Ни горестей, ни болей, ни обид.
Но что тебя тревожит и свербит?
Воспоминания о деревянном
Далеком городке обетованном.

Ю. Медведев

Постепенно замедляя скорость, небольшой белый теплоход приближался к резной деревянной пристани городка, бывшего в незапамятные времена твердыней против набега кочевников, а ныне ставшего маленьким брильянтиком в Золотом кольце России.
Город жил былой славой. Около половины доходов приносили ему древние храмы, точнее — посещавшие их толпы туристов в белых кепи и кепочках, зачастую с нацепленными поверх козырьков значками.
Эти головные уборы изначально были задуманы как защита от солнечного удара. Однако здешнее солнце никогда так откровенно не жгло. Оно и грело-то не слишком. Но турист и белая кепка почти так же неразделимы, как современный медик и белый халат.
Вот и сейчас представители беспокойного племени путешественников высыпали на палубу, и пришли в действие десятки кино-, фото- и видеокамер, запечатлевая этот неповторимый островок все еще патриархальной Руси.
Да, под крышами деревянных домиков-избушек, безусловно, скрывались и компьютеры, и кондиционеры, и домашние кинотеатры…
Но снаружи город все еще представлял идеальную натуру для съемок исторических фильмов. Убрать временно антенны с крыш и \»тарелки\» с подворий, — и снимай времена Она!
Уже на берегу от толпы восторженных зевак отделился человек средних дет с небольшим коричневым чемоданчиком, вероятно помнившим еще времена первых спутников. На его почти квадратном лице выделялись необычным цветом глаза — бледно-голубые, словно выгоревшие на солнце васильки.
Слегка поправив волосы рукой, — прическа \»ежик\» не нуждалась в расческе, — он решительно двинулся в сторону, противоположную шумной толпе встречающих и экскурсантов. И старожилам стало ясно, что этот человек не приехал любоваться удивительными пейзажами русского средневековья, а просто возвратился домой…
Было еще нечто, отличавшее необычного гостя от заурядных туристов: он запросто, не мигая, смотрел на резкое солнце, — словно орел! Кто же знал, что в течение многих месяцев ему приходилось наблюдать гигантский солнечный диск в семь раз больший, чем на Земле, никогда не исчезающий с черного неба?!
Времена, когда космонавтов после возвращения встречали с оркестром на ковровых дорожках, увы, ушли безвозвратно.
Около получаса понадобилось пешеходу, чтобы пройти большую часть городка, сохранившего черты небольшого северного поселка: как и встарь, здесь прямо на улицах щипали траву козы, к речке неторопливо и степенно спускались утки и гуси, а основным транспортом оставались велосипеды.
Гость уверенно направился к достопримечательности, о которой знал лишь понаслышке, — в дни его юности ничего подобного в городе не было.
Вот и она! На фасаде старинного купеческого дома — громадная вывеска:
ГОРОДСКАЯ КАРТИННАЯ ГАЛЕРЕЯ
Во дворе галереи творилось нечто с трудом поддающееся описанию, одним словом, столпотворение. С первого взгляда стало ясно, что две трети толпы составляют журналисты, прочие — зеваки.
В дверях посетитель предъявил тщедушному охраннику документ, при виде которого у того дико расширились зрачки. Все же он — отлично владеющий собой пожилой человек и не последний профессионал — заставил гостя пройти через раму новомодного металлоискателя, бормоча при этом:
— Простите, любезный, формальность…
Покупать обзорный билет не пришлось, — очевидно, сегодня в галерее было что-то вроде дня открытых дверей.
Пройдя сквозную анфиладу демонстрационных залов, увешанных сплошь картинами, гость, наконец-то, увидел самого хозяина галереи в плотном кольце корреспондентов. Тот был другом его далекого детства.
Когда-то этот меценат играл с ним вместе в любительском спектакле \»Снегурочка\» роль Леля, и грим был ему ни к чему…
Теперь же…
У вчерашнего стройного блондина с лицом небожителя появилось отвислое брюшко и очки в золотой оправе. Впрочем, он узнавался…
Бесцеремонно пробившись сквозь толпу представителей СМИ, гость по-дружески хлопнул галерейщика по плечу:
— Никак ты, Володька?
Тот на миг замер, затем расплылся в непритворной улыбке:
— Неужто ль, Петька, старый черт, наконец-то! Прилетел мотылек на родной огонек!
Космический ас, герой космодесанта на Меркурий, один из первых \»меркурианцев\» Петр Лаптев и местный промышленник и негоциант Владимир Малахов по-братски обнялись. Несколько десятков объективов сетевых видеокамер запечатлели эту историческую встречу.
Владелец галереи громко объявил в мегафон:
— Господа журналисты, дамы и господа, вынужден брать тайм-аут. Вам и того, что я говорил прежде, хватит вполне. Расслабьтесь уважаемые и проходите в фуршетный зал: горячие блины с семговой икрой вас ждут!
Послышались одобрительные возгласы.
Вскоре Лаптев с Малаховым остались в центральном демонстрационном зале вдвоем.
…Поскольку друзья были уже \»подогреты\» бутылкой \»Столичной\», беседа протекала сумбурно.
— Послушай, Владимир, — обращался Петр, — мешая ложкой густой суп с грибами, — не в обиду спросить, грибы-то надежные? А то со мной в юности был случай… Вспоминать не хочется.
— Не бойся, не помрешь… Мы недавно с одним японским городишкой породнились: бартер — мы им матрешки да расписные ложки, а они нам \»грибные\» индикаторы. И до таких дошла япона-мать, каждый гриб проверен.
— \»Мы… у нас…\», ты что, второй после мэра?
— Первый, Петруня, первый… К чему нам ложная скромность? Мера завсегда можно подвинуть. А меня, — Малахов вздохнул, — можно убрать только пулей.
— Что за черный юмор? Какой еще пулей?
— Именно так, яд исключим, повара у меня свои.
— Ну, ты даешь… Серьезно есть риск?
— Чем больше денег, тем больше влияния, чем больше скрытой власти, тем больший риск. Правила игры всем известны. Да, что мы все о грустном. Ты лучше расскажи о Меркурии. Отличается реальная обстановка там от той, которую занавозили нам фантасты?
— Ни слова о них… Ни один из них туда до сих пор носа не сунул.
— А ведь ты их раньше почитывал…
— Оставим, перерос, — парировал Лаптев. — \»Корабль с двуглавым орлом летел к Ипсилону Эридана\»… Американцы, правда, о кораблях с белоголовым орланом не пишут, и не уточняют, что сия птица морская, зато все их космические герои все больше Биллы да Джеки…
— Чему тут удивляться? Каждый тешится на своем: в каждой избушке свои игрушки.
 Дальше своего носа не видят. Все мы в потемках… А в этой экспедиции на Меркурий приняло участие семь государств.
Тут Владимир потрогал выглянувший из-под Лаптевского воротничка нательный католический крестик.
— Ты что, отрекся от веры отцов?
— Да, это сувенир, подарок от Збышека.
— Кто сей Збышек?
— Збигнев Ева Пшибогский — штурман экспедиции. Мать у него испанка, отец — поляк.
Неслышно вкатился функциональный столик, блестящими манипуляторами ловко убрал пустые тарелки и также беззвучно исчез.
— Сколько же ты, Петр, не был в родных краях, почитай, лет тридцать? А я вроде присушенный.
— Ну не скажи, просто потянулся за высшим штурманским образованием в столицу, а оттуда вынесло на околоземной космодром…
— А я прошел дистанционное обучение, — хватило компьютера и видеороликов. Но и Сети доставалось. Там такие эвристические экзаменаторы, что и на драной козе не объедешь, и каждый раз переход хода на тридцать-сорок сайтов — учи.
— Во всяческих СМИ тебе и твоей галерее поют дифирамбы, и не только на Земле. Мол, появился новый Третьяков, культурно обогащает периферийных жителей наших.
— Брось, мне до почтенного Павла Михайловича, как до Эвереста, — отмахнулся Малахов. — Третьяков собирал оригиналы, а я — сетевые имиджи и работы копиистов, но зато полотен наиболее известных на Земле. Сначала думали — причуда, затем зауважали…
— А где твоя семья?
— Сын учится в Кейптауне…
— И не ближе? Разве в том регионе есть что-то отличное от нашего?
— Представь себе да: обнаженность древних корней дает более глубокое понимание мира, — представь, ряд предметов читается с опорой на интуицию…
— Моя дочь тоже не близко, в Симферополе. И там те же танцы, скифы да греки, а о пылающих столетиях не вспоминают, история техновойн повсеместно поставлена под запрет со всеми нашими прашками… — Чуть погодя, перешли к местным проблемам: — Кстати, Вовка, а где твоя женка?
— В Сестрорецке, заключает контракт с финнами. Потому что здесь почтеннейшая публика желает лицезреть именно меня. В качестве почетного экскурсовода, что ли… Да, — прервался Владимир, — оставим наши синекуры. Ты о Меркурии расскажи. Как там?
— Это очень трудный вопрос… Лучше, как говорят, один раз увидеть…
Петр порылся в саквояже и вытащил большую \»живую\» видеографию, которая зафиксировала в объем тридцатисекундный интервал времени.
Малахов ахнул.
— Ух, ты! Хоть прямо на выставку!
Качество медленно плывущего навстречу зрителю видеопейзажа и впрямь было отменным. На фоне угольно-черного неба — огромный солнечный диск, занимающий непривычно большое пространство. Каменистая поверхность — где серая, где бурая, местами с красноватым оттенком, сплошь изрытая ложбинками. Кое-где виднеются небольшие округлые кратеры — следы от упавших метеоритов. А на переднем плане — две угрюмые скалы — почти близнецы.
Остроконечные пики, зубчатые неровные края. И, странное дело, — будто стекают с этих раскалённых стран парящие ручейки, а около их подножий тускло поблескивают лужи…
Как завороженные, рассматривали друзья мрачную величественную картину: Лаптев, — вспоминая, Малахов — впервые знакомясь.
Словно вдруг в светлом галерейном зале повеяло неким неземным ветром. Наконец, Владимир взволновано произнес:
— Послушай, ведь это, — он ткнул пальцем в снимок, — судя по всему, жидкость?
— Конечно.
— Что же это такое, что не испаряется при тамошней адской температуре?!
— А ты подумай, даю небольшую подсказку: это то, что на Земле находится в твердом состоянии… Догадался?
— Неужели металл?
— Вот именно! Не металл, а полиметалл, — сплошные металлы! В этом смысле, Меркурий — воистину, дно золотое… Золота, как такового, не более чем в любой \»планетарной сетке\» — ведь золото во вселенной — связующий информационный металл, это еще обнаружено в конце XX-го века, и поэтому на Меркурии никто не ждет \»золотой лихорадки\», цивилизованных землян уже отлихорадило. А вот редкоземельные и трансурановые металлы, в этом смысле, Меркурий — настоящая кладовая.
— Ну, а как там с чисто психологической стороны?
— Бывало, конечно, жутковато. Хоть и в жаростойком скафандре, но как представишь, что снаружи четыреста градусов, четырежды закипаешь… Но с другой стороны, не всегда же об этом думать. В общем, душа боится, а руки делают.
— Скафандр-то на себе таскать тяжело?
— Вовсе нет, он на Меркурии — по Сеньке шапка: ни тебе его стопудовости, ни тебе иных злоключений. Полный нормалёк!
Немного помолчали, углубившись каждый в свои мысли. Внезапно Малахов встряхнул головой, словно пробуждаясь от глубокого сна.
— Слушай, Петр, скажи как на духу, какие в галереи заметил ты недостатки? Что обнаружил ты, так сказать, свежим взглядом?
Лаптев задумался.
— Во-первых, по-моему, картины висят так плотно, что просто в глазах рябит…
— Это и мне известно. Надо расширять помещение…
— Во-вторых, нет системы, какая-то эклектика — все перемешано наистраннейшим образом…
— Ну, почему же, все натюрморты собраны в одном зале.
— Но всё остальное? У тебя Гоген соседствует с Пиросмани, Дюрер с Поленовым, Верещагин с Гуттузо… Ты бы их как-то по темам расположил.
Вдруг Малахов отчаянно хлопнул Лаптева по плечу:
— Вот это называется картина Репина \»Приплыли!\» Завтра же экспертам взбучку задам! Кому как не им положено в таких вещах разбираться. Не одному же тебе, скромняга… — Говоривший добавил: — Все ли ты высказал, аль не решаешься?
— Не те знакомства заводишь. Хотя бы тот лысый, который к тебе незадолго до меня подходил.
— Мало ли сегодня лысых вертелось. Уточни, пожалуйста, физиогностику…
— Он ниже тебя на полголовы, усы черные, утонченные до \»мышиных хвостиков\». Говорит бегло, за глаза.
— А как одет?
— Был в сером костюме при синем галстуке. Почти в униформе.
— Да, это какой-то дилетант! Спрашивал, не соглашусь ли я продать пару картин. Я ответил, что основной фонд не продается. Он же гнул свое. Мол, может быть, пару картин найдется… Странный, словно о кирпичах говорил.
— Любитель искусства, — иронически процедил Лаптев. — Давил бы таких…
— Ты что, с ним знаком?
— Ещё бы, это столичный кидала: квартирный лжемаклер. Я был на суде, когда ему\» припаяли\» шесть лет. Он и здесь, как видно, по той же части… Правда, видно, свое уже отсидел.
— Завтра он придет за ответом, — заметил Малахов. — Придется направить не только из галереи, но из города. Иначе, кормить ему налимов на дне нашей речки… У нас, в провинции, не приняты церемонии…
Чуть погодя Лаптев добавил:
— И еще… Я после Меркурия курс земной адаптации проходил во Франции. У них для туристов созданы антикварные кварталы — уголки прошлых столетий: брусчатка, газовые фонари, фиакры с извозчиками и прочий антураж… Почему бы и здесь не сделать такое? Подсказал бы мэру, имел бы свой интерес…
— Тут ты не прав: наш имидж — древнерусский: золото куполов, иконопись, колокольные перезвоны… — Малахов задумался: —хотя, для экскурсий, моно будет пустить всамделишный пароход с медным котлом и чернодымной трубой. Над этим подумаем…
Он сделал пометку в электронной книжке и вновь обратился в слух.
Петр улыбнулся:
— Может быть, добавить еще бурлаков с лямками и надрывным стоном?
Владимир от смеха пролил квас из глиняной кружки. На скатерти образовалось пятно бурого цвета.
— Ну, ты и шутник: цыган, так с медведем, пароход, так с трубой, бурлаки, так со стоном… Меня и так левая печать клюет, величают \»эксплуататором\», хотя жизнь у моих подопечных — дай Бог каждому!
Малахов резко поднялся из-за стола.
— Пойдем, увидишь последнее моё изобретение. Держал в секрете. Пока, кроме моей Глаши, не знает ни одна живая душа! Поскольку необходимы двое: экспериментатор и испытуемый.
Пройдя анфиладой залов, оказались в тупиковой глухой комнатке. В центре, на небольшом столике стоял прибор весьма необычного вида.
— Как, по-твоему, что это такое?
Лаптев неуверенно пожал плечами.
— Два микроскопа расположены радиально. Это ясно. Только к чему?
Изобретатель довольно хмыкнул.
— Изготовители прибора тоже были уверены, что делали лабораторные микроскопы, но внутри спрятана маленькая изюминка. Это уж я сам делал, никому не доверяя: тонкая работа плюс ноу-хау. И, представь, никаких чертежей, — здесь изобретатель похлопал себя звонко по лбу.— Все вот здесь! — и Малахов радостно рассмеялся.
— Зачем же такая секретность? Это что, некий генератор очередного нового излучения?
— Да, в принципе, все та же психоволновая техника. Если конкретно, этот прибор служит для усиления эстетического и психологического восприятия картин. Как раньше шутили: имидж — ничто, жажда — всё! А на Западе, порой, отменные копии называют именно имиджами картин… Но не все еще в этой штучке совершенно, опытов было мало.
— И ты мне предлагаешь стать испытуемым?
— Ты удивительно сообразителен, Пётр!
Возникла неловкая пауза.
— Ты бы хоть объяснил в двух словах, в чём суть? Какое усиление воздействие, что оно во мне вызовет?
— Под влияние этого воздействия на подкорку твоего мозга, душа как бы перенесется в мир, созданный фантазией художника, ты проникнешь в лабиринт его воображения. Тебе представиться, что ты физически там. А между тем, твое тепло спокойно будет сидеть на стуле.
— Так это же чистейшая иллюзия!
— Всякое искусство есть иллюзия, и порождает она одни имиджи, в которые творцы вкладывают свои эмоции. Весь вопрос в том, как эти иллюзии действуют не на самого творца, а на зрителей.
Немного подумав, Владимир добавил:
— Да, чуть не забыл! Впоследствии, возможно, удастся установить на приборе своеобразное реле времени. Но пока, длительность одного сеанса ограничена тремя часами. Так что, если тебе станет вдруг скучно, потерпи, по крайней мере, ты космонавт, а, значит, по природе своей — экстремал.
— И ещё чего-то ты не договариваешь?
— Сейчас скажу: худшая сторона этого изобретения состоит в том, что существует определенная опасность невозвращения.
— Неужели может переклинить?
— К сожалению, да. Существуют картины, с которыми однозначно нельзя экспериментировать. Есть и такие, где определенный риск присутствует, но больше шансов на благополучный исход. А что бывает с телом, в которое не вернулась душа, знали еще древние.
— То есть, зомби и полная духовная смерть?
Владимир угрюмо кивнул:
— Здесь — да. Зато там, в виртуальном мире, душа останется вечно, по крайней мере, пока будет существовать конкретно эта картина, или конкретно эта копия.
— И это, простите, жизнь?
— Для того, кто проник в тот мир, да. Я ведь уже испытывал прибор на себе, на жене тоже. Как ни странно, живы. Да ты не беспокойся, я для тебя расстараюсь: выберу картину с самым безопасным исходом. Ну, как, рискнешь?
Лаптев после недолгого раздумья махнул рукой:
— Была не была! Согласен, поехали!
Друзья вошли в соседний зал галереи. Малахов усадил Петра на длинную скамью со спинкой посреди сиденья, делящей скамью надвое. Теперь голова Лаптева словно обрела своеобразный нимб: она была окружена металлическим кольцом, с внутренней стороны которого располагались две суставчатые трубки с небольшими отверстиями на концах. Они были словно нацелены прямо на виски сидящего.
Изобретатель осторожно подкрутил колесико на круглом ободке \»диффузора времени\». Затем внимательно оглядел весь аппарат с множеством непонятных деталей, и кивнул.
— Сейчас, как только включу, начнет действовать. Но сначала ты ничего не почувствуешь. У тебя не будет никаких ощущений, пока твое сознание не окажется… Там!
— А где именно?
— Взгляни, какая картина перед тобой?
— \»Полотер\» Павла Кончаловского.
— Внимательно смотри на полотно, сосредоточься — больше от тебя ничего не требуется.
Изобретатель щелкнул тумблером, но испытуемый и вправду ничего не почувствовал. И лишь четверть часа спустя что-то внезапно свершилось.
Перехода не было. Просто Лаптев заметил, что стоит он в совершенно ином помещении: это была полутемная комната с плотно задернутыми шторами. Комната, скорее всего, была не жилой. На самом Петре были несколько странные красные штаны, тщательно подвернутые до колен. Босые ступни старательно растирали пол двумя половыми щетками в неком заданном ритме. В воздухе витал удушливый запах мастики. Странное дело! Космонавт, никогда прежде не занимавшийся подобной работой, выполнял ее вполне профессионально, хотя и с внутренним напряжением, как на тренажере особого рода, на котором кто-то невидимый прямо изнутри командовал его телом.
Впрочем, вот как раз тело было чужим! В нем совместились сразу две личности, одна из которых была создана воображением художника. Этим, как его? Кончаловским.
Будь бы сей симбиоз лишь космонавтом Лаптевым, немедля бы бросил это занятие. Но подгрузившийся к нему в подсознание Некто второй не давал этого сделать. \»И, слава Богу, — промелькнула искоркой мысль, — за работой время пройдет быстрее\».
Петр продолжал натирку полов с упорством, сравнимым с тем, как молятся лишь им ведомому Богу страстные религиозные фанатики.
…Ощущение прервалось столь же неожиданно, как и возникло. Теперь приятели глядели друг другу в глаза, не говоря друг другу ни слова, словно по-прежнему между ними все еще оставался третий. Наконец, сглотнув в горле комок, Лаптев произнес:
— О таком следовало бы предупреждать! Эта картина просто взяла меня в рабство.
— Предупредить? А собственно о чем? Это ведь не расскажешь тому, кто сам не себе не испытал ЭТОГО.
И тут космонавт воскликнул:
— Послушай, а у меня ведь идея! Завтра к тебе придет вчерашний тип?
— Ну да, покупать картины…
— Предложи ему тоже подобное испытание… Только не перебивай меня, а дослушай: мы сейчас ему такую картиночку подберем, чтобы он навек в ней заблудился. Это и будет ему наказанием, и со стороны будет смотреться приятно: вроде фанат — прикипел к картине, и точка. Дышать-то он будет?
— Да… — Владимир задумчиво протер стекла очков: — А стоит ли?
— Еще бы! Подумаешь, отсидел срок! А скольких людей он бросил? И как они существовали потом без крыши над головой? Это же каким надо нелюдем быть — отбирать у людей жильё. Загнать бы его в фиорды или еще Бог весть знает куда.
После минутной паузы Малахов ответил:
— Ты меня убедил, так и сделаем, а за его телом, как за особым экспонатом, посмотрят охранники. Подожди, я сейчас каталог всех репродукций принесу, чтобы было из чего выбирать.
Минут через десять Владимир вернулся с увесистым фолиантом. Внимательно склонившись над страницами, приятели стали изучать имеющиеся репродукции, с целью отыскать предстоящую картину-ловушку.
— Семен Чуйков \»Дочь советской Киргизии\», — вслух произнес Петр. — Наслышан. Вот только чего с ней так носились? Ну, идет по дороге восточная девочка, несет пару учебников, солнышко светит и точка!
— В том то и дело: учебники! Ведь у киргизов до тех пор не было письменности, а эта девочка ходит в школу: символ счастливого совкового детства! Истинный песочник вновь обретенных знаний…
— А что, добавить знаний, поменять пол, возраст и обратить на Восток, тут от потрясения и впрямь в Мекку дойдешь!
Приятели весело засмеялись:
— А киргизской девочки тебе не жалко?
— Так ведь в экспозиции музея — только копия картины, а вот у тебя, как вижу, воображение настоящее. Вон оно куда тебя унесло, и это только после первого опыта. Ладно, оставим девочку, как запасной вариант…
Еще пару минут молчаливого перелистывания страниц.
— Может, отправим его в \»Девятый вал\» Айвазовского! Там ведь одни волны какие! По возможностям прибора, он не утонет, но страху нахлебается.
— К сожалению, здесь не только волны. Он за вот тот обломок мачты уцепиться и все три часа пребудет на плаву. Таким образом, с кораблей спасаются даже крысы!..
Вдруг Лаптев ткнул пальцем в полиграфическое пятно светло-серой репродукции.
— Кажется, подойдёт это: Альберт Дюрер \»Святой Иероним в келье\»… Сидит, перышком пишет — здесь тебе и асфиксия, и аскетизм… Но на переднем плане кто? Маленькая собачка и лев!
— Львица, — машинально отметил Малахов. — Это животное без гривы и с должной грациозностью… М-мур!
— Да, у них, львов, львицы плешивы. Правда, сейчас подобное встречается и у людей. — С легкой иронией отвечал Пётр. — Ладно, пусть она этого агнца святого не трогает, но наш-то тип не святой! Говорят, звери всякую погань чуют… Вот она ему и покажет свой \»львиный зев\» — тот ещё зубастый зооцветок.
— Во-первых, это гравюра, — решил уточнить Владимир. — Дюрер — он график. Во-вторых, афериста мы скроем под мантией святого, а она за века, знаешь, как намолена. Три часа тигрица будет одного балахона бояться, но и мужику в балахоне достанется. Уж поседеет он точно!
После паузу первым заговорил Малахов:
— Понимаешь, Петя, в данной области существуют верные ловушки. Объясняю: к примеру, на картине совкового баталиста Грекова \»Трубачи Первой конной армии уходят в боевой поход\». Тут уж как уходят, так уходят. В течение трех часов никто не возвращается в прежнее пространство картины. По крайне мере, уходят в какую-то степь. А заметь, рядом-то я повесил костюм эскиз к \»половецким пляскам\» Бородина. И хотя сам Бородин не художник, а композитора, но автор костюмных эскизов более чем натуралистичен. В \»моей\» закартинной степи горе-красноармейцев явно будут поджидать далеко не театральные половцы…
— Так в чем же дело, направим его туда…
— Увы, не так все просто. Должен быть соблюден принцип добровольности… Не захочет он вживаться в образ конармейца, да и к белогвардейцам он не пристанет — не та натура, конченый конформист.
Вдруг внимание гостя привлекла картина совершенно неизвестного ему автора. Внезапно он почувствовал острую щемящую тоску.
…Песчаная почва, чуть вдалеке — высокий берег реки, покрытый молодой весенней травой. На заднем плане — голубая гладь, на ней несколько белоснежных пароходов, и вдали — противоположный пологий берег.
У левого края картины виднеется красноватая пристань. От неё тянется вереница людей, приехавших обживать этот пустынный край. Вот они на переднем плане: молодой парень в серой рубахе и черных брюках, подпоясанных солдатским ремнем, женщина в красной косынке и грубой телогрейке поверх желтого платья, несущая в одной руке некий шинельный сверток, в другой — небольшую стопочку книг. Двое мужчин средних лет — один в военной форменке без погон и в совершенно гражданской кепке, другой — в странно смотрящемся здесь белом пиджаке — очевидно местный руководитель.
И хотя по всему видно, что прибыли на трудную работу, выражение лиц у людей радостное. Чувствуется, что прибыли строить свое счастье.
Космонавт улыбнулся, прочтя подпись: \»С. П. Ласточкин НА НОВОСТРОЙКИ КОММУНИЗМА\».
— Ты бы хоть последнее слово убрал из названия.
— Да разве ты не понимаешь, эта картина — эхо целой эпохи. Между прочим, как только она прервалась, полотна соцреализма, относящиеся к той поре, за одно только десятилетие были раскуплены коллекционерами по принципу: \»Хватай мешки, вокзал отходит!\»
… Час спустя, когда уже почти решили остановиться на \»запасном варианте\», неожиданно Малахов воскликнул:
— Существует еще один вариант: душа не возвращается, если \»там\» внезапно совмещается с психикой не вполне нормального человека! Как ты, к примеру, относишься к Ивану Грозному, ты, наверное, помнишь, что под давлением его образного безумия, Ваньке реально полоснули глаза, и реставрация полотна стоила немалых денег. А Репин тебе не Саврасов. Тот перерисовал своих грачей пятьдесят раз, а репинский Иван Грозный убил своего сына единожды.
— А ты уверен, что наш \»подсудимый\» не выкрутится и не вернется обратно?
— Есть у меня, Петр, одна задумка, но в подробности пока не стану посвящать даже тебя. Ты уж прости…
— Боишься, что сглажу? — сыронизировал космонавт.
— Вроде того… Но от твоей действенной помощи не откажусь.
— Тогда давай конкретно все обсудим.
— Поскольку ты был в зале во время судебного заседания, появляться тебе здесь нельзя. До времени \»Чэ\» посиди лучше в подсобке, когда потребуешься, — позову. После того как ударим с ним по рукам: он мне деньги, я ему — картины, я ему тут же выдам про аппарат, не уточняя подробностей. А затем усажу его перед картиною Васнецова. Там тоже Иван Грозный, но весь сиятельный, и относительно умиротворенный. А что будет дальше, увидишь…
…Когда аппарат проработал первые десять минут в тест-контрольном режиме, Малахов шагнул к проходимцу и внезапно пошевелил фалангами пальцев перед его глазами. Остекленевшие зрачки столичного афериста не дрогнули. Владимир позвал приятеля:
— Выходи скорей, время дорого!
Тот вышел из подсобки. Вдвоем они сняли картину со специальной подставки. Затем под молчаливым взглядом Владимира гость развернул \»лицом\» картину незаметно стоявшую тыльной стороной к ним. Это и было знаменитое полотно Ильи Репина \»Иван Грозный убивает своего сына\». Подхватив картину за нижние углы рамы, сообща водрузили ее на освободившееся место.
И тут галерейщик заметил:
— Посмотри, глаза-то какие у царя сумасшедшие.
Лаптев согласился.
— Вспомни, что ты чувствовал в шкуре полотера?
— Понимал кто я, но \»плыл\» в фарватере образа, словно и не могло быть иначе.
— Правильно, этого происходит ввиду полного совмещения психики. А ведь то был образ вполне нормального человека, просто увлеченного своей работой. А здесь — деспот-сыноубийца. Представь себя на его месте: прижимаешь к себе голову умирающего, по пальцам стекает липкая горячая кровь… И при этом полное сознание невозвратной потери от убитого тобой сына. Да от такого кто угодно свихнется!
— И что теперь будем делать? — осторожно спросил Лаптев.
— Ждать очевидного, но для этого требуется необходимое время. Только если станешь курить, то попрошу на свежий воздух. Галерея не для курящих.
— Курить?! — изумился Петр. — Ты о чем это, Владимир, ведь я же межпланетник.
— Фу ты, как видно, я замотался. Одним словом, поброди здесь чуток, тут есть чем насладить свое зрение, а я покурю на крылечке. Встречаемся на этом же месте через три часа. Кстати, при галерее работает аудио- видеорама, а при ней — бар. Угощаем за счет заведения.
…Прошло три часа пятнадцать минут. Лаптев протянул руку к запястью мошенника.
— Не пачкайся об эту мразь, — сказал глухо Малахов. — Кажется, он свое получил. Теперь давай демонтировать прибор.
Вдвоем они быстро разобрали \»микроскоп\» ощущений. Владимир вытащил изнутри одному ему ведомые кристаллики, вздыхая:
— Отслужили свое, милые. Это придется ликвидировать.
Затем быстро вызвал номер на мобильнике:
— Алло, скорая! Это Малахов. У меня в галерее посетитель в коме: пульс прощупывается, но сам он будто бы впал в абуле — полное равнодушие к окружающему. Жду вас!
Положив мобильник в карман, он пронзительно посмотрел на Лаптева.
— Что же мы наделали, Петр?..
— Ты это о чем? — не сразу понял тот.
— Мы с тобой похоронили великое изобретение! Видишь ли, действие аппарата не оставляет на теле никаких следов, а психика — она так мало изучена. И реально, нам ничего не грозит, если только изобретение останется в тайне. Впрочем, сколько у нашей абулентной мумии судимостей?
— Вроде, пять.
— Ну, вот, идентифицируют личность, установят, что опустился до растительного состояния уголовник, — дальше и копать не станут. Зато, если станет известно о существовании аппарата… — вместо выводов Малахов развел руками.
— Неужели нас привлекут?
Владимир неопределенно хмыкнул:
— Ну, зачем нас? Тебя я отмажу, а после отсидки все равно к своему делу вернусь, я из общества легендарного Юрия Деточкина. — Он усмехнулся. — Выход один: хранить молчание до истечения срока давности. Ведь сколько сил и средств я вложил в эту штуку: мечта, скажу тебе, всей жизни моей!..
— Ты будешь сожалеть? А если бы на очередных своих \»гастролях\» он заразился атипичной пневмонией и за пять часов угас вовсе. А так понес заслуженное наказание и в самом прямом смысле получил пожизненный срок.
На пороге зала бесшумно вырос охранник.
— Шеф, к нам прибыла скорая. Впустить?
— Конечно.
Охранник исчез за дверью. Галерейщик обратился к Лаптеву:
— Остался одни вопрос: что делать с полученными от негодяя деньгами? Пожалуй, поступим так: три часа в день будут в галерее бесплатны. Те самые три часа…
Март-Май 2003 года

Опубликовано:
01.12.2003 20:24:48
МАГИЯ КИСТИ КАРАЕТ

Ни горестей, ни болей, ни обид.
Но что тебя тревожит и свербит?
Воспоминания о деревянном
Далеком городке обетованном.

Ю. Медведев

Постепенно замедляя скорость, небольшой белый теплоход приближался к резной деревянной пристани городка, бывшего в незапамятные времена твердыней против набега кочевников, а ныне ставшего маленьким брильянтиком в Золотом кольце России.
Город жил былой славой. Около половины доходов приносили ему древние храмы, точнее — посещавшие их толпы туристов в белых кепи и кепочках, зачастую с нацепленными поверх козырьков значками.
Эти головные уборы изначально были задуманы как защита от солнечного удара. Однако здешнее солнце никогда так откровенно не жгло. Оно и грело-то не слишком. Но турист и белая кепка почти так же неразделимы, как современный медик и белый халат.
Вот и сейчас представители беспокойного племени путешественников высыпали на палубу, и пришли в действие десятки кино-, фото- и видеокамер, запечатлевая этот неповторимый островок все еще патриархальной Руси.
Да, под крышами деревянных домиков-избушек, безусловно, скрывались и компьютеры, и кондиционеры, и домашние кинотеатры…
Но снаружи город все еще представлял идеальную натуру для съемок исторических фильмов. Убрать временно антенны с крыш и \»тарелки\» с подворий, — и снимай времена Она!
Уже на берегу от толпы восторженных зевак отделился человек средних дет с небольшим коричневым чемоданчиком, вероятно помнившим еще времена первых спутников. На его почти квадратном лице выделялись необычным цветом глаза — бледно-голубые, словно выгоревшие на солнце васильки.
Слегка поправив волосы рукой, — прическа \»ежик\» не нуждалась в расческе, — он решительно двинулся в сторону, противоположную шумной толпе встречающих и экскурсантов. И старожилам стало ясно, что этот человек не приехал любоваться удивительными пейзажами русского средневековья, а просто возвратился домой…
Было еще нечто, отличавшее необычного гостя от заурядных туристов: он запросто, не мигая, смотрел на резкое солнце, — словно орел! Кто же знал, что в течение многих месяцев ему приходилось наблюдать гигантский солнечный диск в семь раз больший, чем на Земле, никогда не исчезающий с черного неба?!
Времена, когда космонавтов после возвращения встречали с оркестром на ковровых дорожках, увы, ушли безвозвратно.
Около получаса понадобилось пешеходу, чтобы пройти большую часть городка, сохранившего черты небольшого северного поселка: как и встарь, здесь прямо на улицах щипали траву козы, к речке неторопливо и степенно спускались утки и гуси, а основным транспортом оставались велосипеды.
Гость уверенно направился к достопримечательности, о которой знал лишь понаслышке, — в дни его юности ничего подобного в городе не было.
Вот и она! На фасаде старинного купеческого дома — громадная вывеска:
ГОРОДСКАЯ КАРТИННАЯ ГАЛЕРЕЯ
Во дворе галереи творилось нечто с трудом поддающееся описанию, одним словом, столпотворение. С первого взгляда стало ясно, что две трети толпы составляют журналисты, прочие — зеваки.
В дверях посетитель предъявил тщедушному охраннику документ, при виде которого у того дико расширились зрачки. Все же он — отлично владеющий собой пожилой человек и не последний профессионал — заставил гостя пройти через раму новомодного металлоискателя, бормоча при этом:
— Простите, любезный, формальность…
Покупать обзорный билет не пришлось, — очевидно, сегодня в галерее было что-то вроде дня открытых дверей.
Пройдя сквозную анфиладу демонстрационных залов, увешанных сплошь картинами, гость, наконец-то, увидел самого хозяина галереи в плотном кольце корреспондентов. Тот был другом его далекого детства.
Когда-то этот меценат играл с ним вместе в любительском спектакле \»Снегурочка\» роль Леля, и грим был ему ни к чему…
Теперь же…
У вчерашнего стройного блондина с лицом небожителя появилось отвислое брюшко и очки в золотой оправе. Впрочем, он узнавался…
Бесцеремонно пробившись сквозь толпу представителей СМИ, гость по-дружески хлопнул галерейщика по плечу:
— Никак ты, Володька?
Тот на миг замер, затем расплылся в непритворной улыбке:
— Неужто ль, Петька, старый черт, наконец-то! Прилетел мотылек на родной огонек!
Космический ас, герой космодесанта на Меркурий, один из первых \»меркурианцев\» Петр Лаптев и местный промышленник и негоциант Владимир Малахов по-братски обнялись. Несколько десятков объективов сетевых видеокамер запечатлели эту историческую встречу.
Владелец галереи громко объявил в мегафон:
— Господа журналисты, дамы и господа, вынужден брать тайм-аут. Вам и того, что я говорил прежде, хватит вполне. Расслабьтесь уважаемые и проходите в фуршетный зал: горячие блины с семговой икрой вас ждут!
Послышались одобрительные возгласы.
Вскоре Лаптев с Малаховым остались в центральном демонстрационном зале вдвоем.
…Поскольку друзья были уже \»подогреты\» бутылкой \»Столичной\», беседа протекала сумбурно.
— Послушай, Владимир, — обращался Петр, — мешая ложкой густой суп с грибами, — не в обиду спросить, грибы-то надежные? А то со мной в юности был случай… Вспоминать не хочется.
— Не бойся, не помрешь… Мы недавно с одним японским городишкой породнились: бартер — мы им матрешки да расписные ложки, а они нам \»грибные\» индикаторы. И до таких дошла япона-мать, каждый гриб проверен.
— \»Мы… у нас…\», ты что, второй после мэра?
— Первый, Петруня, первый… К чему нам ложная скромность? Мера завсегда можно подвинуть. А меня, — Малахов вздохнул, — можно убрать только пулей.
— Что за черный юмор? Какой еще пулей?
— Именно так, яд исключим, повара у меня свои.
— Ну, ты даешь… Серьезно есть риск?
— Чем больше денег, тем больше влияния, чем больше скрытой власти, тем больший риск. Правила игры всем известны. Да, что мы все о грустном. Ты лучше расскажи о Меркурии. Отличается реальная обстановка там от той, которую занавозили нам фантасты?
— Ни слова о них… Ни один из них туда до сих пор носа не сунул.
— А ведь ты их раньше почитывал…
— Оставим, перерос, — парировал Лаптев. — \»Корабль с двуглавым орлом летел к Ипсилону Эридана\»… Американцы, правда, о кораблях с белоголовым орланом не пишут, и не уточняют, что сия птица морская, зато все их космические герои все больше Биллы да Джеки…
— Чему тут удивляться? Каждый тешится на своем: в каждой избушке свои игрушки.
 Дальше своего носа не видят. Все мы в потемках… А в этой экспедиции на Меркурий приняло участие семь государств.
Тут Владимир потрогал выглянувший из-под Лаптевского воротничка нательный католический крестик.
— Ты что, отрекся от веры отцов?
— Да, это сувенир, подарок от Збышека.
— Кто сей Збышек?
— Збигнев Ева Пшибогский — штурман экспедиции. Мать у него испанка, отец — поляк.
Неслышно вкатился функциональный столик, блестящими манипуляторами ловко убрал пустые тарелки и также беззвучно исчез.
— Сколько же ты, Петр, не был в родных краях, почитай, лет тридцать? А я вроде присушенный.
— Ну не скажи, просто потянулся за высшим штурманским образованием в столицу, а оттуда вынесло на околоземной космодром…
— А я прошел дистанционное обучение, — хватило компьютера и видеороликов. Но и Сети доставалось. Там такие эвристические экзаменаторы, что и на драной козе не объедешь, и каждый раз переход хода на тридцать-сорок сайтов — учи.
— Во всяческих СМИ тебе и твоей галерее поют дифирамбы, и не только на Земле. Мол, появился новый Третьяков, культурно обогащает периферийных жителей наших.
— Брось, мне до почтенного Павла Михайловича, как до Эвереста, — отмахнулся Малахов. — Третьяков собирал оригиналы, а я — сетевые имиджи и работы копиистов, но зато полотен наиболее известных на Земле. Сначала думали — причуда, затем зауважали…
— А где твоя семья?
— Сын учится в Кейптауне…
— И не ближе? Разве в том регионе есть что-то отличное от нашего?
— Представь себе да: обнаженность древних корней дает более глубокое понимание мира, — представь, ряд предметов читается с опорой на интуицию…
— Моя дочь тоже не близко, в Симферополе. И там те же танцы, скифы да греки, а о пылающих столетиях не вспоминают, история техновойн повсеместно поставлена под запрет со всеми нашими прашками… — Чуть погодя, перешли к местным проблемам: — Кстати, Вовка, а где твоя женка?
— В Сестрорецке, заключает контракт с финнами. Потому что здесь почтеннейшая публика желает лицезреть именно меня. В качестве почетного экскурсовода, что ли… Да, — прервался Владимир, — оставим наши синекуры. Ты о Меркурии расскажи. Как там?
— Это очень трудный вопрос… Лучше, как говорят, один раз увидеть…
Петр порылся в саквояже и вытащил большую \»живую\» видеографию, которая зафиксировала в объем тридцатисекундный интервал времени.
Малахов ахнул.
— Ух, ты! Хоть прямо на выставку!
Качество медленно плывущего навстречу зрителю видеопейзажа и впрямь было отменным. На фоне угольно-черного неба — огромный солнечный диск, занимающий непривычно большое пространство. Каменистая поверхность — где серая, где бурая, местами с красноватым оттенком, сплошь изрытая ложбинками. Кое-где виднеются небольшие округлые кратеры — следы от упавших метеоритов. А на переднем плане — две угрюмые скалы — почти близнецы.
Остроконечные пики, зубчатые неровные края. И, странное дело, — будто стекают с этих раскалённых стран парящие ручейки, а около их подножий тускло поблескивают лужи…
Как завороженные, рассматривали друзья мрачную величественную картину: Лаптев, — вспоминая, Малахов — впервые знакомясь.
Словно вдруг в светлом галерейном зале повеяло неким неземным ветром. Наконец, Владимир взволновано произнес:
— Послушай, ведь это, — он ткнул пальцем в снимок, — судя по всему, жидкость?
— Конечно.
— Что же это такое, что не испаряется при тамошней адской температуре?!
— А ты подумай, даю небольшую подсказку: это то, что на Земле находится в твердом состоянии… Догадался?
— Неужели металл?
— Вот именно! Не металл, а полиметалл, — сплошные металлы! В этом смысле, Меркурий — воистину, дно золотое… Золота, как такового, не более чем в любой \»планетарной сетке\» — ведь золото во вселенной — связующий информационный металл, это еще обнаружено в конце XX-го века, и поэтому на Меркурии никто не ждет \»золотой лихорадки\», цивилизованных землян уже отлихорадило. А вот редкоземельные и трансурановые металлы, в этом смысле, Меркурий — настоящая кладовая.
— Ну, а как там с чисто психологической стороны?
— Бывало, конечно, жутковато. Хоть и в жаростойком скафандре, но как представишь, что снаружи четыреста градусов, четырежды закипаешь… Но с другой стороны, не всегда же об этом думать. В общем, душа боится, а руки делают.
— Скафандр-то на себе таскать тяжело?
— Вовсе нет, он на Меркурии — по Сеньке шапка: ни тебе его стопудовости, ни тебе иных злоключений. Полный нормалёк!
Немного помолчали, углубившись каждый в свои мысли. Внезапно Малахов встряхнул головой, словно пробуждаясь от глубокого сна.
— Слушай, Петр, скажи как на духу, какие в галереи заметил ты недостатки? Что обнаружил ты, так сказать, свежим взглядом?
Лаптев задумался.
— Во-первых, по-моему, картины висят так плотно, что просто в глазах рябит…
— Это и мне известно. Надо расширять помещение…
— Во-вторых, нет системы, какая-то эклектика — все перемешано наистраннейшим образом…
— Ну, почему же, все натюрморты собраны в одном зале.
— Но всё остальное? У тебя Гоген соседствует с Пиросмани, Дюрер с Поленовым, Верещагин с Гуттузо… Ты бы их как-то по темам расположил.
Вдруг Малахов отчаянно хлопнул Лаптева по плечу:
— Вот это называется картина Репина \»Приплыли!\» Завтра же экспертам взбучку задам! Кому как не им положено в таких вещах разбираться. Не одному же тебе, скромняга… — Говоривший добавил: — Все ли ты высказал, аль не решаешься?
— Не те знакомства заводишь. Хотя бы тот лысый, который к тебе незадолго до меня подходил.
— Мало ли сегодня лысых вертелось. Уточни, пожалуйста, физиогностику…
— Он ниже тебя на полголовы, усы черные, утонченные до \»мышиных хвостиков\». Говорит бегло, за глаза.
— А как одет?
— Был в сером костюме при синем галстуке. Почти в униформе.
— Да, это какой-то дилетант! Спрашивал, не соглашусь ли я продать пару картин. Я ответил, что основной фонд не продается. Он же гнул свое. Мол, может быть, пару картин найдется… Странный, словно о кирпичах говорил.
— Любитель искусства, — иронически процедил Лаптев. — Давил бы таких…
— Ты что, с ним знаком?
— Ещё бы, это столичный кидала: квартирный лжемаклер. Я был на суде, когда ему\» припаяли\» шесть лет. Он и здесь, как видно, по той же части… Правда, видно, свое уже отсидел.
— Завтра он придет за ответом, — заметил Малахов. — Придется направить не только из галереи, но из города. Иначе, кормить ему налимов на дне нашей речки… У нас, в провинции, не приняты церемонии…
Чуть погодя Лаптев добавил:
— И еще… Я после Меркурия курс земной адаптации проходил во Франции. У них для туристов созданы антикварные кварталы — уголки прошлых столетий: брусчатка, газовые фонари, фиакры с извозчиками и прочий антураж… Почему бы и здесь не сделать такое? Подсказал бы мэру, имел бы свой интерес…
— Тут ты не прав: наш имидж — древнерусский: золото куполов, иконопись, колокольные перезвоны… — Малахов задумался: —хотя, для экскурсий, моно будет пустить всамделишный пароход с медным котлом и чернодымной трубой. Над этим подумаем…
Он сделал пометку в электронной книжке и вновь обратился в слух.
Петр улыбнулся:
— Может быть, добавить еще бурлаков с лямками и надрывным стоном?
Владимир от смеха пролил квас из глиняной кружки. На скатерти образовалось пятно бурого цвета.
— Ну, ты и шутник: цыган, так с медведем, пароход, так с трубой, бурлаки, так со стоном… Меня и так левая печать клюет, величают \»эксплуататором\», хотя жизнь у моих подопечных — дай Бог каждому!
Малахов резко поднялся из-за стола.
— Пойдем, увидишь последнее моё изобретение. Держал в секрете. Пока, кроме моей Глаши, не знает ни одна живая душа! Поскольку необходимы двое: экспериментатор и испытуемый.
Пройдя анфиладой залов, оказались в тупиковой глухой комнатке. В центре, на небольшом столике стоял прибор весьма необычного вида.
— Как, по-твоему, что это такое?
Лаптев неуверенно пожал плечами.
— Два микроскопа расположены радиально. Это ясно. Только к чему?
Изобретатель довольно хмыкнул.
— Изготовители прибора тоже были уверены, что делали лабораторные микроскопы, но внутри спрятана маленькая изюминка. Это уж я сам делал, никому не доверяя: тонкая работа плюс ноу-хау. И, представь, никаких чертежей, — здесь изобретатель похлопал себя звонко по лбу.— Все вот здесь! — и Малахов радостно рассмеялся.
— Зачем же такая секретность? Это что, некий генератор очередного нового излучения?
— Да, в принципе, все та же психоволновая техника. Если конкретно, этот прибор служит для усиления эстетического и психологического восприятия картин. Как раньше шутили: имидж — ничто, жажда — всё! А на Западе, порой, отменные копии называют именно имиджами картин… Но не все еще в этой штучке совершенно, опытов было мало.
— И ты мне предлагаешь стать испытуемым?
— Ты удивительно сообразителен, Пётр!
Возникла неловкая пауза.
— Ты бы хоть объяснил в двух словах, в чём суть? Какое усиление воздействие, что оно во мне вызовет?
— Под влияние этого воздействия на подкорку твоего мозга, душа как бы перенесется в мир, созданный фантазией художника, ты проникнешь в лабиринт его воображения. Тебе представиться, что ты физически там. А между тем, твое тепло спокойно будет сидеть на стуле.
— Так это же чистейшая иллюзия!
— Всякое искусство есть иллюзия, и порождает она одни имиджи, в которые творцы вкладывают свои эмоции. Весь вопрос в том, как эти иллюзии действуют не на самого творца, а на зрителей.
Немного подумав, Владимир добавил:
— Да, чуть не забыл! Впоследствии, возможно, удастся установить на приборе своеобразное реле времени. Но пока, длительность одного сеанса ограничена тремя часами. Так что, если тебе станет вдруг скучно, потерпи, по крайней мере, ты космонавт, а, значит, по природе своей — экстремал.
— И ещё чего-то ты не договариваешь?
— Сейчас скажу: худшая сторона этого изобретения состоит в том, что существует определенная опасность невозвращения.
— Неужели может переклинить?
— К сожалению, да. Существуют картины, с которыми однозначно нельзя экспериментировать. Есть и такие, где определенный риск присутствует, но больше шансов на благополучный исход. А что бывает с телом, в которое не вернулась душа, знали еще древние.
— То есть, зомби и полная духовная смерть?
Владимир угрюмо кивнул:
— Здесь — да. Зато там, в виртуальном мире, душа останется вечно, по крайней мере, пока будет существовать конкретно эта картина, или конкретно эта копия.
— И это, простите, жизнь?
— Для того, кто проник в тот мир, да. Я ведь уже испытывал прибор на себе, на жене тоже. Как ни странно, живы. Да ты не беспокойся, я для тебя расстараюсь: выберу картину с самым безопасным исходом. Ну, как, рискнешь?
Лаптев после недолгого раздумья махнул рукой:
— Была не была! Согласен, поехали!
Друзья вошли в соседний зал галереи. Малахов усадил Петра на длинную скамью со спинкой посреди сиденья, делящей скамью надвое. Теперь голова Лаптева словно обрела своеобразный нимб: она была окружена металлическим кольцом, с внутренней стороны которого располагались две суставчатые трубки с небольшими отверстиями на концах. Они были словно нацелены прямо на виски сидящего.
Изобретатель осторожно подкрутил колесико на круглом ободке \»диффузора времени\». Затем внимательно оглядел весь аппарат с множеством непонятных деталей, и кивнул.
— Сейчас, как только включу, начнет действовать. Но сначала ты ничего не почувствуешь. У тебя не будет никаких ощущений, пока твое сознание не окажется… Там!
— А где именно?
— Взгляни, какая картина перед тобой?
— \»Полотер\» Павла Кончаловского.
— Внимательно смотри на полотно, сосредоточься — больше от тебя ничего не требуется.
Изобретатель щелкнул тумблером, но испытуемый и вправду ничего не почувствовал. И лишь четверть часа спустя что-то внезапно свершилось.
Перехода не было. Просто Лаптев заметил, что стоит он в совершенно ином помещении: это была полутемная комната с плотно задернутыми шторами. Комната, скорее всего, была не жилой. На самом Петре были несколько странные красные штаны, тщательно подвернутые до колен. Босые ступни старательно растирали пол двумя половыми щетками в неком заданном ритме. В воздухе витал удушливый запах мастики. Странное дело! Космонавт, никогда прежде не занимавшийся подобной работой, выполнял ее вполне профессионально, хотя и с внутренним напряжением, как на тренажере особого рода, на котором кто-то невидимый прямо изнутри командовал его телом.
Впрочем, вот как раз тело было чужим! В нем совместились сразу две личности, одна из которых была создана воображением художника. Этим, как его? Кончаловским.
Будь бы сей симбиоз лишь космонавтом Лаптевым, немедля бы бросил это занятие. Но подгрузившийся к нему в подсознание Некто второй не давал этого сделать. \»И, слава Богу, — промелькнула искоркой мысль, — за работой время пройдет быстрее\».
Петр продолжал натирку полов с упорством, сравнимым с тем, как молятся лишь им ведомому Богу страстные религиозные фанатики.
…Ощущение прервалось столь же неожиданно, как и возникло. Теперь приятели глядели друг другу в глаза, не говоря друг другу ни слова, словно по-прежнему между ними все еще оставался третий. Наконец, сглотнув в горле комок, Лаптев произнес:
— О таком следовало бы предупреждать! Эта картина просто взяла меня в рабство.
— Предупредить? А собственно о чем? Это ведь не расскажешь тому, кто сам не себе не испытал ЭТОГО.
И тут космонавт воскликнул:
— Послушай, а у меня ведь идея! Завтра к тебе придет вчерашний тип?
— Ну да, покупать картины…
— Предложи ему тоже подобное испытание… Только не перебивай меня, а дослушай: мы сейчас ему такую картиночку подберем, чтобы он навек в ней заблудился. Это и будет ему наказанием, и со стороны будет смотреться приятно: вроде фанат — прикипел к картине, и точка. Дышать-то он будет?
— Да… — Владимир задумчиво протер стекла очков: — А стоит ли?
— Еще бы! Подумаешь, отсидел срок! А скольких людей он бросил? И как они существовали потом без крыши над головой? Это же каким надо нелюдем быть — отбирать у людей жильё. Загнать бы его в фиорды или еще Бог весть знает куда.
После минутной паузы Малахов ответил:
— Ты меня убедил, так и сделаем, а за его телом, как за особым экспонатом, посмотрят охранники. Подожди, я сейчас каталог всех репродукций принесу, чтобы было из чего выбирать.
Минут через десять Владимир вернулся с увесистым фолиантом. Внимательно склонившись над страницами, приятели стали изучать имеющиеся репродукции, с целью отыскать предстоящую картину-ловушку.
— Семен Чуйков \»Дочь советской Киргизии\», — вслух произнес Петр. — Наслышан. Вот только чего с ней так носились? Ну, идет по дороге восточная девочка, несет пару учебников, солнышко светит и точка!
— В том то и дело: учебники! Ведь у киргизов до тех пор не было письменности, а эта девочка ходит в школу: символ счастливого совкового детства! Истинный песочник вновь обретенных знаний…
— А что, добавить знаний, поменять пол, возраст и обратить на Восток, тут от потрясения и впрямь в Мекку дойдешь!
Приятели весело засмеялись:
— А киргизской девочки тебе не жалко?
— Так ведь в экспозиции музея — только копия картины, а вот у тебя, как вижу, воображение настоящее. Вон оно куда тебя унесло, и это только после первого опыта. Ладно, оставим девочку, как запасной вариант…
Еще пару минут молчаливого перелистывания страниц.
— Может, отправим его в \»Девятый вал\» Айвазовского! Там ведь одни волны какие! По возможностям прибора, он не утонет, но страху нахлебается.
— К сожалению, здесь не только волны. Он за вот тот обломок мачты уцепиться и все три часа пребудет на плаву. Таким образом, с кораблей спасаются даже крысы!..
Вдруг Лаптев ткнул пальцем в полиграфическое пятно светло-серой репродукции.
— Кажется, подойдёт это: Альберт Дюрер \»Святой Иероним в келье\»… Сидит, перышком пишет — здесь тебе и асфиксия, и аскетизм… Но на переднем плане кто? Маленькая собачка и лев!
— Львица, — машинально отметил Малахов. — Это животное без гривы и с должной грациозностью… М-мур!
— Да, у них, львов, львицы плешивы. Правда, сейчас подобное встречается и у людей. — С легкой иронией отвечал Пётр. — Ладно, пусть она этого агнца святого не трогает, но наш-то тип не святой! Говорят, звери всякую погань чуют… Вот она ему и покажет свой \»львиный зев\» — тот ещё зубастый зооцветок.
— Во-первых, это гравюра, — решил уточнить Владимир. — Дюрер — он график. Во-вторых, афериста мы скроем под мантией святого, а она за века, знаешь, как намолена. Три часа тигрица будет одного балахона бояться, но и мужику в балахоне достанется. Уж поседеет он точно!
После паузу первым заговорил Малахов:
— Понимаешь, Петя, в данной области существуют верные ловушки. Объясняю: к примеру, на картине совкового баталиста Грекова \»Трубачи Первой конной армии уходят в боевой поход\». Тут уж как уходят, так уходят. В течение трех часов никто не возвращается в прежнее пространство картины. По крайне мере, уходят в какую-то степь. А заметь, рядом-то я повесил костюм эскиз к \»половецким пляскам\» Бородина. И хотя сам Бородин не художник, а композитора, но автор костюмных эскизов более чем натуралистичен. В \»моей\» закартинной степи горе-красноармейцев явно будут поджидать далеко не театральные половцы…
— Так в чем же дело, направим его туда…
— Увы, не так все просто. Должен быть соблюден принцип добровольности… Не захочет он вживаться в образ конармейца, да и к белогвардейцам он не пристанет — не та натура, конченый конформист.
Вдруг внимание гостя привлекла картина совершенно неизвестного ему автора. Внезапно он почувствовал острую щемящую тоску.
…Песчаная почва, чуть вдалеке — высокий берег реки, покрытый молодой весенней травой. На заднем плане — голубая гладь, на ней несколько белоснежных пароходов, и вдали — противоположный пологий берег.
У левого края картины виднеется красноватая пристань. От неё тянется вереница людей, приехавших обживать этот пустынный край. Вот они на переднем плане: молодой парень в серой рубахе и черных брюках, подпоясанных солдатским ремнем, женщина в красной косынке и грубой телогрейке поверх желтого платья, несущая в одной руке некий шинельный сверток, в другой — небольшую стопочку книг. Двое мужчин средних лет — один в военной форменке без погон и в совершенно гражданской кепке, другой — в странно смотрящемся здесь белом пиджаке — очевидно местный руководитель.
И хотя по всему видно, что прибыли на трудную работу, выражение лиц у людей радостное. Чувствуется, что прибыли строить свое счастье.
Космонавт улыбнулся, прочтя подпись: \»С. П. Ласточкин НА НОВОСТРОЙКИ КОММУНИЗМА\».
— Ты бы хоть последнее слово убрал из названия.
— Да разве ты не понимаешь, эта картина — эхо целой эпохи. Между прочим, как только она прервалась, полотна соцреализма, относящиеся к той поре, за одно только десятилетие были раскуплены коллекционерами по принципу: \»Хватай мешки, вокзал отходит!\»
… Час спустя, когда уже почти решили остановиться на \»запасном варианте\», неожиданно Малахов воскликнул:
— Существует еще один вариант: душа не возвращается, если \»там\» внезапно совмещается с психикой не вполне нормального человека! Как ты, к примеру, относишься к Ивану Грозному, ты, наверное, помнишь, что под давлением его образного безумия, Ваньке реально полоснули глаза, и реставрация полотна стоила немалых денег. А Репин тебе не Саврасов. Тот перерисовал своих грачей пятьдесят раз, а репинский Иван Грозный убил своего сына единожды.
— А ты уверен, что наш \»подсудимый\» не выкрутится и не вернется обратно?
— Есть у меня, Петр, одна задумка, но в подробности пока не стану посвящать даже тебя. Ты уж прости…
— Боишься, что сглажу? — сыронизировал космонавт.
— Вроде того… Но от твоей действенной помощи не откажусь.
— Тогда давай конкретно все обсудим.
— Поскольку ты был в зале во время судебного заседания, появляться тебе здесь нельзя. До времени \»Чэ\» посиди лучше в подсобке, когда потребуешься, — позову. После того как ударим с ним по рукам: он мне деньги, я ему — картины, я ему тут же выдам про аппарат, не уточняя подробностей. А затем усажу его перед картиною Васнецова. Там тоже Иван Грозный, но весь сиятельный, и относительно умиротворенный. А что будет дальше, увидишь…
…Когда аппарат проработал первые десять минут в тест-контрольном режиме, Малахов шагнул к проходимцу и внезапно пошевелил фалангами пальцев перед его глазами. Остекленевшие зрачки столичного афериста не дрогнули. Владимир позвал приятеля:
— Выходи скорей, время дорого!
Тот вышел из подсобки. Вдвоем они сняли картину со специальной подставки. Затем под молчаливым взглядом Владимира гость развернул \»лицом\» картину незаметно стоявшую тыльной стороной к ним. Это и было знаменитое полотно Ильи Репина \»Иван Грозный убивает своего сына\». Подхватив картину за нижние углы рамы, сообща водрузили ее на освободившееся место.
И тут галерейщик заметил:
— Посмотри, глаза-то какие у царя сумасшедшие.
Лаптев согласился.
— Вспомни, что ты чувствовал в шкуре полотера?
— Понимал кто я, но \»плыл\» в фарватере образа, словно и не могло быть иначе.
— Правильно, этого происходит ввиду полного совмещения психики. А ведь то был образ вполне нормального человека, просто увлеченного своей работой. А здесь — деспот-сыноубийца. Представь себя на его месте: прижимаешь к себе голову умирающего, по пальцам стекает липкая горячая кровь… И при этом полное сознание невозвратной потери от убитого тобой сына. Да от такого кто угодно свихнется!
— И что теперь будем делать? — осторожно спросил Лаптев.
— Ждать очевидного, но для этого требуется необходимое время. Только если станешь курить, то попрошу на свежий воздух. Галерея не для курящих.
— Курить?! — изумился Петр. — Ты о чем это, Владимир, ведь я же межпланетник.
— Фу ты, как видно, я замотался. Одним словом, поброди здесь чуток, тут есть чем насладить свое зрение, а я покурю на крылечке. Встречаемся на этом же месте через три часа. Кстати, при галерее работает аудио- видеорама, а при ней — бар. Угощаем за счет заведения.
…Прошло три часа пятнадцать минут. Лаптев протянул руку к запястью мошенника.
— Не пачкайся об эту мразь, — сказал глухо Малахов. — Кажется, он свое получил. Теперь давай демонтировать прибор.
Вдвоем они быстро разобрали \»микроскоп\» ощущений. Владимир вытащил изнутри одному ему ведомые кристаллики, вздыхая:
— Отслужили свое, милые. Это придется ликвидировать.
Затем быстро вызвал номер на мобильнике:
— Алло, скорая! Это Малахов. У меня в галерее посетитель в коме: пульс прощупывается, но сам он будто бы впал в абуле — полное равнодушие к окружающему. Жду вас!
Положив мобильник в карман, он пронзительно посмотрел на Лаптева.
— Что же мы наделали, Петр?..
— Ты это о чем? — не сразу понял тот.
— Мы с тобой похоронили великое изобретение! Видишь ли, действие аппарата не оставляет на теле никаких следов, а психика — она так мало изучена. И реально, нам ничего не грозит, если только изобретение останется в тайне. Впрочем, сколько у нашей абулентной мумии судимостей?
— Вроде, пять.
— Ну, вот, идентифицируют личность, установят, что опустился до растительного состояния уголовник, — дальше и копать не станут. Зато, если станет известно о существовании аппарата… — вместо выводов Малахов развел руками.
— Неужели нас привлекут?
Владимир неопределенно хмыкнул:
— Ну, зачем нас? Тебя я отмажу, а после отсидки все равно к своему делу вернусь, я из общества легендарного Юрия Деточкина. — Он усмехнулся. — Выход один: хранить молчание до истечения срока давности. Ведь сколько сил и средств я вложил в эту штуку: мечта, скажу тебе, всей жизни моей!..
— Ты будешь сожалеть? А если бы на очередных своих \»гастролях\» он заразился атипичной пневмонией и за пять часов угас вовсе. А так понес заслуженное наказание и в самом прямом смысле получил пожизненный срок.
На пороге зала бесшумно вырос охранник.
— Шеф, к нам прибыла скорая. Впустить?
— Конечно.
Охранник исчез за дверью. Галерейщик обратился к Лаптеву:
— Остался одни вопрос: что делать с полученными от негодяя деньгами? Пожалуй, поступим так: три часа в день будут в галерее бесплатны. Те самые три часа…

Март-Май 2003 года

Ни горестей, ни болей, ни обид.
Но что тебя тревожит и свербит?
Воспоминания о деревянном
Далеком городке обетованном.

Ю. Медведев

Постепенно замедляя скорость, небольшой белый теплоход приближался к резной деревянной пристани городка, бывшего в незапамятные времена твердыней против набега кочевников, а ныне ставшего маленьким брильянтиком в Золотом кольце России.
Город жил былой славой. Около половины доходов приносили ему древние храмы, точнее — посещавшие их толпы туристов в белых кепи и кепочках, зачастую с нацепленными поверх козырьков значками.
Эти головные уборы изначально были задуманы как защита от солнечного удара. Однако здешнее солнце никогда так откровенно не жгло. Оно и грело-то не слишком. Но турист и белая кепка почти так же неразделимы, как современный медик и белый халат.
Вот и сейчас представители беспокойного племени путешественников высыпали на палубу, и пришли в действие десятки кино-, фото- и видеокамер, запечатлевая этот неповторимый островок все еще патриархальной Руси.
Да, под крышами деревянных домиков-избушек, безусловно, скрывались и компьютеры, и кондиционеры, и домашние кинотеатры…
Но снаружи город все еще представлял идеальную натуру для съемок исторических фильмов. Убрать временно антенны с крыш и \»тарелки\» с подворий, — и снимай времена Она!
Уже на берегу от толпы восторженных зевак отделился человек средних дет с небольшим коричневым чемоданчиком, вероятно помнившим еще времена первых спутников. На его почти квадратном лице выделялись необычным цветом глаза — бледно-голубые, словно выгоревшие на солнце васильки.
Слегка поправив волосы рукой, — прическа \»ежик\» не нуждалась в расческе, — он решительно двинулся в сторону, противоположную шумной толпе встречающих и экскурсантов. И старожилам стало ясно, что этот человек не приехал любоваться удивительными пейзажами русского средневековья, а просто возвратился домой…
Было еще нечто, отличавшее необычного гостя от заурядных туристов: он запросто, не мигая, смотрел на резкое солнце, — словно орел! Кто же знал, что в течение многих месяцев ему приходилось наблюдать гигантский солнечный диск в семь раз больший, чем на Земле, никогда не исчезающий с черного неба?!
Времена, когда космонавтов после возвращения встречали с оркестром на ковровых дорожках, увы, ушли безвозвратно.
Около получаса понадобилось пешеходу, чтобы пройти большую часть городка, сохранившего черты небольшого северного поселка: как и встарь, здесь прямо на улицах щипали траву козы, к речке неторопливо и степенно спускались утки и гуси, а основным транспортом оставались велосипеды.
Гость уверенно направился к достопримечательности, о которой знал лишь понаслышке, — в дни его юности ничего подобного в городе не было.
Вот и она! На фасаде старинного купеческого дома — громадная вывеска:
ГОРОДСКАЯ КАРТИННАЯ ГАЛЕРЕЯ
Во дворе галереи творилось нечто с трудом поддающееся описанию, одним словом, столпотворение. С первого взгляда стало ясно, что две трети толпы составляют журналисты, прочие — зеваки.
В дверях посетитель предъявил тщедушному охраннику документ, при виде которого у того дико расширились зрачки. Все же он — отлично владеющий собой пожилой человек и не последний профессионал — заставил гостя пройти через раму новомодного металлоискателя, бормоча при этом:
— Простите, любезный, формальность…
Покупать обзорный билет не пришлось, — очевидно, сегодня в галерее было что-то вроде дня открытых дверей.
Пройдя сквозную анфиладу демонстрационных залов, увешанных сплошь картинами, гость, наконец-то, увидел самого хозяина галереи в плотном кольце корреспондентов. Тот был другом его далекого детства.
Когда-то этот меценат играл с ним вместе в любительском спектакле \»Снегурочка\» роль Леля, и грим был ему ни к чему…
Теперь же…
У вчерашнего стройного блондина с лицом небожителя появилось отвислое брюшко и очки в золотой оправе. Впрочем, он узнавался…
Бесцеремонно пробившись сквозь толпу представителей СМИ, гость по-дружески хлопнул галерейщика по плечу:
— Никак ты, Володька?
Тот на миг замер, затем расплылся в непритворной улыбке:
— Неужто ль, Петька, старый черт, наконец-то! Прилетел мотылек на родной огонек!
Космический ас, герой космодесанта на Меркурий, один из первых \»меркурианцев\» Петр Лаптев и местный промышленник и негоциант Владимир Малахов по-братски обнялись. Несколько десятков объективов сетевых видеокамер запечатлели эту историческую встречу.
Владелец галереи громко объявил в мегафон:
— Господа журналисты, дамы и господа, вынужден брать тайм-аут. Вам и того, что я говорил прежде, хватит вполне. Расслабьтесь уважаемые и проходите в фуршетный зал: горячие блины с семговой икрой вас ждут!
Послышались одобрительные возгласы.
Вскоре Лаптев с Малаховым остались в центральном демонстрационном зале вдвоем.
…Поскольку друзья были уже \»подогреты\» бутылкой \»Столичной\», беседа протекала сумбурно.
— Послушай, Владимир, — обращался Петр, — мешая ложкой густой суп с грибами, — не в обиду спросить, грибы-то надежные? А то со мной в юности был случай… Вспоминать не хочется.
— Не бойся, не помрешь… Мы недавно с одним японским городишкой породнились: бартер — мы им матрешки да расписные ложки, а они нам \»грибные\» индикаторы. И до таких дошла япона-мать, каждый гриб проверен.
— \»Мы… у нас…\», ты что, второй после мэра?
— Первый, Петруня, первый… К чему нам ложная скромность? Мера завсегда можно подвинуть. А меня, — Малахов вздохнул, — можно убрать только пулей.
— Что за черный юмор? Какой еще пулей?
— Именно так, яд исключим, повара у меня свои.
— Ну, ты даешь… Серьезно есть риск?
— Чем больше денег, тем больше влияния, чем больше скрытой власти, тем больший риск. Правила игры всем известны. Да, что мы все о грустном. Ты лучше расскажи о Меркурии. Отличается реальная обстановка там от той, которую занавозили нам фантасты?
— Ни слова о них… Ни один из них туда до сих пор носа не сунул.
— А ведь ты их раньше почитывал…
— Оставим, перерос, — парировал Лаптев. — \»Корабль с двуглавым орлом летел к Ипсилону Эридана\»… Американцы, правда, о кораблях с белоголовым орланом не пишут, и не уточняют, что сия птица морская, зато все их космические герои все больше Биллы да Джеки…
— Чему тут удивляться? Каждый тешится на своем: в каждой избушке свои игрушки.
 Дальше своего носа не видят. Все мы в потемках… А в этой экспедиции на Меркурий приняло участие семь государств.
Тут Владимир потрогал выглянувший из-под Лаптевского воротничка нательный католический крестик.
— Ты что, отрекся от веры отцов?
— Да, это сувенир, подарок от Збышека.
— Кто сей Збышек?
— Збигнев Ева Пшибогский — штурман экспедиции. Мать у него испанка, отец — поляк.
Неслышно вкатился функциональный столик, блестящими манипуляторами ловко убрал пустые тарелки и также беззвучно исчез.
— Сколько же ты, Петр, не был в родных краях, почитай, лет тридцать? А я вроде присушенный.
— Ну не скажи, просто потянулся за высшим штурманским образованием в столицу, а оттуда вынесло на околоземной космодром…
— А я прошел дистанционное обучение, — хватило компьютера и видеороликов. Но и Сети доставалось. Там такие эвристические экзаменаторы, что и на драной козе не объедешь, и каждый раз переход хода на тридцать-сорок сайтов — учи.
— Во всяческих СМИ тебе и твоей галерее поют дифирамбы, и не только на Земле. Мол, появился новый Третьяков, культурно обогащает периферийных жителей наших.
— Брось, мне до почтенного Павла Михайловича, как до Эвереста, — отмахнулся Малахов. — Третьяков собирал оригиналы, а я — сетевые имиджи и работы копиистов, но зато полотен наиболее известных на Земле. Сначала думали — причуда, затем зауважали…
— А где твоя семья?
— Сын учится в Кейптауне…
— И не ближе? Разве в том регионе есть что-то отличное от нашего?
— Представь себе да: обнаженность древних корней дает более глубокое понимание мира, — представь, ряд предметов читается с опорой на интуицию…
— Моя дочь тоже не близко, в Симферополе. И там те же танцы, скифы да греки, а о пылающих столетиях не вспоминают, история техновойн повсеместно поставлена под запрет со всеми нашими прашками… — Чуть погодя, перешли к местным проблемам: — Кстати, Вовка, а где твоя женка?
— В Сестрорецке, заключает контракт с финнами. Потому что здесь почтеннейшая публика желает лицезреть именно меня. В качестве почетного экскурсовода, что ли… Да, — прервался Владимир, — оставим наши синекуры. Ты о Меркурии расскажи. Как там?
— Это очень трудный вопрос… Лучше, как говорят, один раз увидеть…
Петр порылся в саквояже и вытащил большую \»живую\» видеографию, которая зафиксировала в объем тридцатисекундный интервал времени.
Малахов ахнул.
— Ух, ты! Хоть прямо на выставку!
Качество медленно плывущего навстречу зрителю видеопейзажа и впрямь было отменным. На фоне угольно-черного неба — огромный солнечный диск, занимающий непривычно большое пространство. Каменистая поверхность — где серая, где бурая, местами с красноватым оттенком, сплошь изрытая ложбинками. Кое-где виднеются небольшие округлые кратеры — следы от упавших метеоритов. А на переднем плане — две угрюмые скалы — почти близнецы.
Остроконечные пики, зубчатые неровные края. И, странное дело, — будто стекают с этих раскалённых стран парящие ручейки, а около их подножий тускло поблескивают лужи…
Как завороженные, рассматривали друзья мрачную величественную картину: Лаптев, — вспоминая, Малахов — впервые знакомясь.
Словно вдруг в светлом галерейном зале повеяло неким неземным ветром. Наконец, Владимир взволновано произнес:
— Послушай, ведь это, — он ткнул пальцем в снимок, — судя по всему, жидкость?
— Конечно.
— Что же это такое, что не испаряется при тамошней адской температуре?!
— А ты подумай, даю небольшую подсказку: это то, что на Земле находится в твердом состоянии… Догадался?
— Неужели металл?
— Вот именно! Не металл, а полиметалл, — сплошные металлы! В этом смысле, Меркурий — воистину, дно золотое… Золота, как такового, не более чем в любой \»планетарной сетке\» — ведь золото во вселенной — связующий информационный металл, это еще обнаружено в конце XX-го века, и поэтому на Меркурии никто не ждет \»золотой лихорадки\», цивилизованных землян уже отлихорадило. А вот редкоземельные и трансурановые металлы, в этом смысле, Меркурий — настоящая кладовая.
— Ну, а как там с чисто психологической стороны?
— Бывало, конечно, жутковато. Хоть и в жаростойком скафандре, но как представишь, что снаружи четыреста градусов, четырежды закипаешь… Но с другой стороны, не всегда же об этом думать. В общем, душа боится, а руки делают.
— Скафандр-то на себе таскать тяжело?
— Вовсе нет, он на Меркурии — по Сеньке шапка: ни тебе его стопудовости, ни тебе иных злоключений. Полный нормалёк!
Немного помолчали, углубившись каждый в свои мысли. Внезапно Малахов встряхнул головой, словно пробуждаясь от глубокого сна.
— Слушай, Петр, скажи как на духу, какие в галереи заметил ты недостатки? Что обнаружил ты, так сказать, свежим взглядом?
Лаптев задумался.
— Во-первых, по-моему, картины висят так плотно, что просто в глазах рябит…
— Это и мне известно. Надо расширять помещение…
— Во-вторых, нет системы, какая-то эклектика — все перемешано наистраннейшим образом…
— Ну, почему же, все натюрморты собраны в одном зале.
— Но всё остальное? У тебя Гоген соседствует с Пиросмани, Дюрер с Поленовым, Верещагин с Гуттузо… Ты бы их как-то по темам расположил.
Вдруг Малахов отчаянно хлопнул Лаптева по плечу:
— Вот это называется картина Репина \»Приплыли!\» Завтра же экспертам взбучку задам! Кому как не им положено в таких вещах разбираться. Не одному же тебе, скромняга… — Говоривший добавил: — Все ли ты высказал, аль не решаешься?
— Не те знакомства заводишь. Хотя бы тот лысый, который к тебе незадолго до меня подходил.
— Мало ли сегодня лысых вертелось. Уточни, пожалуйста, физиогностику…
— Он ниже тебя на полголовы, усы черные, утонченные до \»мышиных хвостиков\». Говорит бегло, за глаза.
— А как одет?
— Был в сером костюме при синем галстуке. Почти в униформе.
— Да, это какой-то дилетант! Спрашивал, не соглашусь ли я продать пару картин. Я ответил, что основной фонд не продается. Он же гнул свое. Мол, может быть, пару картин найдется… Странный, словно о кирпичах говорил.
— Любитель искусства, — иронически процедил Лаптев. — Давил бы таких…
— Ты что, с ним знаком?
— Ещё бы, это столичный кидала: квартирный лжемаклер. Я был на суде, когда ему\» припаяли\» шесть лет. Он и здесь, как видно, по той же части… Правда, видно, свое уже отсидел.
— Завтра он придет за ответом, — заметил Малахов. — Придется направить не только из галереи, но из города. Иначе, кормить ему налимов на дне нашей речки… У нас, в провинции, не приняты церемонии…
Чуть погодя Лаптев добавил:
— И еще… Я после Меркурия курс земной адаптации проходил во Франции. У них для туристов созданы антикварные кварталы — уголки прошлых столетий: брусчатка, газовые фонари, фиакры с извозчиками и прочий антураж… Почему бы и здесь не сделать такое? Подсказал бы мэру, имел бы свой интерес…
— Тут ты не прав: наш имидж — древнерусский: золото куполов, иконопись, колокольные перезвоны… — Малахов задумался: —хотя, для экскурсий, моно будет пустить всамделишный пароход с медным котлом и чернодымной трубой. Над этим подумаем…
Он сделал пометку в электронной книжке и вновь обратился в слух.
Петр улыбнулся:
— Может быть, добавить еще бурлаков с лямками и надрывным стоном?
Владимир от смеха пролил квас из глиняной кружки. На скатерти образовалось пятно бурого цвета.
— Ну, ты и шутник: цыган, так с медведем, пароход, так с трубой, бурлаки, так со стоном… Меня и так левая печать клюет, величают \»эксплуататором\», хотя жизнь у моих подопечных — дай Бог каждому!
Малахов резко поднялся из-за стола.
— Пойдем, увидишь последнее моё изобретение. Держал в секрете. Пока, кроме моей Глаши, не знает ни одна живая душа! Поскольку необходимы двое: экспериментатор и испытуемый.
Пройдя анфиладой залов, оказались в тупиковой глухой комнатке. В центре, на небольшом столике стоял прибор весьма необычного вида.
— Как, по-твоему, что это такое?
Лаптев неуверенно пожал плечами.
— Два микроскопа расположены радиально. Это ясно. Только к чему?
Изобретатель довольно хмыкнул.
— Изготовители прибора тоже были уверены, что делали лабораторные микроскопы, но внутри спрятана маленькая изюминка. Это уж я сам делал, никому не доверяя: тонкая работа плюс ноу-хау. И, представь, никаких чертежей, — здесь изобретатель похлопал себя звонко по лбу.— Все вот здесь! — и Малахов радостно рассмеялся.
— Зачем же такая секретность? Это что, некий генератор очередного нового излучения?
— Да, в принципе, все та же психоволновая техника. Если конкретно, этот прибор служит для усиления эстетического и психологического восприятия картин. Как раньше шутили: имидж — ничто, жажда — всё! А на Западе, порой, отменные копии называют именно имиджами картин… Но не все еще в этой штучке совершенно, опытов было мало.
— И ты мне предлагаешь стать испытуемым?
— Ты удивительно сообразителен, Пётр!
Возникла неловкая пауза.
— Ты бы хоть объяснил в двух словах, в чём суть? Какое усиление воздействие, что оно во мне вызовет?
— Под влияние этого воздействия на подкорку твоего мозга, душа как бы перенесется в мир, созданный фантазией художника, ты проникнешь в лабиринт его воображения. Тебе представиться, что ты физически там. А между тем, твое тепло спокойно будет сидеть на стуле.
— Так это же чистейшая иллюзия!
— Всякое искусство есть иллюзия, и порождает она одни имиджи, в которые творцы вкладывают свои эмоции. Весь вопрос в том, как эти иллюзии действуют не на самого творца, а на зрителей.
Немного подумав, Владимир добавил:
— Да, чуть не забыл! Впоследствии, возможно, удастся установить на приборе своеобразное реле времени. Но пока, длительность одного сеанса ограничена тремя часами. Так что, если тебе станет вдруг скучно, потерпи, по крайней мере, ты космонавт, а, значит, по природе своей — экстремал.
— И ещё чего-то ты не договариваешь?
— Сейчас скажу: худшая сторона этого изобретения состоит в том, что существует определенная опасность невозвращения.
— Неужели может переклинить?
— К сожалению, да. Существуют картины, с которыми однозначно нельзя экспериментировать. Есть и такие, где определенный риск присутствует, но больше шансов на благополучный исход. А что бывает с телом, в которое не вернулась душа, знали еще древние.
— То есть, зомби и полная духовная смерть?
Владимир угрюмо кивнул:
— Здесь — да. Зато там, в виртуальном мире, душа останется вечно, по крайней мере, пока будет существовать конкретно эта картина, или конкретно эта копия.
— И это, простите, жизнь?
— Для того, кто проник в тот мир, да. Я ведь уже испытывал прибор на себе, на жене тоже. Как ни странно, живы. Да ты не беспокойся, я для тебя расстараюсь: выберу картину с самым безопасным исходом. Ну, как, рискнешь?
Лаптев после недолгого раздумья махнул рукой:
— Была не была! Согласен, поехали!
Друзья вошли в соседний зал галереи. Малахов усадил Петра на длинную скамью со спинкой посреди сиденья, делящей скамью надвое. Теперь голова Лаптева словно обрела своеобразный нимб: она была окружена металлическим кольцом, с внутренней стороны которого располагались две суставчатые трубки с небольшими отверстиями на концах. Они были словно нацелены прямо на виски сидящего.
Изобретатель осторожно подкрутил колесико на круглом ободке \»диффузора времени\». Затем внимательно оглядел весь аппарат с множеством непонятных деталей, и кивнул.
— Сейчас, как только включу, начнет действовать. Но сначала ты ничего не почувствуешь. У тебя не будет никаких ощущений, пока твое сознание не окажется… Там!
— А где именно?
— Взгляни, какая картина перед тобой?
— \»Полотер\» Павла Кончаловского.
— Внимательно смотри на полотно, сосредоточься — больше от тебя ничего не требуется.
Изобретатель щелкнул тумблером, но испытуемый и вправду ничего не почувствовал. И лишь четверть часа спустя что-то внезапно свершилось.
Перехода не было. Просто Лаптев заметил, что стоит он в совершенно ином помещении: это была полутемная комната с плотно задернутыми шторами. Комната, скорее всего, была не жилой. На самом Петре были несколько странные красные штаны, тщательно подвернутые до колен. Босые ступни старательно растирали пол двумя половыми щетками в неком заданном ритме. В воздухе витал удушливый запах мастики. Странное дело! Космонавт, никогда прежде не занимавшийся подобной работой, выполнял ее вполне профессионально, хотя и с внутренним напряжением, как на тренажере особого рода, на котором кто-то невидимый прямо изнутри командовал его телом.
Впрочем, вот как раз тело было чужим! В нем совместились сразу две личности, одна из которых была создана воображением художника. Этим, как его? Кончаловским.
Будь бы сей симбиоз лишь космонавтом Лаптевым, немедля бы бросил это занятие. Но подгрузившийся к нему в подсознание Некто второй не давал этого сделать. \»И, слава Богу, — промелькнула искоркой мысль, — за работой время пройдет быстрее\».
Петр продолжал натирку полов с упорством, сравнимым с тем, как молятся лишь им ведомому Богу страстные религиозные фанатики.
…Ощущение прервалось столь же неожиданно, как и возникло. Теперь приятели глядели друг другу в глаза, не говоря друг другу ни слова, словно по-прежнему между ними все еще оставался третий. Наконец, сглотнув в горле комок, Лаптев произнес:
— О таком следовало бы предупреждать! Эта картина просто взяла меня в рабство.
— Предупредить? А собственно о чем? Это ведь не расскажешь тому, кто сам не себе не испытал ЭТОГО.
И тут космонавт воскликнул:
— Послушай, а у меня ведь идея! Завтра к тебе придет вчерашний тип?
— Ну да, покупать картины…
— Предложи ему тоже подобное испытание… Только не перебивай меня, а дослушай: мы сейчас ему такую картиночку подберем, чтобы он навек в ней заблудился. Это и будет ему наказанием, и со стороны будет смотреться приятно: вроде фанат — прикипел к картине, и точка. Дышать-то он будет?
— Да… — Владимир задумчиво протер стекла очков: — А стоит ли?
— Еще бы! Подумаешь, отсидел срок! А скольких людей он бросил? И как они существовали потом без крыши над головой? Это же каким надо нелюдем быть — отбирать у людей жильё. Загнать бы его в фиорды или еще Бог весть знает куда.
После минутной паузы Малахов ответил:
— Ты меня убедил, так и сделаем, а за его телом, как за особым экспонатом, посмотрят охранники. Подожди, я сейчас каталог всех репродукций принесу, чтобы было из чего выбирать.
Минут через десять Владимир вернулся с увесистым фолиантом. Внимательно склонившись над страницами, приятели стали изучать имеющиеся репродукции, с целью отыскать предстоящую картину-ловушку.
— Семен Чуйков \»Дочь советской Киргизии\», — вслух произнес Петр. — Наслышан. Вот только чего с ней так носились? Ну, идет по дороге восточная девочка, несет пару учебников, солнышко светит и точка!
— В том то и дело: учебники! Ведь у киргизов до тех пор не было письменности, а эта девочка ходит в школу: символ счастливого совкового детства! Истинный песочник вновь обретенных знаний…
— А что, добавить знаний, поменять пол, возраст и обратить на Восток, тут от потрясения и впрямь в Мекку дойдешь!
Приятели весело засмеялись:
— А киргизской девочки тебе не жалко?
— Так ведь в экспозиции музея — только копия картины, а вот у тебя, как вижу, воображение настоящее. Вон оно куда тебя унесло, и это только после первого опыта. Ладно, оставим девочку, как запасной вариант…
Еще пару минут молчаливого перелистывания страниц.
— Может, отправим его в \»Девятый вал\» Айвазовского! Там ведь одни волны какие! По возможностям прибора, он не утонет, но страху нахлебается.
— К сожалению, здесь не только волны. Он за вот тот обломок мачты уцепиться и все три часа пребудет на плаву. Таким образом, с кораблей спасаются даже крысы!..
Вдруг Лаптев ткнул пальцем в полиграфическое пятно светло-серой репродукции.
— Кажется, подойдёт это: Альберт Дюрер \»Святой Иероним в келье\»… Сидит, перышком пишет — здесь тебе и асфиксия, и аскетизм… Но на переднем плане кто? Маленькая собачка и лев!
— Львица, — машинально отметил Малахов. — Это животное без гривы и с должной грациозностью… М-мур!
— Да, у них, львов, львицы плешивы. Правда, сейчас подобное встречается и у людей. — С легкой иронией отвечал Пётр. — Ладно, пусть она этого агнца святого не трогает, но наш-то тип не святой! Говорят, звери всякую погань чуют… Вот она ему и покажет свой \»львиный зев\» — тот ещё зубастый зооцветок.
— Во-первых, это гравюра, — решил уточнить Владимир. — Дюрер — он график. Во-вторых, афериста мы скроем под мантией святого, а она за века, знаешь, как намолена. Три часа тигрица будет одного балахона бояться, но и мужику в балахоне достанется. Уж поседеет он точно!
После паузу первым заговорил Малахов:
— Понимаешь, Петя, в данной области существуют верные ловушки. Объясняю: к примеру, на картине совкового баталиста Грекова \»Трубачи Первой конной армии уходят в боевой поход\». Тут уж как уходят, так уходят. В течение трех часов никто не возвращается в прежнее пространство картины. По крайне мере, уходят в какую-то степь. А заметь, рядом-то я повесил костюм эскиз к \»половецким пляскам\» Бородина. И хотя сам Бородин не художник, а композитора, но автор костюмных эскизов более чем натуралистичен. В \»моей\» закартинной степи горе-красноармейцев явно будут поджидать далеко не театральные половцы…
— Так в чем же дело, направим его туда…
— Увы, не так все просто. Должен быть соблюден принцип добровольности… Не захочет он вживаться в образ конармейца, да и к белогвардейцам он не пристанет — не та натура, конченый конформист.
Вдруг внимание гостя привлекла картина совершенно неизвестного ему автора. Внезапно он почувствовал острую щемящую тоску.
…Песчаная почва, чуть вдалеке — высокий берег реки, покрытый молодой весенней травой. На заднем плане — голубая гладь, на ней несколько белоснежных пароходов, и вдали — противоположный пологий берег.
У левого края картины виднеется красноватая пристань. От неё тянется вереница людей, приехавших обживать этот пустынный край. Вот они на переднем плане: молодой парень в серой рубахе и черных брюках, подпоясанных солдатским ремнем, женщина в красной косынке и грубой телогрейке поверх желтого платья, несущая в одной руке некий шинельный сверток, в другой — небольшую стопочку книг. Двое мужчин средних лет — один в военной форменке без погон и в совершенно гражданской кепке, другой — в странно смотрящемся здесь белом пиджаке — очевидно местный руководитель.
И хотя по всему видно, что прибыли на трудную работу, выражение лиц у людей радостное. Чувствуется, что прибыли строить свое счастье.
Космонавт улыбнулся, прочтя подпись: \»С. П. Ласточкин НА НОВОСТРОЙКИ КОММУНИЗМА\».
— Ты бы хоть последнее слово убрал из названия.
— Да разве ты не понимаешь, эта картина — эхо целой эпохи. Между прочим, как только она прервалась, полотна соцреализма, относящиеся к той поре, за одно только десятилетие были раскуплены коллекционерами по принципу: \»Хватай мешки, вокзал отходит!\»
… Час спустя, когда уже почти решили остановиться на \»запасном варианте\», неожиданно Малахов воскликнул:
— Существует еще один вариант: душа не возвращается, если \»там\» внезапно совмещается с психикой не вполне нормального человека! Как ты, к примеру, относишься к Ивану Грозному, ты, наверное, помнишь, что под давлением его образного безумия, Ваньке реально полоснули глаза, и реставрация полотна стоила немалых денег. А Репин тебе не Саврасов. Тот перерисовал своих грачей пятьдесят раз, а репинский Иван Грозный убил своего сына единожды.
— А ты уверен, что наш \»подсудимый\» не выкрутится и не вернется обратно?
— Есть у меня, Петр, одна задумка, но в подробности пока не стану посвящать даже тебя. Ты уж прости…
— Боишься, что сглажу? — сыронизировал космонавт.
— Вроде того… Но от твоей действенной помощи не откажусь.
— Тогда давай конкретно все обсудим.
— Поскольку ты был в зале во время судебного заседания, появляться тебе здесь нельзя. До времени \»Чэ\» посиди лучше в подсобке, когда потребуешься, — позову. После того как ударим с ним по рукам: он мне деньги, я ему — картины, я ему тут же выдам про аппарат, не уточняя подробностей. А затем усажу его перед картиною Васнецова. Там тоже Иван Грозный, но весь сиятельный, и относительно умиротворенный. А что будет дальше, увидишь…
…Когда аппарат проработал первые десять минут в тест-контрольном режиме, Малахов шагнул к проходимцу и внезапно пошевелил фалангами пальцев перед его глазами. Остекленевшие зрачки столичного афериста не дрогнули. Владимир позвал приятеля:
— Выходи скорей, время дорого!
Тот вышел из подсобки. Вдвоем они сняли картину со специальной подставки. Затем под молчаливым взглядом Владимира гость развернул \»лицом\» картину незаметно стоявшую тыльной стороной к ним. Это и было знаменитое полотно Ильи Репина \»Иван Грозный убивает своего сына\». Подхватив картину за нижние углы рамы, сообща водрузили ее на освободившееся место.
И тут галерейщик заметил:
— Посмотри, глаза-то какие у царя сумасшедшие.
Лаптев согласился.
— Вспомни, что ты чувствовал в шкуре полотера?
— Понимал кто я, но \»плыл\» в фарватере образа, словно и не могло быть иначе.
— Правильно, этого происходит ввиду полного совмещения психики. А ведь то был образ вполне нормального человека, просто увлеченного своей работой. А здесь — деспот-сыноубийца. Представь себя на его месте: прижимаешь к себе голову умирающего, по пальцам стекает липкая горячая кровь… И при этом полное сознание невозвратной потери от убитого тобой сына. Да от такого кто угодно свихнется!
— И что теперь будем делать? — осторожно спросил Лаптев.
— Ждать очевидного, но для этого требуется необходимое время. Только если станешь курить, то попрошу на свежий воздух. Галерея не для курящих.
— Курить?! — изумился Петр. — Ты о чем это, Владимир, ведь я же межпланетник.
— Фу ты, как видно, я замотался. Одним словом, поброди здесь чуток, тут есть чем насладить свое зрение, а я покурю на крылечке. Встречаемся на этом же месте через три часа. Кстати, при галерее работает аудио- видеорама, а при ней — бар. Угощаем за счет заведения.
…Прошло три часа пятнадцать минут. Лаптев протянул руку к запястью мошенника.
— Не пачкайся об эту мразь, — сказал глухо Малахов. — Кажется, он свое получил. Теперь давай демонтировать прибор.
Вдвоем они быстро разобрали \»микроскоп\» ощущений. Владимир вытащил изнутри одному ему ведомые кристаллики, вздыхая:
— Отслужили свое, милые. Это придется ликвидировать.
Затем быстро вызвал номер на мобильнике:
— Алло, скорая! Это Малахов. У меня в галерее посетитель в коме: пульс прощупывается, но сам он будто бы впал в абуле — полное равнодушие к окружающему. Жду вас!
Положив мобильник в карман, он пронзительно посмотрел на Лаптева.
— Что же мы наделали, Петр?..
— Ты это о чем? — не сразу понял тот.
— Мы с тобой похоронили великое изобретение! Видишь ли, действие аппарата не оставляет на теле никаких следов, а психика — она так мало изучена. И реально, нам ничего не грозит, если только изобретение останется в тайне. Впрочем, сколько у нашей абулентной мумии судимостей?
— Вроде, пять.
— Ну, вот, идентифицируют личность, установят, что опустился до растительного состояния уголовник, — дальше и копать не станут. Зато, если станет известно о существовании аппарата… — вместо выводов Малахов развел руками.
— Неужели нас привлекут?
Владимир неопределенно хмыкнул:
— Ну, зачем нас? Тебя я отмажу, а после отсидки все равно к своему делу вернусь, я из общества легендарного Юрия Деточкина. — Он усмехнулся. — Выход один: хранить молчание до истечения срока давности. Ведь сколько сил и средств я вложил в эту штуку: мечта, скажу тебе, всей жизни моей!..
— Ты будешь сожалеть? А если бы на очередных своих \»гастролях\» он заразился атипичной пневмонией и за пять часов угас вовсе. А так понес заслуженное наказание и в самом прямом смысле получил пожизненный срок.
На пороге зала бесшумно вырос охранник.
— Шеф, к нам прибыла скорая. Впустить?
— Конечно.
Охранник исчез за дверью. Галерейщик обратился к Лаптеву:
— Остался одни вопрос: что делать с полученными от негодяя деньгами? Пожалуй, поступим так: три часа в день будут в галерее бесплатны. Те самые три часа…
Март-Май 2003 года