Ничего не случилось.

Ничего не случилось.

1
В конце декабря я переломился. Ожидание Нового года было восторженно томительным и восхитительно тревожным. Я ждал чуда. Ждал Праздника. Ждал ответа на своё письмо, которое я сочинял в душе почти пол года, и, наконец, собрал в слова и отправил. Я написал Нине письмо. Поздравил с наступающей новой жизнью и пообещал сделать её радостной. В этом письме я всё сказал, и в рифму, и прозой. Много и, как мне казалось, понятно. Я рассказал всё, что знал, что думал о себе, о ней, о жизни, о любви и о мироздании. Я ответил на все вопросы, расставил все знаки препинания, раскрыл все скобки. Казалось, после такого письма, нельзя меня не любить, не понимать, не помнить. Осталось только дождаться ответа. И ответ пришёл. Так быстро! Так скоро. Нина сообщила, что вышла замуж. «Я такая счастливая! Счастливая. Счастливая – писала она. – Толя приехал ко мне в октябре, и мы расписались. Мы стали: муж и жена». А мне предлагалась дружба навеки и наилучшие пожелания. Переломило меня это письмо. Сбросило в яму. Потемнело небо над головой, загустел воздух – нечем дышать, и в голове одно слово: жена…жена, ставшее, вдруг, чужим и страшным.
5
Полгода витало вокруг иня смутеым прозвуком, в голове мелькало, в душе невнятно мнилось это милое непонятное слово: жена. И сегодня, так отчётливо, так реально, окончательно, вдруг проявилось. Иду по длинному коридору в казарму, и всё меня тянет вниз взглянуть из окна пятого этажа. В дверях Валера: Что случилось? Что случилось? А я глаза прячу. Стыдно мне на этот мир, на людей смотреть. Стыдно за случившееся. И не знаю, куда деть себя, как жить дальше. Раньше, в трудные минуты, в прошлой жизни, от хандры и тоски, уходил в город. В суету улиц и площадей, в толчею незнакомых людей, в шум машин и многоголосое эхо чужих разговоров. В плотной массе людей я чувствовал себя удобно. Одиночество было не таким холодным. И думалось о своём легко. Бродил по городу до обморока, до потери ног, и возвращался в общежитие усталым и спокойным. А тут обстоятельствами скован: воинская часть – учебный отряд, высокий забор. И такое несчастье! Стерегли нас внимательно, следили бдительно, на карантине держали уже полгода. Но я всё равно убежал. Ничего никому не сказал. Перед отбоем. Я знал дорогу. По-наслышке. Из чужих разговоров. На втором этаже – окно, открытое, туалета, по узкому карнизу два шага до угла. Там по ребристому фасаду, по водосточной трубе – три перехвата и асфальт. И два прыжка до ясеня у забора. Его ветки на ту сторону свисают. Взобраться на него – пустяк, даже в шинели. Всё это проделал я, как припев: прыг-скок и уже там! Свободен, как муха в полёте.
6
Бродил по пустынному курортному городу тёмными переулками. Не замечая дороги, не выбирая маршрут. Думал. Страдал. Перемалывал муки в муку. Я не винил Нину. Может быть, было б и легче мне, если б я мог её в чём-то упрекнуть. Я её любил. И любовь моя не знала ненависти. Я обвинял судьбу, себя, мироздание. Небо, звёзды, луна. Этот мир виноват в том, что ничего не случилось. Это его предательство меня сломало. Разминулись мы с Ниной во времени и пространстве. Опоздал я со своим признанием-письмом.
7
На преддипломную практику распределились в разные места. Почему так? – не мог сказать никто. Не думали мы об этих мелочах с Ниной. Мы вообще не думали ни о чём. Мы были влюблены и счастливы всем происходящим. Мы всё время были рядом, одним взглядом смотрели на мир, жили одним дыханием. И вдруг, Нине надо ехать куда-то за Урал, а меня ждало: Северо-Кавказское Геологическое Управление. Спокойно я принял такое стечение обстоятельств. А Нина встревожено оглядывалась вокруг и боялась разлуки. «Это ничего. Это нормально, – подбадривал я её на вокзале, — Мы проверим свои чувства. Сдадим первый экзамен». Расстались. Я попал в Аргунскую экспедицию, в Чечено-Ингушетию. В новый для себя мир. С далёкими от моих принципов и идеалов жизненными порядками и правилами. Тем острее я чувствовал неполноценность свою без любимой. Я ей писал письма каждый день. В общую тетрадь. И каждую неделю отправлял по почте. Писалось много и легко. Иногда в рифму. Тянуло к красивостям. Всё было хорошо. Но её так не хватало. Она отвечала реже. «Я не умею говорить, как ты, — писала она, — Но ты не обижайся, я помню тебя всегда и думаю о тебе, и разговариваю с тобой. А твои письма, как живые! Обещай мне, что бы ни случилось, писать мне всегда». И что-то случилось. Уже в конце практики. Я это почувствовал, получив её два письма. Что-то там было не так. Какой-то излом. И я отнёс это на свой счёт. Может быть, что-то она узнала про меня, наплёл ей кто-то про меня какую-нибудь ерунду. Было как-то ново всё. И оно делало больно. Где-то глубоко в сердце проникла боль, и спряталась там. Тлела углями. В письмах я старался не показать её. Но на практике задержался. И только в декабре освободился, и поехал домой к маме, а не в техникум. Там уже шли занятия, а я дома хандрил. Много читал. Молчал и ничего не писал. Мать чувствовала что-то неладное, но вопросами не пытала.
8
За неделю до Нового года, Жо приехал с ней за мной. Друг Жора был с бородой и какой-то решительно серьёзный. А Нина, как всегда, строга и аккуратна. Мама очень обрадовалась им. Жо был несколько раз у меня, а Нину я в начале весны показывал. Мать в неё тоже влюбилась. «Тебе такая и нужна: сильная, строгая, дисциплинированная. Она тебя сможет от глупостей удержать». Ночным рейсовым автобусом мы уехали в Ростов. А там до Новочеркасска – рукой по-дать. И я окунулся в жизнь с головой. Так много всего накопилось. Зачёт по практике, экзамены, курсовой по экономике, и комсомольские дела, и любовь. И Новый год. Всё было с Ниной у нас, как и весной, но что-то было во мне не так. Мы говорили, обнимались, целовались. И чем сильнее горел огонь любви от близости с ней, тем больнее делалось сердцу. Я задыхался. И всё время пытался глубокими вздохами остудить боль. Я всё время чего-то ждал. И ждал плохого. И боялся оставаться долго с Ниной наедине.
9
В новогодний вечер всё прояснилось. «Ты изменился, — говорит мне Нина,- стал каким-то колючим, чужим. Что случилось?» — «Ничего не случилось – Всё нормально». Именно это меня и ломало. Я ждал чуда. Ждал Праздника Любви. Я желал её. Нина была открыта, но только я пытался перейти невидимую грань – «Не надо», — останавливало меня. И вопрос: «Ты меня любишь? Почему ты не говоришь мне о любви?» А что можно сказать больше поцелуя! Глупыми и банальными казались эти слова: «Я люблю, тебя». Когда всё и так понятно. Но после практики Нина закрылась. И это меня пугало. Я не чувствовал близости. «Я хочу тебе что-то сказать». Мы были одни в полумраке маленькой комнаты. Народ гулял новогодним балом. В общежитии было непривычно тихо. «Я должна тебе что-то сказать», — голос у Нины дрогнул, и она запнулось. Ох, не люблю я такие разборки: «Может, не надо сегодня, — хотел я уйти в сторону. «Нет. Я хочу сейчас тебе всё сказать. Там, на практике.… Там такие интересные ребята. Ко мне все так хорошо относились. Сделали вечеринку. День рождения, у одного парня. Немного выпили. И это случилось. Я стала женщиной. Я не знаю, как это произошло. У нас с ним ничего не было. Он женатый. Хорошо на гитаре играл. Вот, — и она облегчённо вздохнула, — я тебе и сказала всё. Вот».
10
Тик, тик, тик — тикало внутри сердца. Так…так…так, стучало в голове. И что-то падало на меня, неподъёмной тяжестью давило. Ломало. И я куда-то падал. Но я не переломился. Я стойко выдержал удар. Потому что готовился к нему долго. Я ушёл в город и до утра бродил по заснеженному парку. Вспоминал. Думал. Сочинял будущее. Ничего приемлемого не нашло сердце. Но успокоилось усталостью. Вернулся в свою комнату. Друзья спали утомлённые праздником. Всё нормально. Всё — путём. Начался новый год. Завертелась жизнь. Заплясала. И с Ниной у нас всё, как прежде, как надо. И мне казалось, что всё будет хорошо. Я понимал, что ничего нельзя изменить или исправить. Я смиренно принял свою судьбу. Но Нина замкнулась. Держала меня на дистанции. Хотя и были почти всё время близко, в обнимку, и целовались истово, но в сердце не было радости, не было набата любви. Я не давал ему сорваться с привязи, держал на крепком гвозде. Только друг Жора заподозрил что-то, чувствовал моё состояние и жалел, и злился на меня: «Она – дура, Иван, неужели ты этого не понимаешь! Выбрось ты её из головы». Да если б из головы, то и выбросил бы, наверное, если б можно было из сердца, как из головы. Друг ревновал нашу дружбу к моей любви, он злился на меня за то, что я такую дружбу разменял на такую любовь: «Она же – дура, друг. Дура. Как ты этого не понимаешь!» — искренне сокрушался Жо. Я не понимал: зачем всё это, и чем это всё может кончиться, но твёрдо знал, что это любовь и навсегда. И готовился страдать всю жизнь. Страдать было сладко рядом с ней на глазах у товарищей.
11
Я бродил по городу узкими улицами, не замечая ничего вокруг. Зима. Мокрый снег падал тихо, медленно, невесомо. Не царапая, не знавших ещё бритвы щёк. Холода не ощущалось. Горело всё в груди. Шинель нараспашку, без шапки, трясло меня лихорадкой души, и было жарко. Валера меня нашёл далеко за полночь. На набережной. Я стоял у фонаря и вчитывался в смысл письма, написанного таким родным почерком и такими чужими словами. Шёл снег, но не было чем остудить сердце. И пелась песня в груди: «Море молодости» голосом Лили Ивановой. И шаталась палубой земля под ногами. И бездонной пропастью ка-зался путь впереди. Валера меня нашёл. Принёс шапку. Настоящий товарищ. Хоть и знаем мы друг друга в отряде всего пол года. Он всё понял. Прикрыл меня во время отбоя, и когда уснули все, бросился искать мой след. «Идём в казарму» — сказал он твёрдо. И силой потащил меня в часть. Я не сопротивлялся. Я как будто и ждал его. Сразу включился в происходящее и стал обычным. Темными переулками, перебежками, опасаясь патрулей и случайных прохожих, мы успешно добрались до отряда. И тут меня заклинило. Я наотрез отказался возвращаться в казарму ни тем путём, которым ушёл, ни тем, которым предла-гал Валера – Его земляк сегодня на главном КПП в наряде, он обещал незаметно пропустить. Я упорно шёл на КПП учебного корпуса. «Там не пройти, — убеждал меня Валера, — там крысоловка. Полотряда поднимем. Нас повяжут, как фраеров». А мне было всё равно. «Валер, ты давай через забор, — направляю я его, — а я проломлюсь тут» Но и Валере упёрся: «Только вдвоём. Если ты здесь идёшь, то и я с тобой» Не хотел я такой жертвы, да и нет необходимости, но и некогда рядиться – Пойдём! Я знал диспозицию. Был уверен и смел. Тут главное принять решение, а я уже всё решил.
12
Я громко постучался в дверь проходной учебного корпуса. Вахтенный курсант уставился на меня квадратными глазами через застеклённое смотровое окно двери. «Открывай!» — показываю я ему знаком. Он открыл. «Позови дежурного офицера!» — приказываю, и пру на него, как таран. И он метнулся в комнату для свиданий. А Валера тем временем уже на лестничной площадке и скрылся за поворотом. «Вот, он, — нерешительно начинает объяснять курсант издремавшемуся офицеру, — в дверь стучит. Пришёл». «Кто такой?» — резко и раздражённо пытает меня дежурный, — Откуда пришёл?» «Из города» — говорю я ему устало и направляюсь на лестничную площадку. «Стоять!» — приказывает властно офицер, окончательно приходя в себя, – «Смирно!» Ради бога – давно смиренный, стою. Дежурный ставит и курсанта за неуставное поведение на посту и по внутренней связи докладывает о случившемся оперативному дежурному по части. Оперативный дежурный, капитан третьего ранга, невысокий, щуплый, вялый и какой-то даже штатский, хоть и при полном параде морского офицера с орденскими планками, по-отечески смотрит на меня через толстые стёкла очков и вкрадчиво спрашивает: «Вы, кто такой? Где вы были?» Отвечаю, как хорошему товарищу: «Курсант, прибыл из города. Гулял». – «Вы, пьяны!» — вос-клицает он гневно, подходит вплотную и пристально вглядывается в моё лицо. Смотрю ему в глаза спокойно и прямо. Он на мгновение растерялся, потом: «Заправьтесь! – слышу я его приказной металлический голос, — Приведите себя в порядок!» Машинально расправляю шинель под ремнём, застёгиваю ворот и поправляю шапку на голове – Есть! – козыряю чётко. И замираю перед ним высокий, стройный и, должно, красивый. «Доложите, по-форме!» — приказывает. И я докладываю, как на плацу, громко и внятно: «Курсант – имярек. Школы мотористов торпедных катеров. Личный номер…» Всё, как учили. А учили нас хорошо. «Так, — соглашается удовлетворённо капитан третьего ранга, — Не в то время вы надумали гулять, молодой человек» И, словно бы, задумался, что же ему со мной делать. «Вы найдёте свою казарму?» — спрашивает. «Так точно!» — отвечаю. «Идите. Доложите дежурному по роте, что вы были задержаны из самоволки на КПП учебного корпуса и направлены мною: капитаном третьего ранга Неверовым, в расположение смены. Он знает, что дальше делать». — «Есть!» — поворачиваюсь через левое плечо, и был таков. Валера ждал меня на площадке второго этажа: «Как он тебя отпустил?» — удивляется. – «А, так – иди, говорит, гуляй» — отвечаю я. И мы пошли в казарму. Крадучись и прячась. В учебном корпусе по этажам, на переходных площадках, как и в спальном кор-пусе, у тумбочки с телефоном, стоят курсанты на посту. Но мы умело обошли эти препятствия. Зашли в свою раздевалку, сняли шинели, разделись до пояса, и, позёвывая, будто из туалета, по одному прошмыгнули мимо «дремального» у тумбочки в спальный корпус, и попадали в кровати. Валера внизу, а я на верхнем ярусе. Легли без суеты, без слов. Я уснул сразу, как в яму провалился.
13
Наутро, как ни в чём не бывало, я живой и весёлый поднялся с сигналом, и всё для меня – ничто. Валера помалкивал, удивлённо приглядывался ко мне, пытаясь понять, на что я решился. А моряки нашей смены, кто был в курсе, восхищались моей смелостью и выспрашивали, как мне удалось вырваться, где был и не принёс ли выпить. Витя Касперович, наш инструктор, одногодки мы с ним, ровесники, второй год служит, а я задержался на гражданке по случаю дипломной практики и защиты, после развода подошёл ко мне и тихо сказал, что НИЧЕГО не видел, но не понимает и не одобряет моего поступка. Витя – замечательный парень. Из Белоруссии. Относится ко мне уважительно, а я к нему – дружески. Но внешне это ничем не проявлялось – я был, как все, в строю его первой смены курсантов. «Всё нормально, старшина, — уверил я его, — всё хорошо!» Но было мне совсем нехорошо. Гадко было. Тоскливо. И ждал я ёще чего-то плохого. Шорох слышал за спиной. Словно, шорох крыльев. Оглянусь резко – никого, ничего. А спиной чувствую пустоту и оголённость тыла. Ангел-хранитель, видно, улетел – думалось. Ну и пусть! Мне теперь всё равно. Я на всё готов. И – будь, что будет!
14
С первого урока занятий по специальности меня вызвали к начальнику школы. Вхожу в кабинет, докладываю: Курсант такой-то, по вашему приказанию и т.д. А в кабинете: начальник школы мотористов – капитан первого ранга Нестеренко и его замполит, такого же звания, Пушкин, и заместитель командира учебного отряда по строевой части, сам, генерал Шахрай! И вездесущий помощник по комсомольской работе, и дежурный по роте, и наш инструктор. И оперативный дежурный капитан третьего ранга Неверов. Все заинтересованные лица собрались и с интересом ждут развития событий. «Вы, почему не доложили дежурному по роте, что сегодня в три часа ночи были задержаны на КПП учебного корпуса, возвращаясь из самоволки?» — строго и официально задаёт мне вопрос начальник школы. Я смотрю ему в глаза и отвечаю по уставу, мол, никаких проступков не совершал, никто меня нигде не задерживал, спал после отбоя в своей кровати и т.д. Я – отличник боевой и политической подготовки, комсорг смены, воин-спортсмен, кто смеет-таки такую напраслину на меня возводить! «Ну, вот, — облегчённо и радостно произносит замполит школы, капитан первого ранга Пушкин, — Я ж говорил, что он не мог этого сделать!» И, словно приглашая меня подтвердить его слова, он обращается ко мне: «Не мог, да?» Я не киваю. Стою – смирнее не бывает. Молчу. Все смотрят на оперативного дежурного. Тот медленно подходит ко мне, усталый от бессонной ночи и грустный какой-то. Подошёл. Смотрит на меня внимательно через линзы очков, как в первый раз: «Вы, — такой-то, спрашивает твёрдо, акцентировано отчётливо называя, мой имярек – Так точно, — откликаюсь я легко. – Сегодня ночью, в два часа тридцать сем минут после полуночи вы пытались пройти через КПП учеб-ного корпуса, преступным образом покинув перед тем расположение военной части, и были задержаны постовым дежурным, — ровным голосом, не сбивая дыхания, произносит капитан первого ранга, делая ударение на последних словах, склоняя меня согласиться с таким очевидным фактом. Я молчу. Но катего-рически не соглашаюсь. – Мною было проведено дознание, — продолжает он уже строже, — и вы были направлены в расположение своей части в распоряжение дежурного… — «Никак, нет, — вставляю я своё решительное возражение, не давая ему закончить фразу, — Этого не было. Я после отбоя всю ночь спал в своей кровати». В кабинете взорвалось оглушительная тишина. Все внимательно меня разглядывают. – «Посмотри мне в глаза, — не приказывает, а, скорее, просит оперативный дежурный». Я смотрю. Мой взор чист и ясен. Так мне кажется. Но всё это снаружи. Внутрь я никого не пускаю. Старичок этот как-то сразу обмяк, осунулся, стало ему скучно. Он снял форменную фуражку, вытер платком лысину и лоб. Лысина была идеальная. – «Ну, что ж, — развёл он руками, обращаясь ко всем присутствующим – видать, я уже выживаю из ума. Разбирайтесь сами с этим экземпляром. Извините. Я ухожу на службу». И он вышел.
15
А со мной стали разбираться. Первым взялся за это дело наш начальник школы. Смуглый, высокий, крепкий старик, орденских планок у него на груди солидный щит, медленно обошёл вокруг меня, с нескрываемым интересом всматриваясь, радуясь даже будто мне такому. «Что ж, любопытно, любопытно»,- сделал он вывод из своих исследований. – Что будем с ним делать? – обратился он к присутствующим. «Пять суток ареста ему!» — сорвался заместитель по строевой. Боевой генерал, не морской офицер, огромного роста и солидной комплек-ции. Гремел он мощью своего голоса на плацу во время ежедневного развода, командуя парадом, так что дрожали стекла в окнах. Побаивались мы его, честно говоря. Но сейчас мне бальзамом на душу были его слова: «Пять суток гауптической вахты в дисциплинарной части! По восемь часов ежесуточных строевых занятий на плацу! И личное время в одиночной камере!» Что б я, так сказать, осознал всю глубину своего мерзкого поступка. Замполит вступился за меня, подыскивая смягчающие обстоятельства. Сказал, что это мальчишество – самовольный уход из части, что это по-глупости – настоящее моё поведение, что на мерзавца я не похож и всё прекрасно понимаю. Он был недалеко от истины. Но я уже порвал постромки, закусив удила. Мне хотелось страдать и страданием наслаждаться. Я решил идти до конца. Хотя и не представлял, чем это может кончиться. «Пожалуй, этого он и хочет», — с удовлетворением отметил начальник школы, мою реакцию на слова генерала. – «Я думаю, тут следует предпринять что-то другое, — начал он рассуждать, начисто игнорируя моё присутствие, — Я, думаю, мы придумаем, как ему помочь» И, словно, обнаружив меня, бросил в мою сторону: «Свободен! Завтра в это же время жду от тебя ответа», — уже без помпезного «вы» вытолкнул меня вон.
16
И покатилось колесо. После обеда, в адмиральский час, не сон для меня, а визит к помощнику замполита по комсомольской работе, лейтенанту Суботе. Молодой, только из училища, горит – рвёт и мечет, доказать хочет свою профпригодность. Он считал себя специалистом человеческих душ и уже раскусил меня, видит всё насквозь. Без обходных маневров, без обиняков, сразу решил взять козла за рога. — «Ты не думаешь, что творишь. Ты сам себе гадишь. Ты рушишь свою карьеру», начал он сходу. — Удивительное дело! Как эти люди похожи и однозначны.
17
«Ты не думаешь о своей судьбе. Ты сам ломаешь свою карьеру» — уверенно внушает мне первый секретарь горкома комсомола – Ты закончил с отличием партийную школу, у тебя есть перспектива впереди, а ты, поступаешь как пацан безмозглый» — «Тю-ю-ю» — подумалось мне – О чём это он. Я только о судьбе, можно сказать, и думаю последнее время. Мы были в кабинете секретаря комсомольской организации техникума, который в прошлом году стал моим личным кабинетом. Я был последним неосвобождённым комсомольским вожаком из студенческой массы. Был уже назначен мой преемник – молодой учитель по математике. И он сейчас был здесь и с затаённым дыханием внимал словам горкомовского босса. А суть вопроса такова: Пока я подвизался на преддипломной практике, да задержался дома, комсомольские дела в техникуме были крайне запущены, то есть совершенно заброшены. Мои помощники самоустранились. А студенческая жизнь легко поглощает неохваченные вниманием неок-репшие души масс. По прибытии, я вспахал эту ниву. Были проведены комсомольские собрания в группах, выбраны активисты, создан новый состав бюро и всё, как надо. Но эти бюрократические проволочки с передачей дел меня достали. Назначенец из администрации был глуп, туп и мелкомасштабен. Как он преподавал математику – не знаю, но в общественных делах он не отступал от пошаговых инструкций ни на пол ступни. Нашёл какие-то нарушения в документации, недосчитался протоколов собраний и соответствующих резолюций. А главное, обнаружил много личных карточек комсомольцев, брошенных в тех-никуме в силу разных причин. «Пока ты не наведёшь порядок в документации, я дела у тебя не приму» — строго пригрозил он мне. И – ради бога! Тебе жить, — послал я его про себя подальше. А он бумагу на меня в горком. Меня в приказном порядке секретарь обязал найти адреса всех не снявшихся с комсомольского учёта комсомольцев, провести расследование по каждому делу и всё документально запротоколировать. Ага! Разбежался. Я собрал все бездушные кар-точки. Их накопилось-таки больше полсотни за многие годы. И в торжественном молчании, в присутствии своего актива, сжёг на заднем дворе общежития. О чём и составил соответствующий акт утилизации. А этот, недовесок, узнал и вызвал горкомовца. И, вот он – примчался на пожар! «Ты доигрался. У тебя уже есть один выговор с занесением. Я буду ставить на бюро горкома вопрос об исключении тебя из комсомола», — разгневался он натурально, когда я высказал ему свою точку зрения на дутый численный состав многомиллионной армии союза молодёжи. «Ты не достоин, быть в наших рядах, — распалялся первый секретарь, — ты положишь на стол свой билет» — Эта фраза, прямо-таки, из какого-то кинофильма. И тут полагалось благородное возмущение оппонента. Ах! У меня своё видение: «У меня никогда не было желания быть в твоих рядах» — отвечаю я ему со всей ответственностью. Достаю из кармана комсомольский билет и кладу на стол. – «Честь имею!» И ухожу из чужого уже мне кабинета. А он мне вдогонку: «Обязательно в пятницу, чтоб был на бюро горкома!» У него наверняка даже воображения не хватит представить, куда и как далеко я его послал. Спокойно вышел. Даже дверью не хлопнул, а плотно закрыл, как сейф. Спускаюсь по лестнице со второго этажа, и через вестибюль главного выхода – на улицу. Апрель на дворе. Весна. Зелено вокруг. Птички щебечут. И солнце льётся искрящимся потоком. «И, чего это, тебе, Ваня, не жить да не радоваться!» — говорю я себе, с каким-то, действительно, явным облегчением.
18
«У тебя уже есть в карточке один выговор» — продолжает Субота.- Ты нарвёшься на серьёзные неприятности. Я предлагаю тебе осознать своё положение. Во всём сознаться. И попросить у командования прощения. Детский сад, какой-то. Ты же взрослый мужик, а не пацан» А мне уже с ним всё ясно. Я слушаю его в полуха и вглядываюсь в мутный серый мир за окном. Выговор мне влепили вообще за геройский поступок. Я, можно сказать, кровь свою про-ливал.
19
Через неделю после новогоднего праздника, на большой перемене, мне передали, что меня ждут в комсомольском кабинете. Я обычно отпирал дверь кабинета на большой перемене, чтобы потолкались там люди. А у кого какое дело или беда, тот мог запросто найти там споспешествие. В кабинете были сестрички Дорожко – «дорогами» я их звал. Люба и Жанна. Близняшки, но такие разные, что никогда не подумаешь, что они сёстры. Люба пышная, мягкая, светлая, надёжная, казалась мне дорогой в рай, а Жанна – худая, резкая, неверная, как горная тропа. Темноволосая, смуглолицая и, при этом, весною веснушчатая, как ромашка. Но именно она мне и нравилась. И она это знала. Она была комсоргом группы и часто обращалась ко мне «по делам». Мы с ней протанцовывались иногда на студенческих танцах в плотном танго. Сегодня до весны ещё далеко, а на её лице отчётливо просматриваются веснушки. И не только веснушки – заметна кручина в глазах и улыбке. «Мы к тебе с просьбой, комиссар», — начала Люба, — Жанна беременна, и надо срочно делать аборт». Так прямо в лоб она меня и ошарашила. Жанна смущённо потупили глазки. – И, что от меня надо? – вырастает естественный вопрос. Оказалось, нужно немногое – с этим делом у нас строго. Чтобы осуществить такое мероприятие, необходимо чтобы оба участника безобразия предстали пред очами главного акушера или гинеколога, чёрт знает, кто у них там командует, и расписались в журнале о своём намерении и согласии. Ну, и всё такое – всякие мелочи: какие-то копейки заплатить и сдать 200 грамм крови безвозмездно. Мелочи меня не пугали, это для меня – запросто. И кровь несколько раз сдавал. Сам и организовывал массы на этот патриотический гражданский акт. Даже благодарность из обкома была за активное участие комсомольцев. Крови не жалко на правое дело. И, пожалуй, сыграть незадачливого отца-студента у меня хватит таланта. Но как-то резко всё поворачивается. — Как же так получилось? — вырывается у меня ревнивый вопрос. – «А кто из студентов без греха на практике», — глубокомысленно и с каким-то непонятным мне жизненным опытом заключает Жанна. А-а, ну да, конечно-конечно, что тут непонятного. Переходим к действию. На лестнице я внимательно разглядываю Жанну со всех сторон, ищу приметы. «Да ничего ещё не видно», — останавливает она мои попытки – Когда появится, поздно уже будет» — учит меня. От техникума до роддома, где и происходит всё самое интересно, три трамвайные остановки. Рядом всё: и роддом, и стадион, и кладбище. По этому поводу даже была байка. Но сейчас не до этого. Я, как железный Феликс, решителен, строг и непреклонен. Сестрички всё хорошо знают – куда надо идти и с кем разговаривать. Всё получилось как-то буднично обыкновенно. Немолодая женщина, в мятом и не совсем белом халате, выслушала в полуха то, что я ей мямлил, записала наши фамилии из паспорта в журнал: «Распишитесь» — подсунула нам свою амбарную книгу, и вздохнула: «Ох, уж мне эти студенты» На том и закончилась официальная часть. Жанну повели по длинному коридору в один кабинет, а мне – в другое здание, с другого входа, на кровопускание.
20
Второй акт драмы произошёл в конце марта. Ещё перед Новым годом Жора мне как-то показал первокурсницу – некое существо: светлое, искрящееся, такое наивно изящное и откровенное, что на него хотелось смотреть и смотреть. Светой её и звать. Я решил сам провести установочное комсомольское собрание в её группе. Только её и видел из всех присутствующих. Что-то было в её серых открытых глазах нездешнее, наивно волшебное. Что-то загадочное. И, вот, они смотрят на меня страхом смерти. Я сидел в кабинете секретаря комсо-мольской организации после занятий, и в ярком свете стоваттной лампочки, хотя на дворе ещё и не смеркалось, всматривался в пунктиры своей жизни. Она вошла тихо и, словно в тумане, двинулась на меня. Я шагнул ей навстречу, она уткнулась мне в грудь и разрыдалась. «Я не знаю, что мне делать» — разбираю я её голос, дрожащий и заикающийся – Я не хочу жить. Я не знаю, как умереть. Под трамвай я испугалась» Тю-тю-тю-тю! Встряхиваю я её, вытираю платком глаза и заглядываю в них: «Что случилось? Милая девочка» — «Я беременна» — слышу в ответ. И слёзы опять наполнили глаз колодцы и пролились. «Кто ж этот гад?» — колом встрял в голове вопрос, и больше ничего я не хотелось знать, и ни о чём другом не мог думать. Но, спасибо Жанне, я знал, что и как надо делать. «У тебя есть справка от врача?» Она кивает. «Собирайся, поехали!» — «Куда?» — смотрят на меня газа страхом смерти. Я не ответил. «Паспорт есть?» — «Только ученический» — «Сойдёт». Я ищу в тумбочках хитрые принадлежности. У меня вся гвардия – женского полу. Где-то тут есть у них секретная аптечка. Нашёл! Забираю в спортивную сумку всё, что попало в руки, вместе с полотенцем и салфетками. «Поехали!» Она уже не спрашивает куда, покорно следует за мною. Но не всё так просто в роддоме, как в первый раз. Мол, не приёмное время и т.д. Дождались главврача. Светлячок съёжился и затих. А я, волну гоню — цунами. Согласились её посмотреть. И почему-то долго не было результата. Потом позвала меня сестра. Женщина-врач, не та, что была когда-то, серьёзно глянула на меня, и начала сгружать какую-то дикую информацию об осложнениях, антителах и несовместимости резус-факторов. «Вы понимаете, что это такое?» — спрашивает она строго, словно я должен был это понимать. Для меня это, как Египетские письмена. До конца дней своих не знать бы этой тайны! Светлячка забирают на обследование. Она кинулась ко мне, прижалась к груди – «Я боюсь» — «Всё будет хорошо, девочка. Я обещаю» Обнимаю её и, вдруг, отчётливо чувствую, что это какое-то двойное существо, что оно внутри чем-то наполнено. Её уводят, а я – свободен. Впрочем, свою мзду крови из меня взяли. И ладно. В общежитии я нашёл одного из своих заместителей – Юлю, с третьего курса, и взвалил на неё попечение над Светланой, лучше неё никто не мог это сделать. Потом я узнал кто он такой – «сюня» или «сява», по кличке. Что-то мерзкое, липкое, из местной приблотненной кодлы, и, вроде бы, как учится у нас. Развела нас судьба с ним без конфликта.
21