ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА!
— И всё-таки я его напишу, мама, каким бы страшным оно не показалось. Мама, ты должна узнать правду, пусть поздно, но я напишу.
Пашка Зубов достал из старенького комода такую же древнюю, как сам комод, пожелтевшую от времени тетрадь и усмехнулся, увидев на обратной стороне обложки надпись — цена 1 коп.
— Что может стоить сегодня копейку? Смешно. Билет в трамвае рублями меряем, а тут копейка. Боже! Как же время обесценило жизнь нашу, да и нас самих.
Пашка невольно вспомнил, как первый раз пошёл в школу. Уже два года они жили с матерью без отца. Она работала дояркой, но в совхозе платили столько, что едва хватало на хлеб с макаронами, а тут школа, первый класс. У Пашки, не было не только ранца с тетрадками и карандашами, но и школьного костюмчика. Перед школой мать неделю перебирала вещи и в конце августа уехала в город с узелком, в котором лежали её новые сапоги, зимнее пальто, туфли и пуховой платок, нажитые ещё при отце. Вернулась через два дня, с тем же узелком, но в нём были ранец, тетрадки, костюмчик, ботинки и тёплое зимнее пальто Павлу … В этом же году мать впервые серьезно заболела, простудившись зимой.
Из-за нахлынувших воспоминаний перехватило дыхание, глаза повлажнели. Павел подошёл к окну, закурил, вглядываясь в ночное небо. Ему показалось, что звезды-вековухи не светят, улыбаясь и поблёскивая вечерним нарядом, а зевают, глядя на уснувшую деревню. Тут же и луна то ли орёт на своих подопечных, то ли тоже зевает.
— Вот ведь досиделся, уже на звезды смотрю, как на часовых. А может, и вправду намаялись, бедняжки, веками светить, — подумал Павел, — сколько судеб перевидали, устанешь поневоле, вот и тянет в дрёму позолоченных. А я вот десять лет по-настоящему неба так и не видел, всё клочки какие-то через решётку, да и то на этапах, а в зоне вместо неба стена тюремная, да фонари, а над ними луной — зевающие морды часовых. А оно-то, небо настоящее, вон оказывается какое огромное, жизни не хватит, что бы всё разглядеть.
Павел отошёл от окна, прислушиваясь к завыванию ветра за дверью. Услышав треск рухнувшей ветки, вздрогнул. Никто в селе ещё не знал, что Павел Зубов, узнав о болезни матери, неделю назад сбежал из тюрьмы. Сельчанам он сказал, что выпустили досрочно за хорошую работу.
Затем Пашка вернулся к столу, сел на деревянную табуретку, раскрыл тетрадь и старательно вывел: «Мама, пишет тебе твой единственный и непутевый сын Пашка. Конечно, сволочь я неимоверная, потому и прощения мне нет. Но сегодня не тот день, что бы в грехах каяться, да и отмалчиваться грех. Раньше боялся я тебе рассказать правду, да и как? Письма, что пишутся, все читаются вертухаями, надсмотрщиками нашими. На свиданках не хотелось мне праздника портить, не так уж и часто мы виделись.
Ты, наверное, думаешь, что буду тебя уверять, будто посадили меня неправедно. Ох, мама, мама! Нет ни одного человека на земле, кого бы нельзя было закатать в каталажку за какую-нибудь провинность. Только одни попадаются, а другие… Но дело не в человечестве, пусть живёт своей совестью, я за себя отвечать должон. Так вот, дядьку Васю Приходько помнишь? Он иногда к отцу приходил, они в армии ещё вместе служили, в техникуме учились. Это он отца убил. Мне про то по пьянке, сыночек его Витя, за которого мне пятнашку дали, проболтался. А дело так было.
Когда отец после бабушкиной смерти уехал дом её продавать, на станцию он ехал с Приходько. Тот тогда у нас в райпо работал завскладом. В село заезжал в магазин, по делам каким-то. После техникума отец в деревню попал по распределению, а этот в райцентре пристроился при райпо. В общем, из села уехали они тогда на одной машине райповской. Отец по дороге возьми и расскажи ему про бабушкин дом на станции, про то, что покупателей нашёл хороших, ну Приходько уже тогда смекнул, что дело большими деньгами пахнет. Как он выследил отца, когда тот с деньгами возвращался, не знаю, может, уговор какой промеж них был, где встретиться, кореша всё-таки, хоть и бывшие. Короче, выследил Приходько отца, и ножом во дворе, у старых амбаров, порешил. Отец как раз на автовокзал шел, к последнему вечернему автобусу. Зима, темно было, никто ничего толком не видел. На Приходько-то никто тогда и подумать не мог. Милиция, она как ищет? Там, где светит. За кого зацепились? За тех, кому отец дом продал. Да сколько не бились, те в сознанку не пошли ни в какую. В общем, с горем пополам отпустили, а других искать не стали. А как минуло десять лет, я с сыном Приходько — Виктором — попал в одну группу в сельхозтехникуме. Вот ведь судьба свела, как нарочно, не зря говорят, что бог всё видит и долго помнит. Витька — пацан, как пацан, только выпить не дурак. Так вот однажды, на втором курсе, мы с ним пивком пошли побаловаться, да чуток перебрали. А Витя, как напорется, начинает всех жизни поучать, да примеры всякие приводить из жизни. Какой промеж нас разговор завязался, не помню, знаю, что продавщица пива обсчиталась и сдала нам лишних копеек тридцать. Так я был не такой пьяный, как Витя, заметил, и деньги лишние вернул. У Вити глаза на лоб полезли. Он аж протрезвел немного.
А как вышли из пивнушки, так он меня, стал поедом есть. Мол, деньги — это всё в жизни, главнее только сама жизнь. И пример привел, как один его знакомый, завскладом, бывшего дружана замочил. Хотя и служили и учились вместе, но замочил, не моргнув глазом, потому что у знакомого растрата была по складу, и деньги срочно нужны были, так как ревизоры нагрянули.
Я как услышал про это, так сердце прямо и почуяло, а не об отце ли моем речь идет? В общем, напоил я Витю допьяна, тащу домой, а сам аккуратно про случай тот выспрашиваю.
— Уж, не про своего ли отца ты рассказал, Витёк?
Витя удивился, смотрит на меня осоловевшими глазками и спрашивает;
— А ты-то как догадался, что про него рассказал?
Вот так и проговорился сыночек. А ещё добавил, что, ежели я кому пикну, никто ничего не докажет. Лет-то сколько прошло? Это я и без него понимал. Только с того дня задумал я отомстить дядьке Васе за смерть отцову. Всю жизнь помню, как ты на трех работах надрывалась, что бы меня одеть-обуть по-человечески. Нищету нашу деревенскую. Безотцовщину свою замызганную. Сколько ты слез по отцу выплакала! Всё помню. Минутки не было, что бы я не думал, как прибить эту сволочь Приходько. Следил за ним, а с сыночком — наоборот, раздружился, что бы, когда случится, ненароком обо мне не вспомнили.
Случай через год подвернулся, как раз под Рождество. Зима в тот год была снежная да лютая. А в этот день ещё метель мела, бешеная, как с цепи сорвалась. Шагу ступить нельзя было, не согнувшись, а разогнёшься — с ног валила. В общем, вышел Приходько от своей полюбовницы пьяненький — пьяненький, понятно, что не средь бела дня, а ночью. Мне и делать-то в такую метель ничего не пришлось. Догнал я его у одного хорошего сугробика и пнул, как следует, мордой прямо в снег, да поглубже. Ну и попридержал чуток головку в снежной перине. А когда его нашли, никому и в голову не пришло о чём плохом подумать. Нашли-то замёрзшего, да ещё пьяного. При часах, при вещах, да ещё при кошельке. Никто ничего не заподозрил.
Один Витя скорее сердцем, чем умом почуял, что к смерти его отца я причастен. Знал он, что наши отцы когда-то корешились, да и догадывался, чьими деньгами папаша его растрату покрыл. Примечать я стал, что пить он стал поменьше, да ко мне всё приглядывается. А потом нож у меня пропал, большой, охотничий, мы его в обшежитии навроде кухонного держали. Дальше — больше. Куда не пойду один, Витек, где-то неподалеку крутится. А на последнем курсе, мы тогда на товарке калымили, по ночам уголь разгружали, там он меня и подстерёг. Наши все ушли в душ, отмываться, а я задержался у вагонов. Витек подошёл и говорит.
— Ты пошто моего отца порешил, скотина, думаешь, это тебе безнаказанно будет?
Достаёт мой нож пропавший и с ним — да на меня. Понятно, драка завязалась. Как я него тот нож отнял, не помню. Поверь, мама, не помню, как ширнул Витька ножом этим злосчастным. Только когда люди подбежали, Витёк в крови, а я с ножом в руках. Ну, а остальное, ты знаешь. На суде не мне, а Витьку поверили, пострадавшему, так сказать.
А то, что он уверял, будто я на него напал первый, это неправда, мама. Про папашу-то его мы оба молчали, я — потому что понимал, копнут менты поглубже, век воли не видать. А он заявил, будто я на него напал из-за Людки Корытниковой, отомстить якобы решил за то, что она Витька мне предпочла. Мама, родненькая, ежели из-за кого и садиться, то только не из-за этой шалавы, её только ленивый не лапил. Конечно, и я иногда ею не брезговал, но это так, по молодости, по дури.
Вот и вышло на суде: правды не скажешь, а нож мой, все в общаге про то знали. Да Витькины показания… Пятнашку присобачили — не чихнули. Мама, ежели, в чём и виноват я, так только в том, что змеюку папашу Приходько порешил. Да и то, сколько топтал эта гнида землю безнаказанным? Где же справедливость-то?»
Пашка снова подошёл к окну, закурил. На глазах его поблёскивали слезы. За то время, пока он писал, небо заволокло тучами, и теперь оно глядело на Павла единственной подрагивающей звездочкой.
«Правильно, всё правильно, — глядя на одинокую звезду, подумал Павел, — все от стыда попрятались, одна мама глядит за мной, переживает. Ну, ты не волнуйся, мама, смерть Витькина не на моей совести. Я ведь когда сбежал, мама, думал, его живым застану. Нет. Издох собака. Через месяц после суда издох, а я и не знал. Десять лет думал, как мы встретимся…Как я этой скотине мстить буду. А тут — на тебе, все мои думки коту под хвост».
В дверь негромко постучали. Павел подошел, осторожно открыл. На пороге стоял участковый Матвей Макарович.
— Проходи, за мною, похоже.
— Да и за тобой, да и с матушкой твоей попрощаться, не схоронили ещё?
— Завтра, на двенадцать наметили.
Участковый прошёл в зал, где стоял гроб с телом Пашиной матери, поклонился.
— Прости меня, Наталья Константиновна, за всё прости, и за то, что сына в такую минуту от тебя отрываю, прости…
Матвей Макарович перекрестился и прошёл с Павлом на кухню, сел за стол, на котором Павел писал письмо. Паша торопливо спрятал тетрадь и достал из холодильника водку, закуску. Молча, не закусывая, выпили.
— Неужто, ночью заберёшь, не дашь с матерью по-людски попрощаться.
— А не сбежишь?
— Куда? Я дома. Куда бежал – добёг.
Павел разлил ещё по стопкам. Снова выпили, не закусывая.
— Я ведь, Паша, всё понимаю. Не просто так меж тобою и Приходько драка приключилась, и не в бабе той дело. Скорее всего, корни глубже, а вот откуда тянутся, не пойму. Есть одна догадка, мама её твоя высказывала. Будто к смерти отца вашего старший Приходько причастен. Так ведь за догадки не судят.
— А мать-то, откуда узнала?
— Говорит, сердце подсказало. Так ведь сердце не документ, к делу не подошьёшь. Ну, да ладно… Ежели даёшь честное слово, что не сбежишь, после похорон сразу ко мне. Я к протоколу, объяснительную приложу, пропишу, что на похороны сбежал, а затем сам, добровольно сдался властям.
— Не сбегу, Матвей Макарович, не сбегу. Я ведь с матерью хотел повидаться напоследок, а видишь, как оно получилось…
Участковый встал, опять прошёл в зал к гробу, постоял и вышел. А Пашка достал тетрадь, перечитал написанное и порвал. Затем на чистом листе написал: «ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА! Я виноват во многом, но только не в том, в чём меня обвиняют. Мне очень нужно тебе многое рассказать. Но только тебе одной».
Затем взял конверт, запечатал письмо и положил его в гроб, матери под подушечку.
Уже к утру, он допил бутылку водки, достал из-под кровати старое охотничье ружьё, патроны, вышел в сад и выстрелил себе в сердце.
