(по мотивам математической шутки)
До большой мотоциклетной стоянки, — что между Дрельцем и Френзеном, — где сегодня ожидалось стечение до пяти десятков ‘харлеев’, было еще больше сорока километров, и Жердь развлекался тем, что, ориентируясь на счетчик километража, вычислял погрешности между фактическим расположением дорожных щитов и указанными на них расстояниях.
Первым в их тройке ехал Борода, чьи сто пятьдесят килограммов здоровья вез на себе видавший виды ‘толстяк’. За ним — Рыжий на ‘короле дорог’. Последним ехал Жердь — на ‘дине’, которая досталась ему от предыдущего владельца в поставварийном состоянии (иначе он никогда не смог бы позволить себе этой модели) и которую он собственноручно восстанавливал почти полгода.
Правый поворотник ‘толстяка’ замигал, как только обозначился съезд в какой-то маленький городишко. И то верно — время обеденное.
Они аккуратно поставили мотоциклы в ряд возле первой попавшейся закусочной, куда и вошли, — оказавшись единственными посетителями, — топая и скрипя тяжелыми сапогами.
Из-за двери позади стойки бара вышел хозяин, кивнул зашедшим и через минуту подошел, положив на стол перед каждым карту блюд. Вслед за ним через полуприкрытую дверь протиснулся пацан лет десяти, оглядел характерного вида троицу и метнулся к окну. Расплющив о стекло нос, он, затаив дыхание, смотрел на три блестящие хромом машины: разглядывал мастерски нанесенные на бак ‘дины’ языки пламени, подставку ‘короля’ в виде драконьей лапы и шевелимые легким майским ветерком концы навязанных на руль ‘толстяка’ кожанных ремешков.
Повернув голову, он встретился взглядом с Жердью. Тот подмигнул, и пацан, смутившись, исчез за дверью.
Борода, Рыжий и Жердь заказали по кружке легкого пива и порции рекомендованных хозяином отбивных.
— Неплохо, — покачал головой Борода, отправляя в рот очередной кусок, и тщательно следя за тем, чтобы соус не капнул на седую бороду, заплетенную на концах в две косички, из-за которых кое-кто за глаза называл его Астериксом.
Рыжий согласно замычал, глотнул пива и невпопад ляпнул:
— Говорят, Павлин сменил ‘толстяка’ на ‘ямаху’.
Жердь поперхнулся.
— Брехня, — скучающе взмахнул ладонью Борода, и остаток обеда прошел в тишине.
Минут через двадцать они расплатились, округлив сумму счета до десяти золотых — каждый.
— А заправка здесь имеется? — спросил, обернувшись на выходе, Жердь.
Хозяин кивнул и вышел за ними на крыльцо:
— Вооон… держитесь «майского дерева», — он показал на возвышающийся над крышами столб, увешанный килограммами цветочных венков и километрами цветных ленточек. — Оттуда ее уже будет видно…
Моторы взревели, перешли на глухое ворчание, и ‘харлеи’ с достоинством выкатились на улицу.
Жердь махнул рукой пацану, который снова выглядывал в окно.
Хозяин наколол листочек со счетом на металлический штырь у кассы и ссыпал золотые. Замер. Хлопнул себя по лбу. Позвал сына…
Мальчишка изо всех сил налегал на педали велосипеда. Миновав два прекрестка, он свернул на городскую площадь, оставил позади разукрашенный столб и взял курс на синюю вывеску заправочной станции.
Три мотоцикла сверкали отражаемым хромом солнцем. Пацан облегченно перевел дух и с колотящимся сердцем подъехал ближе. Затем молча полез в карман, вытащил пять золотых монет и протянул их на раскрытой ладони.
— Это что, малой? — Борода и Жердь переглянулись.
— Отец велел отдать.
Рыжий вышел из магазинчика у заправки и, вопросительно хмыкнув, встал рядом.
— Он по ошибке посчитал вам по обычной расценке, а у нас сегодня и завтра — праздничная. — Пацан скосил глаза на подставку ‘короля’.
— Да брось! — засмеялся Рыжий. — Ерунда какая…
— Отец велел, — пацан настойчиво протягивал руку с монетами. — Двадцать пять за обед. Лишнего нам не надо.
Борода растроганно заулыбался.
— Давай сделаем так, малой: мы берем у тебя три — каждый по одной, видишь? — и он вложил в руки Жерди и Рыжего по монете, оставив одну в своих пальцах. — А эти два золотых — возьми себе. Считай, что за честность.
— Но…
— А нам их все равно не поделить! — нашелся Жердь.
Пацан, помедлив, сжал кулачок — и снова скосился на «короля».
— Ну, хочешь — сядь, — умилился Рыжий.
Мальчишка не глядя сунул золотые в карман, с готовностью опустил велосипед на асфальт и взобрался на мотоцикл.
Борода прошептал:
— Надо же, малого послал — догонять… Эх, Жердь! — он вздохнул и посмотрел в небо. — Всё-таки не все в этом мире так уж и помешаны на деньгах, а?..
Жердь невольно испытал гордость за хозяина закусочной. И с удовольствием набрал в грудь побольше воздуха. Сегодняшний день, без сомнения, укрепил в нем веру в Человека.
— Этот мир еще — ого-го! — Борода с энтузиазмом вздернул кулачищи к небу.
Между тем пацан с сожалением слез с мотоцикла.
— Отец ждет, — вздохнул он, запоздало поблагодарил за два золотых, сел на велосипед и уехал.
Трое на мотоциклах выехали из городка.
‘Толстяк’ неожиданно притормозил и прижался к обочине. Жердь и Рыжий остановились рядом. С удивлением глядели они на раскрасневшееся от возмущения лицо Бороды, который для большей выразительности еще и мазнул кулаком по ободу фары:
— Зззажал-таки!
— Кто? — удивился Жердь.
— Что? — не понял Рыжий.
— Да мужик! зажал-таки золотой!
Рыжий и Жердь переглянулись.
— Ведь мы заплатили сперва по десять золотых? — вздохнул Борода.
— Ннну, — протянул Рыжий.
— По золотому получили назад? Так? Значит, обед обошелся каждому в девять? Итого — двадцать семь золотых. Да еще малому два золотых дали. Всего — 29 получается! А отдавали-то 30!..
Жердь уставился в пространство перед собой. Быстренько произвел в уме рассчет еще раз. Все верно. Золотого не хватало.
— Мне не денег жалко! — Борода ткнул себя кулаком в грудь. — Он мне в душу плюнул! — его лицо враз осунулось, в голосе зазвучала горечь. — Куда катится этот больной мир?!.
‘Толстяк’ раздраженно взревел и выехал на дорожное полотно.
Жердь грустно смотрел, как поднимается с обочины легкий пылевой шлейф из-под колес ‘короля’ Рыжего.
И всего-то-навсего: один золотой! А угробил веру в целый мир…