Несколько стихотворений


Несколько стихотворений

Дикие лебеди

Покуда Элиза рубашки плела,
покуда молчала и, петли считая,
ждала, что опустится белая стая
(а может быть, даже уже не ждала),
покуда на площади вились дымы
и пламя играло, готовя спасенье
стране — от Элизы, а ей—от тюрьмы,
покуда уже собралось населенье,
покуда король изменялся в лице,
но знал, что ему государство дороже,—
я тоже молчала и верила тоже,
что кто-нибудь правду напишет в конце.

Покуда Элиза глядела на мир
с бессильною жалостью —
вовсе не с гневом, я думала:
чуда не будет под небом,
пока мы еще пребываем под ним.
Покуда толпа осаждала ОВИР
и делала справки про то-то и то-то,
я долго и нудно искала работу,
не веря в другой, полусказочный мир.

Покуда толпа осаждала ОВИР,
кричала про цены, летела до Вены,
я до-о-лго жила. Я не резала вены,
не лезла в пролет междулестничных дыр.

И лишь иногда, среди белого дня
заснув (потому что устала до колик),
я слышала: видно, она алкоголик…
Иначе — как спать среди белого дня?
Еще наркоманкой считали меня —
за то, что глаза мои вечно блуждали
то в небо, то в землю. но это детали.
А, в общем, я просто рубашки плела.

Покуда Элиза рубашки плела,
покуда молчала — ни вздоха, ни крика—
раскрылась красивая детская книга
и страшная сказка на землю пришла.

«Пока Эвелина рубашки плела,
беда в ее доме сменялась бедою…»*
И вот, наконец, я почти молодою
до гибели целой страны дожила,

Такого конца я, увы, не ждала,
но чудо уже не имеет предела:
о дикие лебеди, в этом ли дело,
что я наконец-то рубашки сплела?

Когда Эвелина рубашки сплела,
страна, словно крылья,
сложила границы.
Над Красною площадью таяли лица
безумных… В костре остывала зола…
Элиза промолвила: «Богу хвала,
ни дыма, ни чада, ни глада, ни мора…»
А мне-то что делать?
Сгореть от позора
в стране, моим гневом спаленной дотла?

Я чуда такого, увы, не ждала.
Рубашки плести я уже не умею.
Я только немею и молвить не смею
всю правду — откуда погибель пришла,
когда Эвелина рубашки сплела…

(* Строчки из стихотворения Виктории Волченко)

1992

ЧЕРНО-БЕЛЫЙ РОМАНС

Какая-то шавка с утра за окном
все лает и лает, скуля.
И как бы я ни убирала свой дом —
он беден и сер, как земля.
И сколько бы я ни мела этот сор,
и как ни звенел бы мой смех,
я в черную землю гляжу до сих пор,
все черные дыры да снег…

И сколько б я в небо ни бросила слов,
они не вернутся назад.
И сколько бы я ни прощала врагов, —
они-то меня не простят.
И сколько бы я ни пыталась взлететь,
мне крыльев сырых не поднять.
И сколько бы я ни писала про смерть —
на жизнь мне ее не сменять.

… В стране волоокой,
где крыша течет,
но время повернуто вспять,
где каждая сука открыла свой счет
и даже имеет печать,
где нынче у вас миллион на счету,
(а значит — не мне вас судить),
я вам предъявляю свою нищету —
извольте мне все оплатить…

Счет главный я вам предъявляю теперь
за то, что я черная масть.
За то, что не знала я даже потерь,
и некуда было упасть…
За то, что меняю товар на товар —
Допустим, бумагу на лес…
За то, что мой труд превратился в навар —
Какой-то чужой мерседес…

За то, что, как шавка с утра за окном,
ползу я за вами, скуля,
за то, что земля вам — и крыша, и дом,
а мне она — только земля…
За рваные платья,
за туфли в пыли,
за весь этот золушкин бал;
за то, что вы пепел мне в душу трясли,
как будто в хрустальный бокал;
за то, что всегда ненавидела вас,
а нынче я с вами сдружусь;
за этот жестокий и пошлый романс,
которого я не стыжусь;
За то, что в стране,
где равнина мертва
и пусто среди похорон,
я стану, как вы, бесконечно права,
как только возьму миллион…

Тогда мы и спляшем на белых костях
тех, кто нас рискнет обвинить.
Мы будем сидеть друг у друга в гостях
и что-то заморское пить.
И буду я с вами своя и на «ты»,
нам будет цыганка плясать,
я буду ей тысячи, словно цветы,
от нечего делать бросать, —

И видит Господь, что я буду в раю
за то, что у вас не в долгу.
За то, что сама я за душу свою
теперь расплатиться смогу.
За то, что — черна, как последняя мреть,
в пыли собирая гроши, —
я в золоте не побоялась сгореть
и не пожалела души…

1990

***

Все вижу я, и все открыто мне.
Все вижу я, безумием объята.
Я вижу, как ваш храм горит в огне,
и даже знаю имя герострата.
Я вижу души под покровом сим,
который вам не кажется покровом…
я вижу ясно то, что вам самим
века спустя взойдет
созвездьем новым…
(И Бога нарекут всего лишь Словом —
таким понятным и таким простым…)
…А на дворе, как в месяце нисане,
(века, века!) распутица стоит,
когда во мне — недавней обезьяне —
однажды человек заговорит.
И я увижу, как смешон и глуп
ваш белый свет — Великий и Кровавый,
в котором выбивают зуб за зуб,
и жгут дворцы, и ждут грядущей славы,
и славят крест, терпение и труд,
и жизнь несут легко и величаво,
как реки воды мутные несут…
Все знаю я — что будет и когда,
и отчего бестрепетно и немо
горит над вами белая звезда,
что назовут звездою Вифлеема…
Я вижу души под покровом сим,
который вам не видится покровом,
я вижу ясно то, что вам самим
века спустя взойдет созвездьем новым
(еще я вижу: с именем Христовым
смерть понесут одни стада — другим…)

Века, века… и кровь, и пот, и дым…
И знанья чад — пустой и одинокий.
О чем тут спорят и о чем молчат,
о чем кричат отважные пророки?
О чем тут спорят и о чем молчат,
зачем стоят тяжелые кумиры,
так одиноко, холодно и сыро,
как будто все — века, века назад…
Мой бедный мир! Мой бедный детский сад,
который вы зовете
страшным миром
(и он прильнет ко мне ребенком сирым,
взрослеющим от горя и утрат…)
И плачу я — века, века назад…
1988

***
Я река. Я теку и мелею.
По камням, разбиваясь, лечу…
Я легко вас люблю и жалею,
даже если жалеть не хочу.
Я омою вас теплой водою,
прожурчу вам любые слова,
назову я вас первой звездою,
даже зная, что я не права.
Я такая. Я очень плохая.
Доброта моя — чистый расчет.
По пустынным полям протекая,
я втекаю, куда повлечет.
В эти теплые летние воды
окунуться любому под стать.
Не ищу я любви и свободы,
не хочу я, как птица, летать.
Я теку неизвестно откуда
и теку неизвестно куда.
Я скорее природное чудо,
что бывает едино из ста.
И теку я как будто без дела,
но лишь стоит к реке подойти,
и покажется вам, что предела
нет свободе на вашем пути.
Окунаясь в бурлящие воды,
Бесконечные воды мои,
по глотку отпивая свободы,
вы погубите души свои.
Я такая. Я очень плохая:
я забыть и простить не могу.
Я река без конца и без края,
я теку и теку, и теку…
И покуда еще вы живые,
дорогие друзья и враги,
будто раны на мне ножевые,
остаются все ваши глотки.
И покуда вам, кажется, просто
возвратиться, чтоб снова испить,
поднимаясь до вашего роста,
я в себе вас могу утопить.
Утоплю я в себе вашу душу,
если близко подступитесь вы.
Вам не будет дороги на сушу —
там вы станете вовсе мертвы.
Там вам будет и пусто и худо,
вас обратно заманит вода.
Вам не выбраться больше отсюда —
доброта моя — не доброта.
Надо мною сгущаются тучи,
и на дне моем холод и тьма.
Я вас черной тоскою замучу,
вы со мною сойдете с ума.
Я река без конца и без края.
Никого не могу я согреть.
Я такая, я очень плохая,
доброта моя — чистая смерть…
И со дна моего, среди ночи,
успокоясь под тяжестью вод,
будут ваши стеклянные очи
на зеленый глядеть небосвод.
Ваша тень, ваше зренье пустое,
ваша боль,
ваша песнь,
ваш пророк, —
я питаюсь, как вы, пустотою
между этих немыслимых строк…

1991

***

Если Ты меня оставишь, Господь,
если очень долго будешь вдали,
повенчаю я и разум, и плоть
с принцем крови, князем этой земли.
Буду жить в его хоромах-дворцах
и куплю себе машину «ВольвО»…
Полюбить его легко, подлеца,
коль Тебе меня оставить вольнО.

Без Тебя мне будет легче прожить,
доживу я хоть до Судного дня…
Как легко мне будет петь и кружить,
коль Твоя тоска оставит меня.

Я не сделаю вреда и чумы,
буду просто жить сама по себе.
Про свою любовь солгу князю тьмы,
чтоб отстал, и думать дал о Тебе.

И гадать я буду, день ото дня
холодея и бледнея душой:
отчего же отпустил ты меня?
Или впрямь Тебе я стала чужой?
Или впрямь, Любимый, не было сил
уберечь меня от этого зла?
Ведь остаться Ты меня не просил,
потому на землю я и сошла.

У Тебя, Господь, не тысяча рук
и не крутишь Ты судеб колесо.
У Тебя, Господь, ни свиты, ни слуг,
Ты над нами только плачешь — и все.
Там, в небесном и чудесном краю,
Где Твой дом и мой покинутый дом,
я оставила Тебя — боль свою,
чтоб к Тебе еще вернуться потом…

И не властен Ты уже надо мной,
если я бреду по этой пыли.
Ты устал. Господь от жизни земной,
потому и остаешься вдали.

Но я помню все — Твой голос и взгляд,
в сотню раз глядишь ревнивей, чем муж…
(о каком они мне боге твердят
и про ангела с трубой — что за чушь?!) —

По пустыне, как мой древних народ,
я иду одна, без древних чудес,
и растет мой непомерный живот,
повторяя форму свода небес.

И растет во мне Твой сказочный Сын…
вот уже над ним свершается суд…
Знаю я, что Он и Ты — Бог един,
но глаза-то в нем МОИ прорастут!

И забуду все: свой высохший рот,
ноги сбитые и боль в голове.
Лишь глаза умножит вечный мой род,
как тоску и весь мой плач о Тебе…

…Только верь в меня, Господь,
только верь!
Я сама обратный выбрала путь,
мне чуть-чуть идти осталось теперь,
ждать меня Тебе осталось — чуть-чуть!…

…Путь по краю мой, по краю скользит…
Непонятно, где друзья, где враги.
Ни за что меня никто не простит —
А тем более — за эти стихи.

1991

ПАМЯТИ ВЫСОЦКОГО

Я хочу быть такой,
чтобы каждый на мелкие части
мог меня разбивать,
как в лесу разбивается крик,
чтоб над каждой строкой
мог любой, леденея от счастья,
морщить лоб и вздыхать:
до чего ж примитивный язык…
Я хочу быть такой,
чтоб меня принимали за эхо,
чтобы кто-то локтями
меня отовсюду пихал,
чтоб над каждой строкой
критик мой, столбенея от смеха,
морщил лоб и вздыхал:
я уже это где-то слыхал…
Я хочу умереть,
всем понятной от корки до корки,
чтоб со всех сигарет
падал прах мною сказанных слов,
чтоб на кухнях гореть
дополнительной пятой конфоркой
и осесть на руках,
став четвертою стрелкой часов.
Растерять все свое,
стать приправой, замешанной в блюде,
разлететься в пыли,
чтобы, напрочь меня позабыв,
даже имя мое
отрицали ученые люди,
чтобы споры вели
и решили, что я — это миф…

1984

Стихотворение о Волке.

Волк не знает, что он волк,
но он – волк.
Даже если он из рук ваших ест.
А от волка средь людей –
какой толк? –
Он ночами все равно смотрит в лес.

Даже если волка очень любить,
Даже если пригласить и принять,
Ему волчий лес вовек
не забыть,
Сколько б вам ему на то
ни пенять.

И детеныш у него
будет – волк.
И по-волчьи будет выть
на луну.
Может, полуволк,
но все-таки – волк,
Даже если не видал ту страну,

Ту страну, где волчий снег, волчий свет,
Волчья ягода и волчья вода, —
Даже если той страны больше нет
И не будет никогда, никогда…

Волк не хочет волком быть –
но он волк.
Сколько волка ни корми и ни грей,
Разве волка обвинишь,
что он волк,
Даже если он по крови
еврей?…

Телль-Авив, 2005

***

Это было давно в далекие годы.
Жил на свете одни человек.
Он рассказывал в лекциях что-то
Про запретный Серебряный век.

Был он даже доцент, не профессор,
Но девицы сходили с ума!
Прибавляла к нему интереса
Эмигрантская тема сама.

Ходасевич, в чердачной трущобе
Свой смертельный встречающий час….
Романтично… трагично… еще бы!
( но пока не касается нас.)

Или Бунин с одним чемоданом,
Или мало ли кто там потом…
Адамович… Георгий Иванов…
тишина под парижским мостом.

Говори же, Смирнов, говори же!
(все его называли В.П.) –
Мы, конечно, умрем не в Париже,
Это все не о нашей судьбе!

Нам под Ваши высокие бредни
О России трагических дней
Сладко спится за партой последней –
В самом сердце державы своей.

… Мы умрем и в Париже, и в Ницце,
В Тель-Авиве, в Беер-Шеве, везде…
Это прочное слово «граница» –
Не прочней, чем круги на воде.

Это цепкое слово — «держава» —
Разлетится салютом во прах.
Это слово летучее — «слава» —
Приземлится синицей в руках.

Сладко спится под говор Смирнова,
Под его вдохновенную речь!
(Но высокое русское слово
никого не сумеет сберечь.

Но высокая русская проза
И поэзии белая кость
Обернутся безумною позой,
Превратятся в чернильную злость…)

…Говори же, В.П., говори же,
Говори нам о самом святом.
В тель-авивской коморке на крыше
Я тебя через годы услышу.
И неважно, что будет потом.

2005

***
Вологодская писательская организация регулярно проводила так называемые “Рубцовские чтения”: писатели садились на пароход, плыли по реке Вологде, напивались и нередко падали за борт…

Вся русская поэзия, ты — бред.
В тебе ни смысла, ни дороги нет.
Ты — как рубцовский пьяный пароход,
Что в никуда по Вологде плывет…

И всё одно — всё водка и вино.
И вечно кто-то падает в окно.
Пока друзья поют про ямщика,
Его уносит Вологда-река

В бессмертье ли, в безумие, в запой, —
Когда сомкнутся волны над тобой,
Друзья тебя помянут, так и быть,
И пропоют, что кони хочут пить…

Пока они поют про ямщика,
Мне сердце рвет вселенская тоска.
А им тоска – привычна и легка.
Она для них – как водка и река.

Она для них – как “Господи, прости…”,
Как “жизнь прожить – не поле перейти”…
Как вечное раскаянье за грех,
Как будто бы касающийся всех.

Наверно, я нерусская душа:
К чему жить, каясь – и опять – греша?
Размазывая сопли по лицу,
Глаза подняв к небесному отцу…

И ваших песен слушать не хочу —
Они всегда подобны палачу.

Но я не знаю, в чем моя вина.
Я жить хочу. Оставь меня, страна…

Оставь, и больше душу не трави,
Стихи и песни — в водке и крови…
А книг, как жил Губанов и Рубцов,
Могу я не читать, в конце концов…

Я жить хочу… оставь меня, страна.
Нерусские у внуков имена.
Им будет жить светло и налегке.
Им не писать на русском языке.

2002

***

Для того, чтоб глаза не покрылись коростой,
то есть коркой засохших расчесанных ран,
я себя убеждаю, что многое просто,
как простое армянское слово «яман».*
О яман! о яман! Над родною страною
плачет небо, и нету спокойного дня…
Но такого вовеки не будет со мною —
я еврейка, и родины нет у меня.

Как армяне поют свои древние гимны,
от любви и от гнева сужая глаза,
мне любить не дано.
Совершенно взаимно.
Я еврейка, мне верить России нельзя.
Мы с Россией друг друга еще не простили
и, взаимные счеты взаимно храня,
мы молчим. А чтоб в памяти волки не выли,
этой памяти тоже лишили меня.
Ни врагов, ни друзей — адвокаты и судьи
вычисляют-считают «жидовский расчет»…
Мне Россия родною вовеки не будет —
ни одной моей жертвы она не возьмет.
И руки не дадут, не поверят на слово,
Все твердя про свое в полупьяном бреду.

Я еврейка — мне брать не велели чужого:
ни чужого куска, ни чужую беду…
…Я иду по земле гордой дикою кошкой,
от любви и от гнева себя берегу.
Чувство родины — это великая роскошь,

я такого позволить себе не могу.
Я иду по земле осторожною тенью,
забывая о предках (но имя им — тьма…)
Я не буду тереться о ваши колени,
я не стану проситься в чужие дома.
И, за русское дело поднявши стаканы,
Не заметите вы, как я тихо ушла. —
Мне почудились легкие дальние страны,
где не больно питаться с чужого стола…
Где меня не услышат, и я не услышу,
где не будет нужды ни в борьбе, ни в мольбе,
где я буду гулять по невидимым крышам
никому не заметной,
сама по себе…

1985

СТИХИ ЛИШНЕГО ЧЕЛОВЕКА

***
Ну что ж такого? Люди и огни,
над головой раскрытые зонтами…
И вымершие солнечные дни,
Усыпанные чахлыми цветами.
И в комнатах пылится пустота,
и все давно уехали на дачу,
и сохнет в холодильнике еда,
оставленная к пустоте в придачу.
А воздух вечерами так горяч,
что кажется береза кипарисом,
и хочется до ужаса — хоть плачь —
устроиться в провинции актрисой,
чтоб закрутить трагический роман
с каким-нибудь мошенником и вором,
чтоб этот обольстительный обман
дал пищу интересным разговорам.
Чтоб слухи распускали про меня
прыщавые уездные весталки,
чтоб говорили: «как она страшна»,
и чтобы было им меня не жалко…
И чтобы тот, который соблазнил,
ограбил, бросил и забыл навеки,
сначала показался очень мил,
но оказался пошлым человеком.
Чтоб о любви без умолку трещал
и страстно обещал на мне жениться,
и повезти на воды обещал
в Швейцарию, Венецию и Ниццу… —
пообещал все это и сбежал,
в рулетку просадив свое именье,
а может — потому что уважал
уездное общественное мненье…
Но для чего ж такого подлеца
в своих мечтах я вдруг нарисовала?
А просто в жизни этого лица
все было б ясно с самого начала:
я знала бы его коварный план —
наврать, сбежать, исчезнуть, испариться,
но был бы обольстительный обман:
Швейцария, Венеция и Ницца…

1984 г.

0 комментариев

Добавить комментарий