Ливень рвёт окна в понедельник.
Стучит назойливыми пальцами по железу крыш.
Я смотрю. Весь мир как на ладони – я мог бы раздавить его, если бы захотел. Но не вижу смысла.
Чувство какое-то странное. Как будто внутри меня на ниточке подвесили связку гвоздей. И бритвенных лезвий. Они болтаются, звенят. Режут меня. Мою душу; а она плачет и невинно хлопает зарёванными глазами. Моя душа – маленькая слабая девочка, и если это не прекратиться, то она не доживёт до своего совершеннолетия.
Мне будет очень жаль. Без неё я – ноль.
Чтобы отвлечься, я улыбаюсь. Но от этого становится ещё хуже.
Ещё громче.
И холоднее.
Я плыву по небу – я туча. Я вовсе не медведь. Подо мной лес; тоже какой-то странный. Будто нарисованный детской рукой; цветными мелками на тетрадном листе. Деревья похожи на волосы, а ветер на растопыренную пятерню. Дождь похож на душ.
Ветер моет деревья, как вы по утрам моете волосы.
Скоро они станут блестящими и шелковистыми.
Деревья приобретут объём и тогда, наверное, наступит лето. Хотя, если не хотите разочароваться, надеяться на это не стоит. По крайней мере, не очень сильно.
Чтобы потом было не очень больно.
Между деревьями-волосами бредёт Красная Шапочка. Ветер-рука всё время пытается сбить её с ног; он так и норовит заглянуть ей под юбку, потрогать её везде. Изнасиловать, в конце концов. Шапочка делает шаг, ветер отталкивает её назад. На два.
Они, как будто, танцуют.
Они, как будто, знакомы.
Меня тошнит водой. А, может быть, я просто плачу. Она смотрит на меня. Она машет мне рукой, и меня вдруг разбирает смех. Говорят, что быстрая смена настроения к шизофрении.
За ней идёт Он.
Ещё он рычит.
Ливень. Мир промок насквозь; маленький, холодный, как снежок – я мог бы зашвырнуть его в стену, разбить, если бы захотел. Но мне жаль. Я такой гуманный.
Ножки в красных туфельках утопают в грязи. Красное платьице испачкано и совсем потеряло товарный вид. Красный беретик насквозь промок.
Красные глаза.
Надоело, говорит она, и садится на холодную землю. Никуда не пойду. Зачем? Только, разве что, уставшей сдохну. Шапочка обиженно надувает губки.
Сидит и ждёт. Одного его.
Сидит и поёт. Наверное, мне.
Сидит и улыбается. Для всех. Бесплатно. Так, как только дети умеют.
И вдруг…
Он кидается на неё, брызжа пеной изо рта, как сумасшедший. Мокрая шерсть стоит дыбом. Ветер дует в глаза, и ему приходится щуриться. Ещё от него пахнет сырым мясом.
Ещё от него пахнет голодом.
На зубах скрипят охотники. Вся пасть перемазана в их гадкой браконьерской крови.
Я взрываюсь смехом, потому что это — конец.
Конец здесь.
Конец сейчас.
И шапочка тоже смеётся. Потом обнимает Волка за тощую шею. Он говорит, что до шоссе совсем ничего.
-Держись за ошейник,- говорит он.
И они идут, уже не обращая внимания на дождь и ветер.
Даже на меня…
Когда они выходят из леса, небо ставит другую пластинку, и ливень сменяется умиротворённым и девственно-белым.
Ярким.
Мягким.
Нежным.
снегом…