохая.
Доброта моя — чистый расчет.
По пустынным полям протекая,
я втекаю, куда повлечет.
В эти теплые летние воды
окунуться любому под стать.
Не ищу я любви и свободы,
не хочу я, как птица, летать.
Я теку неизвестно откуда
и теку неизвестно куда.
Я скорее природное чудо,
что бывает едино из ста.
И теку я как будто без дела,
но лишь стоит к реке подойти,
и покажется вам, что предела
нет свободе на вашем пути.
Окунаясь в бурлящие воды,
Бесконечные воды мои,
по глотку отпивая свободы,
вы погубите души свои.
Я такая. Я очень плохая:
я забыть и простить не могу.
Я река без конца и без края,
я теку и теку, и теку…
И покуда еще вы живые,
дорогие друзья и враги,
будто раны на мне ножевые,
остаются все ваши глотки.
И покуда вам, кажется, просто
возвратиться, чтоб снова испить,
поднимаясь до вашего роста,
я в себе вас могу утопить.
Утоплю я в себе вашу душу,
если близко подступитесь вы.
Вам не будет дороги на сушу —
там вы станете вовсе мертвы.
Там вам будет и пусто и худо,
вас обратно заманит вода.
Вам не выбраться больше отсюда —
доброта моя — не доброта.
Надо мною сгущаются тучи,
и на дне моем холод и тьма.
Я вас черной тоскою замучу,
вы со мною сойдете с ума.
Я река без конца и без края.
Никого не могу я согреть.
Я такая, я очень плохая,
доброта моя — чистая смерть…
И со дна моего, среди ночи,
успокоясь под тяжестью вод,
будут ваши стеклянные очи
на зеленый глядеть небосвод.
Ваша тень, ваше зренье пустое,
ваша боль,
ваша песнь,
ваш пророк, —
я питаюсь, как вы, пустотою
между этих немыслимых строк…
1991
***
Если Ты меня оставишь, Господь,
если очень долго будешь вдали,
повенчаю я и разум, и плоть
с принцем крови, князем этой земли.
Буду жить в его хоромах-дворцах
и куплю себе машину «ВольвО»…
Полюбить его легко, подлеца,
коль Тебе меня оставить вольнО.
Без Тебя мне будет легче прожить,
доживу я хоть до Судного дня…
Как легко мне будет петь и кружить,
коль Твоя тоска оставит меня.
Я не сделаю вреда и чумы,
буду просто жить сама по себе.
Про свою любовь солгу князю тьмы,
чтоб отстал, и думать дал о Тебе.
И гадать я буду, день ото дня
холодея и бледнея душой:
отчего же отпустил ты меня?
Или впрямь Тебе я стала чужой?
Или впрямь, Любимый, не было сил
уберечь меня от этого зла?
Ведь остаться Ты меня не просил,
потому на землю я и сошла.
У Тебя, Господь, не тысяча рук
и не крутишь Ты судеб колесо.
У Тебя, Господь, ни свиты, ни слуг,
Ты над нами только плачешь — и все.
Там, в небесном и чудесном краю,
Где Твой дом и мой покинутый дом,
я оставила Тебя — боль свою,
чтоб к Тебе еще вернуться потом…
И не властен Ты уже надо мной,
если я бреду по этой пыли.
Ты устал. Господь от жизни земной,
потому и остаешься вдали.
Но я помню все — Твой голос и взгляд,
в сотню раз глядишь ревнивей, чем муж…
(о каком они мне боге твердят
и про ангела с трубой — что за чушь?!) —
По пустыне, как мой древних народ,
я иду одна, без древних чудес,
и растет мой непомерный живот,
повторяя форму свода небес.
И растет во мне Твой сказочный Сын…
вот уже над ним свершается суд…
Знаю я, что Он и Ты — Бог един,
но глаза-то в нем МОИ прорастут!
И забуду все: свой высохший рот,
ноги сбитые и боль в голове.
Лишь глаза умножит вечный мой род,
как тоску и весь мой плач о Тебе…
…Только верь в меня, Господь,
только верь!
Я сама обратный выбрала путь,
мне чуть-чуть идти осталось теперь,
ждать меня Тебе осталось — чуть-чуть!…
…Путь по краю мой, по краю скользит…
Непонятно, где друзья, где враги.
Ни за что меня никто не простит —
А тем более — за эти стихи.
1991
ПАМЯТИ ВЫСОЦКОГО
Я хочу быть такой,
чтобы каждый на мелкие части
мог меня разбивать,
как в лесу разбивается крик,
чтоб над каждой строкой
мог любой, леденея от счастья,
морщить лоб и вздыхать:
до чего ж примитивный язык…
Я хочу быть такой,
чтоб меня принимали за эхо,
чтобы кто-то локтями
меня отовсюду пихал,
чтоб над каждой строкой
критик мой, столбенея от смеха,
морщил лоб и вздыхал:
я уже это где-то слыхал…
Я хочу умереть,
всем понятной от корки до корки,
чтоб со всех сигарет
падал прах мною сказанных слов,
чтоб на кухнях гореть
дополнительной пятой конфоркой
и осесть на руках,
став четвертою стрелкой часов.
Растерять все свое,
стать приправой, замешанной в блюде,
разлететься в пыли,
чтобы, напрочь меня позабыв,
даже имя мое
отрицали ученые люди,
чтобы споры вели
и решили, что я — это миф…
1984
Стихотворение о Волке.
Волк не знает, что он волк,
но он – волк.
Даже если он из рук ваших ест.
А от волка средь людей –
какой толк? –
Он ночами все равно смотрит в лес.
Даже если волка очень любить,
Даже если пригласить и принять,
Ему волчий лес вовек
не забыть,
Сколько б вам ему на то
ни пенять.
И детеныш у него
будет – волк.
И по-волчьи будет выть
на луну.
Может, полуволк,
но все-таки – волк,
Даже если не видал ту страну,
Ту страну, где волчий снег, волчий свет,
Волчья ягода и волчья вода, —
Даже если той страны больше нет
И не будет никогда, никогда…
Волк не хочет волком быть –
но он волк.
Сколько волка ни корми и ни грей,
Разве волка обвинишь,
что он волк,
Даже если он по крови
еврей?…
Телль-Авив, 2005
***
Это было давно в далекие годы.
Жил на свете одни человек.
Он рассказывал в лекциях что-то
Про запретный Серебряный век.
Был он даже доцент, не профессор,
Но девицы сходили с ума!
Прибавляла к нему интереса
Эмигрантская тема сама.
Ходасевич, в чердачной трущобе
Свой смертельный встречающий час….
Романтично… трагично… еще бы!
( но пока не касается нас.)
Или Бунин с одним чемоданом,
Или мало ли кто там потом…
Адамович… Георгий Иванов…
тишина под парижским мостом.
Говори же, Смирнов, говори же!
(все его называли В.П.) –
Мы, конечно, умрем не в Париже,
Это все не о нашей судьбе!
Нам под Ваши высокие бредни
О России трагических дней
Сладко спится за партой последней –
В самом сердце державы своей.
… Мы умрем и в Париже, и в Ницце,
В Тель-Авиве, в Беер-Шеве, везде…
Это прочное слово «граница» –
Не прочней, чем круги на воде.
Это цепкое слово — «держава» —
Разлетится салютом во прах.
Это слово летучее — «слава» —
Приземлится синицей в руках.
Сладко спится под говор Смирнова,
Под его вдохновенную речь!
(Но высокое русское слово
никого не сумеет сберечь.
Но высокая русская проза
И поэзии белая кость
Обернутся безумною позой,
Превратятся в чернильную злость…)
…Говори же, В.П., говори же,
Говори нам о самом святом.
В тель-авивской коморке на крыше
Я тебя через годы услышу.
И неважно, что будет потом.
2005
***
Вологодская писательская организация регулярно проводила так называемые “Рубцовские чтения”: писатели садились на пароход, плыли по реке Вологде, напивались и нередко падали за борт…
Вся русская поэзия, ты — бред.
В тебе ни смысла, ни дороги нет.
Ты — как рубцовский пьяный пароход,
Что в никуда по Вологде плывет…
И всё одно — всё водка и вино.
И вечно кто-то падает в окно.
Пока друзья поют про ямщика,
Его уносит Вологда-река
В бессмертье ли, в безумие, в запой, —
Когда сомкнутся волны над тобой,
Друзья тебя помянут, так и быть,
И пропоют, что кони хочут пить…
Пока они поют про ямщика,
Мне сердце рвет вселенская тоска.
А им тоска – привычна и легка.
Она для них – как водка и река.
Она для них – как “Господи, прости…”,
Как “жизнь прожить – не поле перейти”…
Как вечное раскаянье за грех,
Как будто бы касающийся всех.
Наверно, я нерусская душа:
К чему жить, каясь – и опять – греша?
Размазывая сопли по лицу,
Глаза подняв к небесному отцу…
И ваших песен слушать не хочу —
Они всегда подобны палачу.
Но я не знаю, в чем моя вина.
Я жить хочу. Оставь меня, страна…
Оставь, и больше душу не трави,
Стихи и песни — в водке и крови…
А книг, как жил Губанов и Рубцов,
Могу я не читать, в конце концов…
Я жить хочу… оставь меня, страна.
Нерусские у внуков имена.
Им будет жить светло и налегке.
Им не писать на русском языке.
2002
***
Для того, чтоб глаза не покрылись коростой,
то есть коркой засохших расчесанных ран,
я себя убеждаю, что многое просто,
как простое армянское слово «яман».*
О яман! о яман! Над родною страною
плачет небо, и нету спокойного дня…
Но такого вовеки не будет со мною —
я еврейка, и родины нет у меня.
Как армяне поют свои древние гимны,
от любви и от гнева сужая глаза,
мне любить не дано.
Совершенно взаимно.
Я еврейка, мне верить России нельзя.
Мы с Россией друг друга еще не простили
и, взаимные счеты взаимно храня,
мы молчим. А чтоб в памяти волки не выли,
этой памяти тоже лишили меня.
Ни врагов, ни друзей — адвокаты и судьи
вычисляют-считают «жидовский расчет»…
Мне Россия родною вовеки не будет —
ни одной моей жертвы она не возьмет.
И руки не дадут, не поверят на слово,
Все твердя про свое в полупьяном бреду.
Я еврейка — мне брать не велели чужого:
ни чужого куска, ни чужую беду…
…Я иду по земле гордой дикою кошкой,
от любви и от гнева себя берегу.
Чувство родины — это великая роскошь,
я такого позволить себе не могу.
Я иду по земле осторожною тенью,
забывая о предках (но имя им — тьма…)
Я не буду тереться о ваши колени,
я не стану проситься в чужие дома.
И, за русское дело поднявши стаканы,
Не заметите вы, как я тихо ушла. —
Мне почудились легкие дальние страны,
где не больно питаться с чужого стола…
Где меня не услышат, и я не услышу,
где не будет нужды ни в борьбе, ни в мольбе,
где я буду гулять по невидимым крышам
никому не заметной,
сама по себе…
1985
СТИХИ ЛИШНЕГО ЧЕЛОВЕКА
***
Ну что ж такого? Люди и огни,
над головой раскрытые зонтами…
И вымершие солнечные дни,
Усыпанные чахлыми цветами.
И в комнатах пылится пустота,
и все давно уехали на дачу,
и сохнет в холодильнике еда,
оставленная к пустоте в придачу.
А воздух вечерами так горяч,
что кажется береза кипарисом,
и хочется до ужаса — хоть плачь —
устроиться в провинции актрисой,
чтоб закрутить трагический роман
с каким-нибудь мошенником и вором,
чтоб этот обольстительный обман
дал пищу интересным разговорам.
Чтоб слухи распускали про меня
прыщавые уездные весталки,
чтоб говорили: «как она страшна»,
и чтобы было им меня не жалко…
И чтобы тот, который соблазнил,
ограбил, бросил и забыл навеки,
сначала показался очень мил,
но оказался пошлым человеком.
Чтоб о любви без умолку трещал
и страстно обещал на мне жениться,
и повезти на воды обещал
в Швейцарию, Венецию и Ниццу… —
пообещал все это и сбежал,
в рулетку просадив свое именье,
а может — потому что уважал
уездное общественное мненье…
Но для чего ж такого подлеца
в своих мечтах я вдруг нарисовала?
А просто в жизни этого лица
все было б ясно с самого начала:
я знала бы его коварный план —
наврать, сбежать, исчезнуть, испариться,
но был бы обольстительный обман:
Швейцария, Венеция и Ницца…
1984 г.
Здравствуйте, Эвелина! Спасибо за приятные минуты при чтении Ваших стихов! С теплом… Елена.
Ну вот и стихи появились настоящие … Да улыбнётся счастье вам и на этом портале , Эвелиночка ! Тут много вам знакомых лиц в реале , и я в том числе !
Эвелина, который раз, а каждый раз — праздник, и каждый раз — даже в читанном уже — новая грань. Это не стихи, это Поэзия — настоящая, чистая, тугая, бездонная.
Впечатлилась прочитанным и погрузилась в размышления, настолько Ваши стихи затронули-они очень настоящие, талантливые.
Здравствуйте, дорогие!
Спасибо всем, кто откликнулся и еще откликнется.
Что я могу сказать?
Отзывы каждый раз вселяют надежду что я живу, то есть мучаюсь, не напрасно.