СОСКА

СОСКА
Я, фаршированная рыба, не то, что
какая-нибудь другая рыба; меня едят евреи, потому что я начинена пряностями и наперчена.

Шолом-Алейхем

1

— Невероятно! – Фирочка Курас буквально задыхается от возмущения. – Эти современные мамаши! Нет, ну вы только посмотрите! Посмотрите! Какая безответственность! Так можно и ребенка потерять, и все его вещи потерять, а, в заключение, полностью потерять собственную совесть! Да-да, с этим проблем нет. Ругаться, курить, хлестать очередное отвратительное пойло из железных банок, — с этим у нынешних все обстоит чрезвычайно просто. Другое дело – с чувством ответственности, с чувством благодарности, с чувством уважения к старшим….

Фирочка старательно наклоняется над истоптанным подъездным половичком и расстраивается окончательно: ну, конечно! Абсолютно новая! Новенькая, яркая, и, по-видимому, очень дорогая! Кто, кто же потерял? А вернее, — посеял, прохлопал ушами, проморгал самым постыднейшим образом!

Соска и впрямь очень красивая. Большая, синяя, с желтеньким радужным кольцом и прозрачным пластиковым шнурочком для вывешивания на шею. Еще у соски имеется сплюснутый по-современному сосок из латекса и выпуклая надпись по периметру: Chicco. Конечно. Им теперь все можно! Все можно и все мало.

Когда она подымала Лерочку, в ходу были совершенно иные предметы. Да-да, ватно-марлевые подгузники, очаровательные капли «Проторгол», а в качестве последнего научного достижения – «Детолакт». Так называемая смесь для искусственного вскармливания. Чтоб они в гробах попереворачивались, чертовы гои.

C грудным молоком у нее стали возникать проблемы. С самого начала. Такова, по-видимому, наследственность! Наследственность и еще раз наследственность. Сплошные диабеты, неврозы, нефриты, артриты, атеросклерозы и кесаревы сечения, — вот они, истинные язвы на теле богоизбранного народа. В итоге, ей пришлось докармливать беззащитную малютку «Малюткой», ибо употребление внутрь прогрессивного «Детолакта» вызывало у Лерочки стойкий диатез. С корками, сыпями и красными пятнами по всему телу. И что же она имеет теперь, в обмен на бессонные ночи и бесконечные хлопоты? Никакого уважения. Ни малейшего!

Фирочка горько вздыхает: вот она, дочечкина благодарность! Телефонные звонки по выходным, редкие сумбурные посещения с непременным тортиком и бутылочкой сладкого вина да еще разные дурацкие разговоры. Разговоры ни о чем. Вернее, о чем угодно. Только не о том, что волнует по-настоящему. Дипломатические беседы с собственной дочерью. Вот оно, материнское счастье на старости лет. Не знать, не спорить, не влиять. Наиболее мучителен, конечно же, последний пункт. Так хочется направить, предостеречь, оградить от ошибок! Но нет – в этом вопросе, Лерочка не желает идти ни на какие компромиссы. Она просто вычеркнула, нет, выпихнула ее из своей жизни! Она считает что в пятьдесят можно только доживать! Кошмар. Ужас. Откуда что берется? Разве это? Это она трудолюбиво вкладывала в молоденькую головку?

— Здравствуйте, Эсфирь Давыдовна! – Виталик. Сосед с четвертого этажа. Вежливый темноволосый паренек лет тридцати. Всегда спокоен, нетороплив. Всегда готов поддержать немудрящую соседскую беседу. Живут вместе с женой, Машей, студенточкой из медицинского. Квартиру купили недавно, примерно как год назад. Тогда же и переехали. Очень приятная, очень симпатичная пара, очень. Никогда от них никакого шума, никаких пьянок-гулянок. Музыку включают только по воскресеньям, да и то – негромко. Словом, идеальные соседи, что тут еще скажешь. Культурные, интеллигентные, образованные.

— Виталенька, а к вам случайно никто вчера вечером не приходил?

Да нет, конечно же нет, к Виталику и Машеньке никогда не стали бы являться на дом одиозные и безответственные личности. Однако спросить она, все-таки, обязана. Для порядка. Для спокойствия. Для галочки, в конце концов.

— Не-ет, — Виталик тут же замедляет шаг и останавливается, глядя на соседку с участием и тревогой. – А что случилось? Эсфирь Давыдовна, да на вас просто лица нет!

Какой он все-таки внимательный! Жаль, что не еврей. Лучшего мужа для ее непутевой доченьки было бы просто не отыскать. И с деньгами у человека полный порядок, сразу видно. Квартиру – купили, машина – новая, огромная, американская, жена – всегда приодета. Тут тебе и дубленочка, и шубка, и сапожки разные, и сумочки-шапочки, а уж всяких там пальто да курточек, — и вовсе не сосчитать. Молодец. Не то, что очередной Леркин голодранец. Где она их только находит! А вернее, – они ее….

— Вот, посмотри! – Фирочка торжественно демонстрирует свою находку. – Полюбуйся! Представляешь? Выхожу, а она лежит. И где! У меня на коврике!

Виталик сосредоточенно воззаряется на пластиковое чудо.

– Ну и ну! – произносит он, наконец, после долгого и продолжительного молчания. – Очень странная история. Эсфирь Давыдовна, у нас, по-моему, и детей-то в подъезде нет. Может, у Горюхиных были гости?

Семья Горюхиных занимает трехкомнатную квартиру на одной с Виталиком площадке. Папа, мама и девочка-подросток лет пятнадцати.

— Возможно, — произносит наша муха-цокотуха с законным сомнением. – А разве они вернулись с дачи?

Действительно. Вот уже как несколько недель семейство безвылазно обитает на даче, где-то под Всеволожском. А что? Все правильно. Конец августа, в городе настоящий ад, эти выхлопные газы, пыль, оголтелые туристы. Интеллигентному человеку не место в этом гармыдере. А Горюхин-старший – все-таки интеллигент. В отличие от его невоспитанной супруги….

— Точно! – Демонстративно взглянув на часы, Виталик хлопает себя по лбу. – Конечно же, на даче! Пару дней назад их девчонка, Ленка, заезжала за вещами. C тех пор – никого. Получается, вариант один. Ваша обожаемая мадам! – Виталик делает выразительные глаза в сторону квартиры под номером 4. – Извините, Эсфирь Давыдовна, я уже совсем опаздываю….

— Конечно, Виталенька, конечно, счастливой дороги! – Фирочка делает шаг назад и отодвигает в сторону свою выразительную массивную грудь. – Счастливой дороги и удачи!

Значит Бересклетова. Снова, снова она! Виталик – бизнесмен и логика у него железная. Вверх по лестнице проживают только он с Машкой да Горюхины. Дальше – чердак. В остатке мы имеем только квартиру напротив. Квартиру близкого и преданного друга – в прошлом. А на сегодняшний день — квартиру заклятого врага, да-да-да. Человеку свойственно ошибаться. Как, как могла она не раскрыть эту стерву с первого взгляда? Как не обнаружила мерзкую и подлую сущность под медоточивой и благостной личиной? И это она-то, она, с ее исключительным жизненным опытом!

Фирочка расстраивается. Она трудолюбиво вспоминает всю историю своих взаимоотношений с неблагодарной и склочной пенсионеркой. Бересклетова стала ее соседкой в 91-м, в аккурат через несколько месяцев после горбачевской «либерализации». До этого в трехкомнатной квартире напротив проживало многочисленное семейство Затуловских; старый тучный Натан, его вечно больная жена Белла Марковна, сын Мишенька, дочка Леночка с голодным и оборванным мужем Николаем, и маленький пухлик Наташка, — любимая внучка. Чудесные были люди, чудесные. Как же хорошо все было до этой чертовой перестройки! Спокойная, размеренная жизнь в свое удовольствие! Никаких тебе забот, проблем, треволнений. Даже у нее была очень хорошая зарплата. Не говоря уже про мужа, Левушку. Зарплата Левушки была не просто хорошая, она была очень хорошая, очень!

Теперь любят порассказать разные глупости про коммунистический террор, тоталитарный режим, или про то, как, якобы, ничего невозможно было купить. Может, кому-то и было невозможно. Но вот у них, с Левушкой, с этим не было никаких проблем, ни малейших. Достать можно было все что угодно! Ты мне – я тебе. Очень простой и понятный принцип. Левушка работал себе в институте Бонч-Бруевича, — доцент! Зав кафедрой! Кандидат физико-математических наук! Почет, уважение, толпы благодарных студентов, прекрасные пайки и продуктовые наборы ко всем праздникам. Она же возглавляла секцию детской обуви в универмаге ДЛТ. Тоже, знаете ли, не киоск «Союзпечати». Ответственейшая должность. А возможности…. Эх, что толку говорить. Что толку вспоминать, когда в один прекрасный момент все их благосостояние тихо хрустнуло аки стопочка мацы в грубых руках недалекого варвара-малоросса?

— Людмила Васильевна! Откройте! Я знаю, что вы дома! – Фирочка несколько раз подряд, глубоко и с силой давит на облупившуюся кнопочку звонка толстым указательным пальцем.

За дверью слышатся шаркающие шаги, покашливание, звенят и брякают многочисленные цепочки-крючки, еще минутка, другая, и в образовавшуюся щель нервно просовывается морщинистая и недовольная физиономия старой негодяйки.

— В чем дело? Что опять случилось, Эсфирь Давыдовна? Не много ли вы себе позволяете! – Боевой настрой Бересклетовой становится заметен с первой же фразы, с первого же острого и презрительного взгляда. Последняя словесная перепалка принесла еврейскому казачеству убедительнейшую викторию. Пенсионерка же была вынуждена ретироваться за железную дверь, поспешно и позорно. Теперь она жаждет реванша.

— Так чего же вы хотите, уважаемая Эсфирь Давыдовна? – Сухонькая, но еще весьма даже крепенькая старушенция, постукивая легкой бамбуковой палочкой, выкатывается на площадку. – Вы обладаете весьма громким голосом. Знаете ли вы об этом? Знаете ли вы, что подъездная акустика обладает неприятными свойствами громыхания и искажения? Знаете ли вы, что даже благоприятный тембр человеческого голоса звучит на лестничной площадке просто омерзительно? Даже благоприятный, заметьте! Хотя к вам это, безусловно, не относится. Характернейший тембр вашего, Эсфирь Давыдовна, голоса я классифицировала бы как визгливый. Развязный. Прокуренный. А еще лучше, — базарный. Да-да-да, вы, уважаемая соседка, — натуральнейшая базарная баба!

– Бедный Лев Борисович, — добавляет она несколько секунд спустя. – Вот уж кто за свою жизнь наслушался! Такой чудесный муж, такая прекрасная дочь! Красавица! Умница! Так погляди-ка – сбежала при первой возможности!

— Ты…. Да как …. Как же только…. Ах ты сучка!!! – Фирочка не ожидала такого напора и теперь тщетно пытается переломить ситуацию с помощью обыкновенной грубости. Но с Бересклетовой такие номера не проходят, нет, не проходят.

— Фи-ира-а, — снисходительно тянет добрая пенсионерка. – Что с тобой, Фира? Ты теперь ругаешься матом? А как же обширный словарный запас? Где он? Где та самая эстетическая утонченность, позволяющая с маху отличить жену доцента от обыкновенной дворничихи? Ты постоянно подглядываешь, подслушиваешь, суешь нос в замочные скважины и раскрытые форточки! Фира, ты деградируешь!

Бересклетова участливо качает головой, закатывая глаза в притворном ужасе: – Ну, что это у тебя в руках, что это? Какой-нибудь очередной компромат? – Она протягивает вперед цепкую лапку и быстро просовывает в яркое кольцо свой суховатый заскорузлый палец. – Дай-ка посмотреть, крокодилица! Я, между прочим, тоже тут живу. И меня тоже невероятно занимает, кто это разбрасывает соски по подъезду!

— Чего? Чего??? Ах ты, гадина!!! – Фирочка бесцеремонно отталкивает от себя обнаглевшую любительницу русской словесности и прячет драгоценную находку за спину. – Еще чего! Интересно! Куда, куда рученьки-то свои тянешь, злыдня! А дерьмо за любимой собачкой подсобрать не желаешь?

— Это называется кал. Кал! — невозмутимо продолжает Бересклетова, разрезая палкой окружающее пространство. – Животные, Фирочка, имеют пагубную привычку испражнятся калом. И делают они это при помощи задницы! А вот некие люди, — пенсионерка храбро делает еще один маленький шажок вперед, — постоянно испражняются при помощи ротовой полости. Рта! Горнила! Пасти! Хлебальника!

Фирочка отступает все дальше, туда, к родной полуоткрытой двери – день не сложился! Ничего не поделаешь, старая перечница сегодня на коне. Ладно. Посчитаемся. До новых встреч, обожаемая Людмила Васильевна. Новых вам геморроидальных свершений, успешного климактерического творчества и полнейшего нахэса на десерт!

Фирочка запирает дверь и злобно пялится через глазок на окрыленную нежданной победой русскую ведьму. – Погоди же, — шепчет она многозначительно. – Отольются кошке мышкины слезки!

А если серьезно, то это, товарищи, тупик. Бересклетова отпадает. Она, конечно, хамка и еще свое получит, однако к соске отношения не имеет явно. Явно. Остается только второй этаж. Увы, придется рассмотреть и этот вариант.

Прямо под ней квартирует старший Корсунь, серьезный мрачный мужчина лет пятидесяти. Жена его, Маргарита, вот уже года два как умерла. Сын в Москве. Прекрасно устроился, прекрасно. Недавно подарил отцу машину, какую-то корейскую, точно. Название так сразу и не вспомнить. Хуйдай? Хуйдей? Звучит неприлично, а машинка хорошенькая. Такая вся блестящая, игривая, красненькая. Вот оно, значит, как интересно выходит: одним родителям почет, уважение и преданная сыновья благодарность. Другим же, — раздраженное цоканье языком, отсутствующие глаза, гримасы, комментарии, словом, исчерпывающий букет уничижительных интонаций. Разве так следует относиться к собственной матери?

Фирочка изо всех сил старается остановить рвущиеся изнутри рыдания: ну, вот. Она окончательно расклеилась! Нужно немедленно принять лекарство. Лучше всего то, немецкое, дорогое. Очень уж его нахваливала Фрида Исааковна. Сейчас. Сейчас выпью – и успокоюсь. Успокоюсь – и подумаю, кто там у нас следует дальше.

А дальше, собственно, остаются только соседи Корсуня, семейство Давыденко. Старушка, Прасковья Афанасьевна, девяносто четырех годков отроду, из квартиры практически не выходит. Бывает, что выведут ее летом во двор, посадят на лавочку и сидит этакий божий одуванчик, в теплом пальто да в платке, тихонько, весь в себе, в собственных мыслях. С нею вместе проживают дочка-разведенка Тамара и двое ее сыновей, Борис и Денис. Школьники. Сорванцы. Нет ни малейшего желания беседовать с их дурно воспитанной мамочкой. А придется. Придется!

Потому что первого этажа в их подъезде нет! Вместо первого этажа у них имеется салон элитного белья «Женераль». Некие оборотистые вильнюсские евреи выкупили в 94-м одну квартирку в их парадном, одну, — в соседнем, и на тебе! Делают бизнес! Трусы-лифчики по сто баксов, пеньюары – по двести, а на всякие там эротические комплекты цена и вовсе зашкаливает за всякое воображение. Золотое дно! А как грамотно придумано! Фасад отделан полированными гранитными плитами, над входом, — респектабельная бронзовая вывеска, внутри – кожаная мебель, бархатные шторы, зеркала во всю стену и полнейшее отсутствие ценников. Заскочит, к примеру, на огонек подходящая расфуфыренная дамочка, в сопровождении мужа или спутника, и увидит-углядит в огромнейших, невероятно красивых витринах, прямо у входа такое….

Такое, что оторвать взгляд, практически, невозможно. А ей уже предлагают все это примерить, а спутника уже усаживают на удобнейший диван, наливают чашечку чудеснейшего кофе, подсовывают свеженькую газетку, мол, чувствуйте себя как дома! А дамочка-то, на радостях, входит во вкус, и чем быстрей тем больше. А туалеты-то, туалеты! Один лучше другого! И вот уже упаковывают ей всю эту благодать в яркие элегантные свертки, дарят подарки от фирмы, накопительную карточку скидок, а после всего этого веселого хоровода озвучивают сопровождающему мужчине цену.

Кхм. Да-а. Вот он, кульминационный момент истины. Тонко рассчитанный, очень тонко. Мужчина, безусловно, дрогнет лицом. Возможно, даже произнесет несколько магических слов. Но, уверяю вас, про себя. Только про себя! Вопреки всяким разным безыдейным разговорам, страна наша до сих пор остается глубоко патриархальной. Именно поэтому, мужчина все равно заплатит, не моргнув глазом. Именно на это и делается тонкий коммерческий расчет. В какой-либо иной, демократической стране, мужчина, безусловно, стал бы устраивать шумную скандальную сцену, пересчитывать чек, подвергать сомнению итоговую цифру, требовать накладные, а, возможно, попросту отказался бы от покупки. К счастью, наши мужчины все еще не таковы. Выставить себя в глазах любимой женщины в столь смешном и неприглядном свете? Ни за что! Лучше отдать все деньги вместе с кошельком.

Ладно. Надо немножечко полежать. Самую капельку. Вот тут, скраюшку. Подушечку под спинку, прохладное мокренькое полотенце на лобик, — и можно позвонить Левушке. Нужно позвонить, нужно. Совсем потерял совесть на своей работе! Все мужики одинаковы. Не успел выскочить за порог, а жена уже не интересует. С глаз долой – из сердца вон. Ну, ничего. Мы не гордые. Мы можем и сами о себе напомнить, верно? Мы можем так напомнить, что мало этому козлу не покажется!

Обиженно сопя в ярко-красную трубку, Фирочка подтягивает к дивану массивный вэфовский телефон: с этого момента ее настроение начинает медленно улучшаться. С каждой минутой.

2

— Ничего не понимаю, — старый Корсунь насмешливо и тщательно разглядывает незваную гостью из-под кустистых мохнатых бровей. Его глаза, окончательно превратившиеся в две искрящиеся щелочки, совершенно не по-стариковски, буравят Фирочкины пышные формы с усидчивостью и старательностью видеокамеры из подъезда Олега Дерибаско. – При чем здесь я?

— Ах, Иван Сергеич! Да знаю я, знаю, что вы здесь совершенно не при чем! Дай, думаю, зайду, спрошу, поинтересуюсь, может, гости какие к вам приходили, а, может, вы поджениться успели! Молодуху какую себе привели, а?

— Фира-Фира, — хихикая и кряхтя Корсунь выбирается на лестничную площадку поболтать. – Какие там молодухи! Кому я нужен, старый, больной? И потом, мне нравятся женщины зрелые, в теле, чтоб прямо таки дух захватывало! Такие вот как ты, например.

— Скажите тоже, — Фирочка румянится от счастья и застенчиво пожимает пухлым плечиком. – Увы, я замужняя женщина. А вот если б не это….

Флирт со стариком есть некая постоянная составляющая, приятная и необременительная. С меня не убудет, думает Фира, а ему – радость. Чувствует себя мужчиной, охотником, этаким вечным двигателем, нестареющей звездой больших и малых театров.

— А Левка твой, как всегда, на работе? Что-то мне это напоминает. Что-то хроническое, ей богу. Ты все одна да одна, он все на работе да на работе. Хорошо хоть не на рыбалке, а?

— Ну, хватит уже, Иван Сергеич. Совсем бедную женщину засмущали. Не знаете, Тамарка-то дома?

— Не-е, нету. Она тут вроде бы как снова на работу устроилась. Приходит поздно, я уже сплю совсем, когда их дверь бряцает. Пацаны ее разболтались – беда! Вечно к ним эти приятели бесконечные. Приходится гонять. А оно мне надо? – Корсунь достает из кармана огромный клетчатый носовой платок, шумно, с удовольствием сморкается, затем, крякнув, продолжает межсоседскую дискуссию. – Детишки, твою мать. Ни тебе тяги к знаниям, ни тебе цели в жизни. Все так, между прочим. А разговоры! Ты бы слышала, Фира, эти разговоры! О, я уверен, ты бы узнала массу нового, массу!

— Вы уж приглядывайте за ними, Иван Сергеич. А то ведь, чего доброго, устроят чего. Еще машину попортят!

— Вот-вот, я тоже переживаю. За машину. Отдельную беседу провел со старшеньким, с Дениской. Он, правда, поклялся, что моя машина у них на особом учете. Что вы, говорит, дедушка Ваня, как можно! Мы, говорит, наоборот, за ней приглядываем!

— Значит, уважают.

Разговор исчерпывает себя и Фирочка торопится на рынок. У нее еще столько дел, столько дел! Нужно купить рыбу, настоящую, свежую. Послезавтра уже суббота, а она очень хотела бы приготовить фаршированную щуку. Приготовить, как положено, с бурячком, мацой и луковой шелухой. Да-да-да, непременно с луковой шелухой. Сколько же спорили они об этом с уехавшей Беллой! И чего, спрашивается, спорили? У каждого свои рецепты! И каждый, конечно же, считает их самыми удачными, национальными, подлинными. Вот и выходит, что ссорились по пустякам. А соседи-то были хорошие, порядочные. Что там говорить – люди одного круга! Дети правильно воспитаны: всегда поздороваются, всегда поздравят с праздником, с днем рождения. Частенько собирались вместе, застолье, рюмочку-другую в приятной компании, прекрасное было время, прекрасное! У Левушки с Натаном, — свои разговоры. О делах, гешефтах. У них с Беллой – своя свадьба. А какой она варила кнейдлах! Настоящий, куриный, пальчики оближешь!

Конечно, их Леночка вышла замуж не очень удачно. Тут уж и говорить нечего, что есть – то есть. Красавица, отличница, щебетунья, фигурка хорошенькая, щечки свеженькие, аленькие. Просто куколка, просто загляденье. И вдруг, в один прекрасный день, рядом нарисовывается этот угрюмый и невоспитанный Николай! Жуть! Белла была просто в трансе! Проходит, буквально, каких-то полгода и он уже заявляет Натану: я люблю вашу дочь. Бедный Натан, — что тут скажешь?

А в девяносто первом они засобирались. Хотели, было, в Америку, даже в Москву катались, на собеседование. Ну, там им, ясное дело, показали вполне демократическую комбинацию. Хотя готовились они основательно, да. Шпаргалки заучивали целыми сутками. Фирочка сама слышала, а кое-что – и читала. Там, на замусоленных листочках со скверными ксерокопиями перечислялись всевозможные каверзные вопросы а также вероятные ответы на них. Вопросы, в сущности, сводились к ущемлениям по национальному признаку. Отвечать на них требовалось развернуто и утвердительно. Из ответов неминуемо вытекало, что каждый еврей постоянно опасается за свою жизнь, старается не выходить на улицу без особой на то необходимости, ощущает антисемитизм на бытовой, половой и общественной почве, не совершая, ввиду вышеизложенного, стремительного и заоблачного карьерного роста. Но более всего он опасается своего русского соседа из квартиры напротив, который неоднократно угрожал зарубить его топором.

Левушку страшно возмущал последний пункт. Хотя и Натан, и Белла неоднократно объясняли старому коммунисту, что это просто театр, что надменные демократические господа за недоступными окошками попросту желают услышать именно те самые ответы, ради которых, собственно, и затевается все шоу, кто платит – тот и заказывает музыку, это понятно?

— Нет, не понятно, — Левушка был непреклонен. – Мне непонятно, ради чего вы так унижаетесь! Вас втаптывают в грязь! А вместе с вами – и страну, которая, между прочим, вас вскормила и воспитала!

— Не кипятись, Лева, — путано отвечал ему глава семейства Затуловских, пряча глаза. – Таковы правила игры и не нам их нарушать!

— Правила! – не унимался Лев Борисович. – И ты смеешь называть это правилами? Это подло, Натан. Я остаюсь при своем мнении. Это низко и подло!

Они сотрясали воздух достаточно долго. Но все оказалось зря. Не помогли ни цветастые воспоминания забитого еврейского детства, ни трудолюбиво выписанные рельефные образы бородатого юдофоба с вилами и топором. Америка отказалась принять наших героев. Продолжающийся большой бенц привел бедного Натана к скоропалительным решениям. Он продал квартиру, большую часть мебели, обстановки и вылетел со всей семьей в Израиль. Через два месяца пришло слезливое письмо, где Затуловские-старшие неуверенно восхищались климатом и прочей африканской экзотикой, описывая, при этом, свою насыщенную жизнь в самых энергичных и не всегда литературных выражениях.

А в их квартиру въехало семейство Бересклетовых! Надо признаться, необходимо признаться, пришла пора признаться: поначалу, все они произвели на Курасов самое лучшее, самое кошерное впечатление! Посудите сами: приветливые, улыбчивые. Несмотря на тяжелое время. Интеллигентные, образованные. Несмотря на то, что русские. А бабка-то, бабуленька ихняя, Людмила Васильевна, — чистенькая хлопотливая старушка-норушка! Видны, конечно же, видны и некая ненужная простота, и въевшиеся в кровь крестьянские ухватки, речь не до конца правильна, бедновата, частит неологизмами. Но ведь не это, не это, в конце концов, главное, верно?

А главное то, что соседи! А с соседями надо что? Дружить, сие непреложно. И еще одно: соседей не выбирают, или, вернее, выбирать-то выбирают, но не всегда. Так что жили дружно. Помогали друг другу. Невестка Бересклетовой Ниночка, бывало, то пирожком угостит, то блинчиком. Муж ее, Андрей, — военный. Подполковник! То тушенки притащит: — Не хотите ли, Эсфирь Давыдовна, пару ящиков? То бушлат справит для Левушки, новенький, офицерский. А уж с Людмилой Васильевной Фирочка подружилась чрезвычайно. Все время вместе. Без конца. В магазин за крупой, или за селедкой, на рынок за настоящим подсолнечным маслом, в парк, — погулять, посидеть на скамеечке, везде вдвоем веселей! Ну и заходили, конечно же, друг к дружке без церемоний. Только и слышно: — Людмила Васильевна, миленькая, я вам такого чудесного меду принесла! Пальчики оближешь! Или: — Эсфирь Давыдовна, это я, вы будете брать картошку? Андрюша обещает привезти несколько мешков, так я сразу про вас подумала….

Искренне казалось, что нет никаких преград и так будет всегда, вечно. Ох уж мне эти вечные ценности да вечные истины. Вечный покой, Вечный Жид, не расстанусь с комсомолом – буду Вечно молодым. Все проекты, направленные в вечность, заканчиваются импотенцией проектировщика. Прошло. Пролетело и пробежало. Подполковник Бересклетов уволился с воинской службы и тут же получил место начальника службы безопасности в какой-то крупной и невероятно богатой фирме. Через год он приобрел в собственность огромный загородный дом в поселке Лисий Нос, а еще через год туда радостно переехало все разбогатевшее семейство. Все, кроме….

Ну, конечно же! Ну, разумеется! Безусловно! Все, кроме обожаемой и дорогой Людмилы Васильевны! Светоч просвещенного антисемитизма не мог покинуть свой пост не попрощавшись!

Грустные воспоминания накрывают Эсфирь Давыдовну с головой. Теперь ее раздражает все: толчея, чешуя, рекламные взвизгивания торговок и торгашей. Нет, она не станет покупать рыбу в таком настроении. И готовить ее она тоже не будет. В эту субботу Левушке придется довольствоваться обычным цимесом, да-да-да. Она приготовит ему цимес с мясом. Нужно только купить лимон и немножко чернослива. Это блюдо для ленивых подходит к ее сегодняшнему настроению как нельзя лучше. Возьмите полкило постной говядины, быстренько нарежьте кубиками и обжарьте вместе с луком в толстостенной кастрюльке. Добавьте соль, перец и еще чего вам вздумается, залейте всю эту благодать водой и отправляйтесь заниматься другими делами! У вас на это, как минимум, полтора часа. К примеру, можно поболтать по телефону, или полистать журнал «А идише мамэ». Можно прилечь на диван, посмотреть на знаменитостей из телевизора, а можно отыскать и какие-либо иные женские радости, — дело только за кругозором и воображением. Добавляете мелко нарезанную морковь, чернослив, полстакана хорошего гречишного меду, отдельно – сок и цедру одного лимона. Уменьшаете огонь до самого слабого и преспокойно отдыхаете еще часика два. Все. Ваше блюдо готово. Радует?

3

— И думать тут абсолютно нечего. Все очевидно!

— Очевидно?

— Конечно! У твоего обожаемого Левушки имеется молоденькая краля на стороне!

— Боже мой, Фрида, откуда же это следуют столь извилистые выводы?

— Ха! Только ты, только ты способна на подобные наивности! Ты считаешь, будто он у тебя под каблуком, тебе кажется, что он полностью подконтролен и предсказуем! И это говорит мне моя обожаемая Фира, Фира Гланц! Где делась твоя подозрительность? Твое предвидение и чутье? Ты находишь детскую соску на пороге собственного дома, целые сутки ломаешь голову и изводишь себя глупыми вопросами! Все очень просто, Фира. Поверь мне, все очень и очень просто!

Разговор приобретает неприятный оборот.

— Все равно. Я не понимаю, — растерянно бормочет Эсфирь Давыдовна. – На чем строится такая уверенность? Да мой Левушка сроду мне не изменял, даже по молодости!

— Именно поэтому, Фира! Именно поэтому, — торжествующе вибрирует телефонная трубка. – Будь он прожженный ловелас, ситуация никогда не вышла бы из-под контроля. А так, он попросту попался. Его захапали, Фира! Натуральнейшим образом захомутали и теперь шантажируют, помяни мое слово! Мужчинку потянуло на свежанинку. Собственно, где-то я его понимаю….

От возмущения брови Эсфирь Давыдовны взлетают куда-то вверх, прямо под густую крашеную челку. Но Фрида Исааковна не может лицезреть и оценить эти далекие от изящества метаморфозы, а потому ее обличительная скороговорка мужает и крепнет с каждой минутой: — … не вижу ничего плохого, если мужчина немного развеется. В этом нет ничего предосудительного! Невозможно без конца любить и обожать одну единственную женщину. Так же, как и мужчину, — Фрида Исааковна противно хихикает. – Так же как мужчину, Фира, нам ли с тобой об этом не знать?

— Ладно, ладно, — скрипя сердце, Эсфирь Давыдовна вынуждена отчасти согласиться с лучшей подругой. – Допустим. И что дальше?

— Ты должна с ним поговорить. Он уже видел знак?

— Знак?

— Ну, соску, он видел соску?

— Не знаю. Он уходит рано. Ничего не сказал. А днем я ему не дозвонилась.

— Значит, не видел! Если бы увидел, обязательно спрятал, обязательно!

— Может, не заметил? Не обратил внимания? Знаешь, как это бывает! Спросонья, второпях….

— Глупости. Знаешь наш вариант пословицы про кошку, которая в курсе про хозяина съеденного сала?

— И?

— Мишпоха по верхней цене, а сладкое – на стороне!

— Чушь, Фрида. Ты несешь чушь!

— Ладно! Скажи проще – Фрида дура! Но раскрыть тебе глаза я обязана. Хочешь ты или не хочешь. Так вот, твой Левчик заигрался и сделал девочке маленький зэхер. Сделаю-ка я ему легкий намек, думает девочка. Маленький тонкий намек на весьма толстые обстоятельства! Кажется, у него имеется жена, весьма решительная женщина. Этим нужно воспользоваться! Уверена, он жутко ее боится, думает девочка. И, что характерно, думает совершенно правильно! А если так, думает она дальше, то из него можно вить веревки. Сколько же попросить с него для начала, три? Нет, лучше пять. Пять тысяч зеленых американских долларов. Это будет в самый раз. Меня вполне устроила бы подобная сумма. На первое время. Ведь потом всегда будет можно попросить еще!

В жестких словах Фриды безошибочно чувствуется доскональное знание реалий современной России.

— Ну, хорошо, хорошо, — Фирочке становится страшно и она решает не спорить. – Похоже, здесь присутствует одна единственная дура. Это – я.

Как же так вышло? Как получилось, что милый и смешной Левушка отдалился, заимел собственные тайны, а, может быть, уже нацелился на уход из семьи? Фрида права. Молоденькие алчущие хищницы повсюду. Зачем выращивать мужчину из сопляка-ровесника! Гораздо приятнее получить все и сразу. Прийти на готовенькое. Раз – и в дамки!

— Ты должна с ним поговорить. Но только спокойно. Ласково. Как с ребенком. Они это любят. Ох, Фира. Как же ты могла так расслабиться? Сейчас у них самый опасный возраст! Надо читать литературу! Постоянно бдить! Постоянно! Следить за собой. Выглядеть!

— А я что, по-твоему, делаю? Размазываю сопли по памятнику адмиралу Ушакову?

— Интересно, она еврейка?

— Кто? Да ты сдурела, что ли? – Фирочка раздраженно вешает трубку и бежит на кухню за сигаретами: точно сдурела. Ревнует своего Генку ко всему что шевелится, вот и вербует соратников себе в компанию. Спокойно. Разберемся логически. Допустим, все это правда. Больно представлять себе подобное, но, — ладно. Ладно! Следовательно, соску подложила…. Не будем углубляться в определения. Назовем ее простенько и нейтральненько – ОНА. Так вот, потаенными тропами и темными закоулками, крадучись и вздрагивая от малейшего шороха, ОНА пробирается на третий этаж. Дабы указать тишайшему Льву Борисовичу: нехорошо, мужчина, ай-ай-ай, попользовался, значит, девочкой? Плати! Хм, ерунда какая-то. Поступок нелогичный, странный, более то, — не конструктивный! Начнем с простого вопроса: кому предназначается данное послание? Левушке? Но какая, простите, гарантия, что указанный предмет попадет именно к Левушке, а не к кому-либо другому? Его может поднять соседский мальчишка, может подмести вместе с мусором дворник Алексей, наконец, его может обнаружить жена! Жена объекта! И все эти события означают неминуемую огласку! А нужна ли ЕЙ огласка? Нет. Конечно же, нет. Есть, правда, несколько иной вариант: ОНА абсолютно точно знает время. Время ухода Левушки на работу. ОНА долго готовилась, собирала информацию. ОНА все продумала и приняла решение. Левушка выходит из дому около восьми. Значит, если подложить соску, скажем, без десяти восемь….

Стоп. Опять не выходит. Если ОНА действовала по столь скрупулезному, столь детально разработанному плану, то почему тогда соску обнаружил не Левушка? Почему ее обнаружила Курас Эсфирь Давыдовна, особа, в чьих решительных руках указанный предмет никак не должен был очутиться?

Наконец, главный вопрос. Если ЕЁ цель – деньги, то стоило ли городить подобный огород? Ведь выжать из Левушки деньги проще, чем подарить раввину Мерседес!

Затянувшись крепкой армянской сигареткой, Фирочка снова пододвигает к себе телефон: — Лева, это я, — хрипло произносит она, впиваясь наманикюренными ноготками в обивку дивана, в ожидании ответа. – Как дела? Нормально? Слушай, ты не видел сегодня утром ничего необычного? Что я имею ввиду? Я имею ввиду на коврике. Возле нашей квартиры. – Фирочка прикрывает глаза рукой и судорожно сглатывает несколько раз подряд, тщетно пытаясь избавиться от огромного и вязкого кома слюны, нежданно-негаданно угнездившегося где-то там, в глубине, за гортанью. – А? Да ничего со мной не случилось. Все хорошо. Так ты ничего не видел? Точно? Вот и чудесно. Отлично! Левушка, я уже делаю твой любимый цимес! Хотела рыбу, ездила на рынок, но не нашла ничего приличного. Что? Нормально. Нормально я себя чувствую! – Фирочка, и вправду, чувствует себя так, будто за ее плечами вырастают несколько маленьких крылышек. – Хватит болтать! Иди работай! Ничего я не нашла! По крайней мере, ничего такого. Вечером все тебе расскажу. Пока.

Ну, вот и все. Эта паникерша Фрида Исааковна всегда меряет на свой аршин. Девки, деньги, Левушка! Надо ж такое понапридумывать!

4

Четыре часа: день клониться к вечеру. Фиолетовые тени сластолюбиво тянут длинные пальцы от окна, — и прямехонько к массивному холодильнику Rozenlev. Фирочка наливает большую кружку свежего горячего чая и устанавливает ее на опустевший, чисто вымытый стол, прямо перед собой. До чего же по-дурацки все вышло! Рыбу не купила, белье не погладила, а, самое главное, дала повод Фриде! Хихикать и злорадствовать!

Через стенку превосходно слышится кухонное радио пенсионерки Бересклетовой. Дикторский бубнеж увлеченно сменяется навязчивой фортепианной мелодией, которая кажется смутно знакомой: ах, ну, конечно же! Это же этот, как его там, Майкопар! Лерочка играла. Такое не забывается. В памяти тут же услужливо всплывают прочие диковинные названия и фамилии: Кулау, Гедике, Черни-Гермер и, — о, апофеоз мелодичности, — Кос-Анатольский. «Гуцульская токката».

— Почему в так называемых музыкальных школах всегда заставляют исполнять разнообразный музыкальный бред, — лениво размышляет Фирочка. – К чему? И у кого сегодня может вызвать интерес подобный нафталин? Своими же собственными руками вырабатываем у детей стойкое отвращение к этому чертовому ящику с клавишами, а после жеманно удивляемся: надо же! Деточка не любит классику!

Фортепианный концерт за стенкой продолжается.

– Это она специально, специально погромче откручивает, — продолжает свои рассуждения обессилевшая Эсфирь Давыдовна. – Знает, сучка, что у меня нервы расстроены. А самой-то ей – пофигу. У нее-то нервов нету вовсе. Не нервы, а настоящие эспандеры для слонов.

Жаль. Очень жаль, что они очутились в разных лагерях. Потерять такого союзника! Да они бы весь дом держали в кулаке! Как и раньше. Как это, собственно, и обстояло раньше. Хотите знать, с чего же все началось? Каковы истоки, причины, следствия?

С кулича. Паршивенького и маленького куличика, преподнесенного ей на Пасху. Так уж повелось, так сложилось, что в каждый маломальский праздник они беспременно старились друг друга угостить. Попотчевать, так сказать, попросту, по-соседски, без фанатизма. В светлый праздник Пейсах, случившийся в аккурат за неделю до православного Воскресения Христова, Эсфирь Давыдовна преподнесла обожаемой Людмиле Васильевне несколько коржиков мацы, двухцветный пирог камишбройт и маленькую бутылочку кошерного вина, привезенную Левушкой из очередной московской командировки.

И ничего не было удивительного в том, что ровно через неделю уже Людмила Васильевна, в свою очередь, позвонила в дверь Курасов с благодарственной ответкой. Крашенные луковой шелухой яички, кусок желтоватой творожистой массы, густо нашпигованной изюмом, да маленький злосчастный кулич, более напоминающий шитую бисером узбекскую тюбетейку, чудом выкатившуюся из-под копыт правоверного верблюда. Ничего такого. Абсолютно. Абсолютно! И съел бы эти гостинцы Левушка, с аппетитом и удовольствием, как и украинское сало, моченые яблоки, и фирменный говяжий студень, получавшийся у Бересклетовой просто таки фантастично!

Однако, спустя всего полчаса после ухода разлюбезной соседки, в их квартире неожиданно нарисовался потерянный и заплаканный Дениска со второго этажа, сынок этой пигалицы, Тамарки Давыденко.

— Тетя Фира! У вас не найдется хотя бы рубликов двадцать! А то мамы третий день как дома нет. А у нас хлеб закончился. Бабушка завтра в сберкассу собирается, так я вам сразу же отдам….

У Фирочки даже дыхание перехватило: вот же сволочь! Родила двоих детей, подкинула их больной матери, а сама, значит, порхает! Нет у людей ни стыда, ни совести. Ребенок! В Пасху! Брошенный! Один! Ходит по соседям и собирает деньги на хлеб!

Дрогнуло, да что там – дрогнуло! Затрепетало женское сердце. Завела она несчастненького в дом, приласкала, успокоила, накормила обедом, а с собою на дорожку присовокупила и поднесенный кулич. В качестве пасхального гостинчика. Отнеси, мол, Дениска, порадуй брата и бабушку.

И кто ж это мог предполагать, что любопытная Людмила Васильевна, собирающая, по своему обыкновению, информацию через мутный глазок, углядит через него уходящего с ЕЁ куличом пацаненка! А уж выводы, сделанные разбитной пенсионеркой из сего, вполне даже невинного, действа, превосходили самые смелые, самые параноидальные фантазии Сохнута и ХИАССа вместе взятых!

— Не знала я, Эсфирь Давыдовна, что неугодны вам мои православные дары, — зашипела скандалистка при первой же встрече, пронзая несчастную Фирочку черносотенным взглядом и брызгая слюнями. – Вы уж простите! Простите мою навязчивость! Вы-то, небось, и кушаете из особой посуды, и питаетесь особенными продуктами. А я для вас кто? Нохри? Гоя? Обед-элилим? А! Знаю! Я для вас акум! Конечно-конечно, акум, пагань, то есть. Недочеловек и более ничего!

— Господи, Люда, что ты такое несешь? – Остолбеневшая Фирочка не понимала ни слова. – Какой еще кум? Чей? Давай зайдем ко мне, и ты объяснишь все по-порядку, толком!

— Не-е-ет, — зловеще протянула Бересклетова. – Вот уж не-ет! Вот уж дудки! Акумы не должны рассматриваться евреями как люди! И приглашать их к себе в дом не дозволяется! Ты всегда, всегда ненавидела меня и выбрасывала мои дары на помойку! С той самой минуты, с того самого дня, когда я поселилась в бывшей квартире твоей драгоценной подруги, Беллы Марковны! Будь ты проклята! Будь проклята и ты, и все ваше жидовское семя! Тьфу! – Бересклетова смачно сплюнула под ноги, а после хлопнула дверью с такой силой, что затряслись даже крохотные сгустки паутины на гребенке для телевизионных антенн. Начало было положено.

Вечером, за ужином, Фирочка попыталась уточнить у Левушки значение отдельных непонятных слов, выплеснутых ей в лицо в качестве своеобразного обвинения. Не любящий называть вещи своими именами Лев Борисович долго сопел, мялся, однако, затем, признал, что подобные высказывания, действительно имеют место быть. И что изложено все это не где-нибудь, а в Талмуде.

– Так говорят, — добавил Левушка уже совсем виновато. – Не бери в голову! Мы с тобой прожили целую жизнь и никогда не читали разные глупости. А твоя Людмила Васильевна – где-то начиталась. Только и всего. Остынет, отойдет и все у вас будет по-прежнему, вот увидишь!

Но по-прежнему не стало. Левушка ошибся. Как всегда, впрочем. Немного идеалистический взгляд на мир, в очередной раз, сыграл со Львом Борисовичем злую шутку. И с действительностью ему пришлось столкнуться даже ранее, чем через неделю.

— Здравствуйте, дорогой вы наш Лев Борисович! – медоточиво поприветствовала его вошедшая в азарт соседка, заступив дорогу на лестнице. – Все стесняюсь у вас спросить! И как это вы осмеливались с моим Андрюшей водочку попивать! Для вас ведь это – большущий грех! Еврею-то пить с акумом стро-ого запрещается. Да и животное всякое, не евреем прирезанное должно рассматриваться как падаль. А ты курочку мою кастрюльками наворачивал! Как же это? Как?

И втиснув потрясенного Левушку в стенку, Людмила Васильевна победно прошествовала вниз.

— Говорю тебе, — громко поясняла она следующим утром глуховатой Прасковье Афанасьевне, решившей на свою беду, в кои-то веки, насладиться теплым весенним солнышком. – Сказано – как по-писаному! Всякая польза от идолов – запрещена! Даже когда их сожгли, запрещено пользоваться их углем и пеплом. А вот пользоваться их огнем – дозволяется!

— А идолы, это кто? Объясни, Люда! – все переспрашивала невпопад бедная старуха.

— Да как же это кто! Да это же вся наша религия! Иконы, распятия, Храмы Господни! Мы все для них – идолопоклонники! – вещала далее проповедница, фанатично сверкая глазами. – Все очень просто! Еврею запрещено всякое удовольствие от православного храма! Даже любоваться иконами. Даже просто – посидеть в тени, отбрасываемой нашими храмами. Представляете? Просто посидеть в тени!

— Ужас. Вот ведь ужас! Не приведи Господи! – Прасковья Афанасьевна осуждающе качала головой и судорожно осеняла себя крестным знаменьем. – Людочка, миленькая, а может наша Фирочка не из этих?

— Из этих, бабушка, из этих. – Людмилу Васильевну никогда не вдохновляли компромиссы. – Я ей давеча преподнесла пасхальный кулич, так она его быстренько внучку вашему сплавила! Вот ведь ловкое племя! Правильно. Зачем в открытую шиш показывать? Ты держи себе его в кармане! Толку будет ровно столько же, а удовольствие – ни с чем не сравнимое!

— Чуд-но`, чуд-но`, — бормотала ей в ответ утомленная долгожительница. – Хотя, нам она всегда помогала, этого не отнимешь….

Так проходили дни. Недели. Месяцы. Псевдо-религиозные диспуты сменялись легкими бытовыми перепалками, а дружеский межсоседский мир был утрачен, по-видимому, навсегда.

Фирочка тяжело вздыхает: до чего тяжелый противник! И все на ее, Фирочкину, голову. Браво! Превосходно! Остается присовокупить сюда отстраненную и совершенно чужую дочь, неприспособленного к жизни хомячка-Левушку и разбрасываемые по подъезду соски! И что же мы имеем? Мы имеем законченную картину ее жизни. Она считает себя главой семьи? А где, вообще, находится эта семья? Есть ли она? Что ожидает ее в будущем?

Вопросы. Одни только вопросы, на которые нет ответов. Впрочем, главный ответ, к сожалению, известен ей заранее: она стареет. Да. Это происходит стремительно и безвозвратно. Калибровка? Колесница?

Кобылица!

5

— Иду-иду! – кричит Фирочка Курас, суетливо торопясь ко входной двери. – Раззвонились, прямо как на пожар! Говорю же: сейчас! Сейчас открою. Только надену халат….

Интересно, кто бы это мог быть? Неужели Левушка? Нет, рановато. Лерочка? Ха! Приятно, но мало осуществимо. Нереально. Без звонка? Повода? Предварительной договоренности?

— Здравствуйте, тетя Фира!

А вот это сюрприз. И какой. Сюрприз, сюрпризик, сюрпризище!

– Боже мой, Денис. Дениска! Дениска-редиска! Нехороший ты человек! Где же ты пропадал столько времени, а?

Радостно стиснув хрупкие плечи, Фирочка покрывает лицо смущенного подростка трепетными поцелуями.

— Проходи! Раздевайся! Ты, конечно же, голодный? Будешь кушать? Сейчас, сейчас тетя Фира тебя покормит….

Так-с, борщ – на стол, мясо – на стол, компот? А может рюмочку? Конечно. Надо налить ему рюмочку. А то опять будет слишком робким.

Слишком. Вообще-то, робкий – это хорошо. Робкий – хорошо. Слишком робкий – плохо. Слишком робкий не сможет доставить ей истинное удовольствие.

— Ну-у, — игриво тянет Фирочка, подсаживаясь рядышком, на диван. – Давай-ка рассказывай без утайки, где пропадал? Бегал по девочкам? Девочки, значит, у нас теперь на первом месте, а тетя Фира побоку?

Фирочка запускает свои проворные пальчики в густую и нечесаную шевелюру.

– Ни одна девочка не сделает тебе того, что тетя Фира. Запомни. Запомни это, дурачок!

Что за отвратительная мода на джинсы с металлическими пуговицами! Форменное идиотство. Запросто можно обломать ногти, не достигнув ни малейших результатов!

Кряхтя и постанывая, Фирочка грузно опускается на колени: надо же, кажется, потекла. Словно Борька Моисеев на премьере «Щелкунчика»….