Эва Замалина
СЕМЕЧКИ ДЛЯ ПОПУГАЯ
Сжимались ли когда-нибудь на вашей шее щупальцы огромного паука?
Надеюсь, что нет. А со мной такое приключилось. Паук, правда, был не настоящий, но всё по порядку.
Произошло это много лет назад, когда сыну было девять лет. Моя подруга, наткнувшись как-то на его рисунки, разглядела в них признаки юного дарования. Обвинив меня с мужем в бездеятельности, незамедлительно обратилась к своему давнему знакомому Алексею Михайловичу Щеглову, главному художнику Харьковского театра кукол. Он долго ссылался на занятость, но наконец согласился встретиться с нами сначала в театре, а затем у него дома. Тематика рисунков сына и их исполнение его явно заинтересовали. Бегло просмотрев их, произнёс строго, как приговор: \»Работать и очень серьёзно! Заниматься с ним буду я — это мой долг, Вы, — вновь строго произнёс, обращаясь ко мне, — будете грешницей, если бросите развивать то, что ему дано природой\». Для проверки предложил ему два задания: не задумываясь вписать в треугольник фигуру человека и изобразить страну, которой на свете нет и быть не может. Когда в равностороннем треугольнике по-турецки сидел фокусник в чалме, а невиданную страну заселили фантастические жители, Щеглов заговорчески подмигнул мне. Следующцю встречу назначил у себя дома. До этого мы пытались определить сына в художественную школу им. Репина. Но его характеру, как нельзя лучше, подходили строчки:\»…Я с детсва не любил овал, я с детства угол рисовал\». Лица, животные и люди, герои древних мифов, карикатуры, дружеские шаржи на одноклассников, всё в динамике — вот тема его рисунков.
Изображал то, что хотел и любил. Естественно в них идейно-политическая окраска не просматривалась. А на дворе стоял семьдесят шестой год. По причине безидейности или по совокупности причин в \»репинку\» его не приняли. Об этом нам ясно поведал директор школы на чисто украинском языке. Сын не расстроился и сказал: \»Ну и ладно. Всё равно не буду рисовать 1 Мая.\»
И вот в назначенный день мы позвонили в дверь двухкомнатного трамвайчика в \»хрущёвке\» по ул. Отакара Яроша. Алексей Михайлович любезно распахнул её перед нами. Он был в синем заношенном трикотажном спортивном костюме. Аккуратно подстриженная короткая чёлка прикрывала плоский удлинённый лоб. На плече уютно устроилась зелёно-бурая небольшая обезьянка с длинным свисающим хвостом.
— Проходите, пожалуйста, — приветливо пригласил хозяин, заметив наше замешательство при виде обезьяны. В этот момент произошло то, о чём писала вначале. Я делаю шаг вперёд, послышалось лёгкое шуршание, как-будто с потолка что-то опустилось и вмиг мягко обхватило шею. Крик застрял у меня в груди, так и не вырвавшись наружу. Спустя секунду, хозяин со смехом объяснил свою шутку — паук оказался персонажем кукольного спектакля. Сын смеялся, а мне, признаться,
было не до смеха. Осторожно, боясь подвоха, мы прошли в салон. Небольшая комната метров шестнадцати была плотно заставлена множеством интересных вещей. В ней было всё, кроме мебели. В центре комнаты на табурете стояла большая круглая клетка, в которой страшным кривым клювом перебирал красно- синие перья огромный говорящий попугай. Хозяин сообщил, что его привезли с Кубы. Кеша тут же заговорил и, демонстрируя свои способности, обозвал кого-то дураком. Вдоль одной из стен размещались стелажи с книгами, коллекциями камней, минералов, даров моря в виде многочисленных раковин, ракушек, засушенных морских звёзд, кораллов. Другую — занимала коллекция действующих старинных музыкальных инструментов, среди них — несколько видов шарманок.
Дальше — картины, многие выполнены на бересте, вперемешку с персонажами его кукольных спектаклей, разные сценические атрибуты.
Видимо абстрактное мышление сразу расположило художника и сына друг к другу. В углу у окна сидела большая кукла, изображавшая Барона Мюнхгаузена. Над его головой — цилиндрической формы светильник, заполненный воском, плавающим в глицерине. Алексей Михайлович его включает и воск начинает перемещаться, принимая замысловатые округлые формы.
— Как, ты, думаешь, что это, — обращается художник к сыну, хитро улыбаясь?
— Мозги Мюнхгаузена, — незамедлительно следует ответ.
Оба дружно смеются и большой и маленький, довольные сходством ассоциаций. На этом чудеса не закончились. Проходим во вторую комнату небольшой квартирки. Ищем глазами хоть какую-нибудь утварь свидетельствующую о том, что это не только музей или зоопарк, но ещё и жильё.
И что же? Половина комнаты занята двумя большими железными клетками. В каждой — по обезьяне. Мы так и не поняли, где спит художник, на чём сидит. Да это и не так существенно. Важно, что два человека — сын и кукольник нашли друг друга и общались в дальнейшем с обоюдным интересом.
Щеглов занимался с ним регулярно, несмотря на загрузку в театре. Делал это совершенно безвозмездно. Не сомневаюсь, что в средствах он нуждался, но эту тему закрыл сразу и навсегда. Они беседовали о самых разных вещах. Художник вспоминал о жизни с родителями на о. Капри, о встречах с А. М. Горьким. Он много колесил по свету. В жизни и искусстве перебробовал разное. Курил и пил, голым бегал в тридцатые годы по городу, как нудист, был авангардистом и футуристом. Всем этим он делился с сыном, как с равным собеседником. Это общение продолжалось несколько месяцев.
Уезжая в очередную командировку в г. Алма-Ата, я спросила Алексея Михайловича, что ему привезти из Средней Азии экзотическое. К моему удивлению он попросил мешочек крупных семечек сорта \»конский зуб\» для Кеши.
Заказ его выполнила. Кроме того в книжном магазине я наткнулась на уникальный каталог деревянных игрушек мира. Наблюдала, как художники делали зарисовки прямо в магазине, так как цена этой книги была им не по карману. С радостью готовилась подарить её нашему учителю и хорошему другу. Но, увы, мне не удалось это сделать. Больше мы с ним не встретились. Щеглов попал в больницу с приступом аппендицита. Операции он не перенёс то ли по врачебной халатности, то ли из-за возраста. С его уходом из жизни сын перестал всерьёз заниматься рисунком. И по совокупности обстоятельств так и не стал художником, а наоборот, программистом.
Честно говоря, я никогда не жалела об этом. Всем известно, насколько тяжела судьба художника во все времена. Любое творчество — это всегда страдание. Ну, а я видимо, не последовав его завету, всё-таки стала грешницей. Прав был Алексей Михайлович.
июль 2003, г. Ашкелон