Дама Пик

Дама Пик.

Часть первая.
1.
Запах метрополитена всегда нравился Маеру. Он любил этот теплый ветер, бьющий в лицо, при подходе к вестибюлю станции. Он обладал каким-то особенным запахом. Если в других городах запах метрополитена напоминал Маеру запах подвала, сырости и плесени, то запах питерского метро ассоциировался с нежностью и добротой. Возможно, эти ассоциации были вызваны климатическими условиями города. Ведь, холодная погода, по большей части, была верным спутником Петербурга, и как же приятно было заходить в метро с зимней улицы, когда нос, уши и пальцы рук уже отваливаются от мороза. Да и летним вечером, когда уже стемнело и от белых ночей не осталось и следа, теплый воздух метрополитена вызывал у молодого человека лишь приятные эмоции. Он садился в опустевший вагон и ехал. Ехал в диком вое и стуке колес электрички по темному тоннелю, у которого не было ни начала, ни конца, но были промежуточные станции, на которых кто-то входил и кто-то выходил из вагона. Жесткий голос каждый раз говорил ему: «Поезд прибыл на конечную станцию Купчино. Не забывайте свои вещи в вагонах метрополитена», он вставал и уходил. Уходил на улицу, прочь от места, к которому так легко привыкнуть.
Они спускались вниз по эскалатору. Маша стояла на ступень выше Маера, а он нежно придерживал ее за талию. Он плотно прижимал ее к себе, но верхняя часть ее туловища, все равно, была отклонена назад так, что его рука немного устала. Его взгляд был направлен вверх, мимо ее головы, туда, откуда начинался спуск, но внимание было направлено только на Машу. Он вдыхал запах ее духов, всем телом ощущая каждое ее движение. Он чувствовал ее. Не только ее дыхание, не только ее усталость; он чувствовал ее насквозь: что от нее можно ожидать и чего нельзя, что она скажет и что она думает, как она поведет себя в той или иной ситуации. Он знал ее как самого близкого в мире человека. Это был второй человек, которого он знал так хорошо, после самого себя. Он знал, что будет дальше и как будут развиваться их отношения. Он видел их свадьбу, он видел, как она рожает ребенка, и видел себя рядом в этот момент, он видел, какой она будет матерью. Он видел это не в своих фантазиях — он видел это как единственный возможный вариант развития событий и был уверен, что так и будет. Но он ошибался. Он в действительности мог чувствовать, что будет дальше. Мог чувствовать и видеть будущее во всех его самых незначительных действиях и, как провидец, знал, что будущее неопределенно. Он представлял себе время, как паутину дорог, где в настоящий момент путь един и останется таковым до определенного момента — «перекрестка», на котором перед ним встанет выбор: по какому из предложенных путей пойти. Новые пути возникали перед ним, чаще, в зависимости от того, как он прошел настоящий путь, но могли возникать и абсолютно новые и неизведанные. Ошибка Маера заключалась в том, что он хотел видеть только один путь развития отношений с Машей и, хотя, в глубине души и знал, что существуют другие, но отказывался это признавать.
C Машей Маер был уверен, что выбрал верный путь, и никто и ничто не сможет сбить его с этого пути, если он сам этого не захочет. Действительно, Маер был человеком волевым и целеустремленным. Благодаря своим хорошо развитым аналитическим способностям, интуиции и умению влиять на людей он мог поспорить с самой Судьбой. И Cудьба, видимо, решила преподнести ему урок. Она свела Маера с человеком, который был намного сильнее его. Он обладал всем тем, что люди называют сверхъестественными способностями – даром предвидеть, читать мысли, воздействовать на людей, но самое главное – он мог уничтожать людей и создавать новых. Нет, конечно, он не был волшебником, убийцей и бабником – просто его способность чувствовать и умение ей пользоваться имели неожиданный успех в мире людей. Его дар убеждения и побуждения людей на те, или иные, действия был отточен до совершества. Он был не просто личностью – он был выдающейся личностью – не просто необычной, а экстраординарной. Маер никогда не узнает его имени, но будет называть его Создателем, потому что увлечением последнего будет создание Игр – серьезных аналитических Игр, в которых нет победителей и нет проигравших, но прошедший их до конца сможет по праву пользоваться именем Homo Sapiens.
Создатель творил Мир окружающий его. Он играл в жизнь и заставлял играть окружающих его людей, но это было для него не развлечением – это было его образом жизни и крайней необходимостью, потому что без этого он просто не видел возможности существовать. Больше того, он считал, что весь разумный и неразумный Мир создан с одной целью – развитие и расширение, и как Человек, которым он, впрочем, сам себя не считал, он находил смысл дальнейшего существования в Игре, которая сама по себе в сущности была всего лишь периодом жизни того, или иного, человека, но как и любая игра имела четкую структуру – начало, развитие и конец. Создавая Игру, Создатель стремился сделать из нее не просто увлекательное времяпровождение, а стремился создать Шедевр, как и любой художник стремится написать выдающуюся картину, да, такой Шедевр, чтобы он внес изменения в жизни всех задействованных в Игре фигур. И изменения эти должны быть направлены исключительно на благо этих Личностей, хотя сами Личности могли этого и не осознавать.

2.
Маша и Маер были знакомы с раннего детства, хотя на самом деле их звали совсем не так. Маер, вообще, не мог назвать ее по имени, потому что давно привык называть ее исключительно «Любовь моя», а Маша, наоборот, стремилась ко всему правильному и игнорировала все инородное, нерусское, чужое, хотя самого Маера назвать русским можно было с большой натяжкой. Конечно, русская кровь в нем присутствовала, и воспитан он был в русских традициях, но ни внешность, ни его характер, ни его пристрастия и увлечения не соответствовали вкусу Маши, но она с этим мирилась. Мирилась, потому что привыкла к нему, мирилась, потому что любила его, и, потому что он умел влиять на людей, убеждать и настраивать их. Но все же она называла его тем именем, которое было записано у него в паспорте. Он, как и все люди его национальности, не признавал бюрократию, государство и власть. Он считал себя Человеком и считал людьми всех непосредственно окружающих его, и поэтому ему было все равно, что было написано в бумагах, ибо Человек – это гражданин Земли, и любой другой Человек, пусть даже власть имущий, не выше его, Маера, а, соответственно, ему абсолютно все равно, что там придумывает другой, такой же, как он, Человек, для того, чтобы подняться над остальными. Если хочет этот другой пересчитать всех, кто проживает вокруг него – пусть пересчитывает, хочет описать всех в бумажках – пусть описывает. Написано там, что он, Маер, на самом деле, Горшок, да и пусть. Ему какая разница? Он же на самом деле не Горшок. Но Маша считала иначе. А он считал, что это ее право. Да и разницы для него не было даже в том, как его называют. Как не назови, все равно, он останется собой.
Когда его родителям в свете перестройки и развала Советского Союза пришлось продать дачу в хорошем садоводстве, с домом, баней, гаражом и прочими атрибутами достатка и приобрести участок земли в отдаленной деревушке Ленинградской области, они наспех сколотили там достчатую времянку рядом со старой дикой яблоней, завели курей и начали осваивать новую жизнь, фермерскую жизнь в деревне. Маер был тогда десятилетним мальчишкой, и пытался всеми силами влиться в то детское общество, которое существовало в тех местах, и в которое его принудительно забросила ситуация. Он видел веселые компании ребятишек, играющих в веселые игры. Ему хотелось того же, но он не мог просто подойти и начать играть. Он был чужим, и он понимал это. Он знал, что нужно найти удобный момент, чтобы познакомиться с детьми, но не мог найти его. Пробыв в одиночестве неделю, он прогнал свои страхи, подошел к играющим детям и сказал: «Можно с вами?». Они приняли его хорошо. Как будто, он всегда жил в этой деревне. Он понял тогда, что он вовсе и не чужой здесь, а казалось это ему, потому что он сам это себе говорил.
Время стало проходить веселее, и Маеру понравилась новая дача. Он подружился с детьми, но один из его новых приятелей сказал: «Вот скоро приедет Машка, она тоже наша, и ты сможешь потом на ней жениться». Маер засмущался, но в душе начал ждать ее. Он каждый день спрашивал детей, не приехала ли Машка, но ее все не было. Но вот, однажды, прогуливаясь по разбитой деревенской дороге, он увидел девочку, проезжающую на велосипеде мимо. Он не знал ее, но сразу понял, что это Маша. Она проехала мимо, даже не посмотрев на него. Но Маер смотрел на нее. Потом, спустя много лет, он не выпустит из памяти этого момента и навсегда запомнит ее огромные детские глаза и длинные, прямые светлые волосы, убранные в пучок на затылке.
Годы шли. Они виделись каждое лето в деревне. Они вместе играли, общались и росли. Он стеснялся того детского чувства, которое испытывал к ней, но периодически в глубине души то увлекался ей, то снова охладевал.
Им было уже лет по 15, когда в играх и вечерних прогулках он намеками пытался сказать ей «Ты мне нравишься», но она не проявляла к нему никакого внимания. И это заставляло говорить его самому себе «Да ну ее!». Хотя намеки Маера, возможно, были настолько тонки и прозрачны, что Маша их просто не видела, но сам он был чуток и внимателен к любому изменению поведения любого человека, и поэтому он делал свой собственный вывод: «Я ей не нравлюсь и не нужно увлекаться ей , потому что это доставляет душевное беспокойство». Больше того, это еще и развивало кучу различных комплексов, от которых избавиться не так просто, но Маер ничего не мог с собой поделать. Он не мог просто раскрепоститься и в открытую сказать ей: «Хочешь со мной гулять?», потому что он, благодаря своей чуткости, воспринимал Мир иначе. Он считал, что достаточно просто оказаться с девушкой в какой-либо обстановке, ничего не говоря приэтом, она уже должна сама понять, что он хочет сказать и выкладывать все на словах вовсе не обязательно. И если он видел реакцию девушки на эту обстановку, например, легкое смущение, то ей тоже было уже не обязательно что-либо говорить. Но от Маши никакой реакции не было. Они не раз прогуливались ночью по деревне, когда теплый летний ветер накрывал их одним на двоих одеялом, а фонарные столбы, как свечи, перемигивались между собой. Они шли вдвоем в этой романтической обстановке, и он, Маер, наслаждался ей и пытался ее продлить, а Маша просто шла домой. Она не принимала созданной им ситуации. Ей было все равно.

3.
В свои пятнадцать Маер прекратил учебу в школе и поступил в колледж и до семнадцати лет исправно ездил на дачу каждое лето. В 17 он последний раз приехал в том возрасте, который он сам еще может назвать «детством».
Ночью вся деревенская молодежь собиралась в местном ДК, где в бытовых условиях была организована дискотека. Маша была там же. Молодой Майрик, уже по-взрослому набравшийся пива, то и дело подходил к ней с просьбой потанцевать. Но она все время отказывала ему. Это выводило его из себя. «Неужели так сложно просто потанцевать? Как будто я ее замуж зову!» — говорил он себе. И воспользовавшись своим преимуществом перед другими парнями, а именно наличием мотоцикла, на котором он, лихо рассекая по деревне, то и дело вызывал гнев местных жителей, он подошел к Маше и предложил сделку. «Потанцуешь со мной – я прокачу тебя на мотоцикле». Она согласилась. Это было самое приятное ощущение того лета. Выгодная была тогда сделка – заплатить за то, чего желал так, чтобы эта плата была приятной и для него самого, не всегда так получается в жизни. Он был готов покататься с девушкой, которая ему нравится, и без танца, но он убил двух зайцев. «Как же легко управлять людьми, играть на их Желаниях и на их чувствах» — думал он тогда, и в последствии это стало его любимым занятием.
В клубе играла медленная музыка, и Маер и Маша медленно, по-детски, кружились на одном месте. Деревянный пол поскрипывал под ногами, а а лампочка в углу зала то и дело гасла, но музыка играла и не прерывалась. Больше Маеру не нужно было ничего. Он первый раз в жизни так близко был к Маше. Все внутри у него замерло и дыхание, как будто, остановилось. Руки Маер держал у Маши на талии, но расстояние между ними было приличное. Маеру захотелось Машу прижать к себе плотнее и он стал медленно сокращать между ними расстояние, подтягивая ее к себе правой рукой, но Маша, незаметно упираясь, сохраняла дистанцию. Маер захотел скрыть свою попытку сблизиться с ней и поэтому побоялся ослабить руку. На протяжении всего танца он не усиливал, но и не ослаблял усилие руки и поэтому когда танец закончился он с легким выдохом отпустил Машину талию. После чего сам себе радостно сказал: «Есть! Я с ней потанцевал!».
Затем, пришло время «расплаты». Он лихо завел мотоцикл, сел, а Маша села сзади, ухватившись за его куртку. Пролетев по деревне, Маер выехал на пустынное шоссе, которое в деревне называли «Большой дорогой», и дал полный газ. Фонарь мотоцикла освещал дорогу а встречный ветер вышибал слезы и хлестал мелкими насекомыми по лицу, а Маша сидела сзади, обхватив его за пояс. Как же было хорошо тогда! Ты летишь на полной скорости вперед, через все неприятности и помехи, а за спиной у тебя любимая девушка. И ты чувствуешь, что способен вынести гораздо большее, что способен перевернуть мир, только потому что она с тобой. Но главное, ты знаешь, что нужен ей, и она без тебя не может – она хочет, чтобы на этой дороге ты всегда был с ней рядом. Но Маша крикнула сзади: «Отвези меня домой!», и дорога вскоре закончилась.

4.
Вместе с той дорогой закончилось и лето. Это было последним воспоминанием Маера о нем, о лете, которое было последним летом его детства. Последующие два года он не появлялся в деревне. Следующим летом его, как отличника учебы, вместе с группой других выдающихся студентов отправили на стажировку в Германию, а на следующий год он окончил колледж и поступил по контракту на службу в специальное подразделение одной из специальных служб России. Когда ему исполнилось 20, он получил отпуск в конце лета и решил поехать в деревню.
Он ехал в поезде с сестрой, представляя тот момент, когда наконец-то увидит те места, в которых так легко проходило его детство.
— А ты знаешь, что Машка в деревне сейчас? – спросила сестра Маера, Инга.
— Да ну? Серьезно? Хотел бы я ее увидеть сейчас – эмоционально ответил Маер.
— Да ладно… Хотел бы… Могу поспорить, что очень хотел бы – Инга улыбнулась – Ведь, мы все знаем, что она тебе нравится.
— Сестренка, не путай: нравилась и нравится! Я уже не ребенок, и теперь мне нравятся те девушки, которым нравлюсь я – Маер подмигнул сестре – А ей я не нравился никогда – Чуть печальней добавил он.
— Вот и я говорю: Вы уже не дети и неизвестно как все сложится! Кстати, Она была бы хорошей женой тебе, верной… Не маши рукой! А представь, ты ее сейчас увидишь, а она уже совсем другая, ну в смысле, ведет себя уже совсем по-другому! Прикинь, ты идешь по деревне, и Машка тебе навстречу бежит! Руки раскинула и кричит: «Майрик, родной, я тебя всегда любила!», а ты все видишь как в замедленной съемке!
— Уже представил: Я иду по деревне, и Машка бежит мне навстречу, улыбается, руки раскинула, кричит «Я тебя люблю!», но тут спотыкается и … Бац! На асфальт, как мешок с цементом!
Они оба громко засмеялись. Смех переполнял Маера изнутри, возможно, вызываемый легким напряжением от мысли о встрече с Машей. Он представлял такую картину, и его распирало еще больше. Но переведенный в шутку разговор остался в его памяти фразой сестры о том, что Маша будет хорошей, верной женой. Ему эта мысль нравилась. Больше того, он знал, что так и будет, но не решался сказать это самому себе, потому что знал так же еще одну истину: Человек не должен знать своего будущего, потому что само это знание его может изменить. Слишком уж оно хрупко.
Они приехали и дошли до дома, так и не встретив Машу по дороге. Бабушка сготовила вкусный деревенский обед, и Маер насытившись, лег спать.
Проснувшись через два часа, он встал, умыл лицо. Брызнув на шею туалетной водой, он подумал: «Не стоит расходовать дорогие духи так запросто в какой-то деревне!». Он вышел на крыльцо. Вечернее деревенское Солнце светило как-то особенно. Не так, как в городе. Воздух был легче и прозрачнее. Легкие Маера наполнились запахами природы – это еле уловимые запахи хвойного леса, запахи полей, раскинувших свои ладони перед лесом, запахи речки, которая протекала неподалеку. Их участок находился на самом краю деревни. Справа от него вплотную прилегал участок соседей, с двух сторон, слева и сзади, распростерлось поле на холмистой местности, за которым не так далеко, в таком поле видимости, что можно было разглядеть отдельные деревья, стоял стеной красивейший сказочный лес. Крыльцо дома выходило на деревенскую дорогу, асфальтированную когда-то, в прошлом веке, но разбитую временем, по обе стороны, которой развалились деревенские участки, со своими домиками, домами и домищами, окруженными сараями, банями и хлевами. Дом Маера находился на возвышенности, к тому же и на высоком фундаменте, поэтому, выйдя на крыльцо, маленький домик соседей через дорогу просто сливался с землей. Маер вышел и посмотрел поверх него на поле, за которым стоял лес, который, в свою очередь, был облит краснеющими лучами вечернего Солнца. Он вышел и встал на крыльце, держа руки в карманах. Теплый летний ветер легко трепал на нем брюки и рубашку, свободно сидящие на его теле. Пробегал по его лицу, приятно лаская его подбородок под легкой трехдневной щетиной. Молодой человек закинул голову вверх, отрешаясь от той жизни, которую он сам же выбрал и которая ждала его далеко отсюда, в большом, гудящем и кишащим людьми городе.
— Привет! – внезапно услышал он.
Он посмотрел на дорогу и увидел Машу, стоящую перед открытыми воротами его участка. Стройная красивая девушка с длинными волосами и зелеными глазами смотрела на него и улыбалась. Она была уже не той семнадцатилетней девочкой, которой он ее помнил. Она повзрослела, расправила крылья и, хотя, за два года, которые Маер ее не видел, осталась, как прежде, молодой, к ее привлекательности прибавилось женского, более уверенного, обаяния. Маер увидел перед собой не девочку, а женщину, молодую, красивую, уверенную в себе. И не стесняясь своей банальности, Маер про себя сравнил ее с розой, превратившейся из бутуна в распустившийся цветок, с насыщенным чарующим ароматом.
— Как дела? – спросила она его.
— Что, так и будешь стоять перед воротами? Может зайдешь? – проигнорировав вопрос, сказал Маер и вспомнил как не так давно, лет, может, пять назад, он, своеобразно проявляя чувства, наоборот, выгонял ее со своего участка ведром воды, а она упиралась и кричала, что пришла не к нему, а к его сестре – Да заходи! Не буду я тебя водой обливать!
Маша улыбнулась, видимо, вспомнив ту же историю, и вошла. Маер сел на крыльцо.
— Садись рядом! – сказал он ей.
— Я постаю! – Маша всегда делала все наоборот. Она всегда шла против ветра. Как он раньше этого не понимал. «Какой я был дурак в детстве!» — подумал Маер: «Просто нужно было быть наглее». Он взял ее за руку и силой заставил сесть рядом. Сперва, она хотела снова подняться, но Маер удержал ее, и она, видимо, не желая проявлять свой характер с посторонним человеком, не стала упрямиться дальше.
Они начали разговаривать и говорили часа полтора, обо всем, о жизни, о планах, о том как у кого с личной жизнью, в общем, так, как разговаривают давно невидившиеся люди. Затем, Маша сказала:
— Ой, меня же бабушка ждет, нужно идти. Давай часов в 11 встретимся и погуляем по деревне
— Да, конечно, я за тобой зайду! К тому же сегодня выходные и работает наш «элитный» клуб – он улыбнулся.
— Буду ждать! – кокетливо ответила она и ушла.

5.
Вечером, переодевшись «по-деревенски», а именно, в старую военную форму, которую он привез специально для дачи, Маер зашел за Машей. Он зашел не один, а с сестрой, с которой Маша, естественно, тоже была знакома с детства. У Маши тоже была сестра. Сестры Маши и Маера были примерно одного возраста, как и Маер с Машей. Вчетвером они пошли по редко освещенной деревенской дороге. Сначала они шли общей компанией, шутя и смеясь. Конечно, Маер, как единственный мужчина в компании, чувствовал себя на высоте. Он всегда хорошо ладил с женщинами, потому что в женском обществе он чувствовал себя легко и непринужденно. Может быть, потому что он нравился женщинам и уже привык к этому, а, может быть, потому что женщины по своей природе были слабее духом, чем мужчины, и им не нужно было доказывать свою силу. Он блистал остроумием, шутил, и все внимание было вокруг него. Единственный человек, который тогда немного напрягал его, это была Маша. Он чувствовал в ней силу. Несмотря на то, что она была женщиной, в ней чувствовалось стремление к первенству, стремление подчинять себе людей, стремление к жизни. Да, его это напрягало, но ему это и нравилось. Он любил, когда люди были в его власти, но любил это так, как победитель любит любоваться своим трофеями. Еще больше он любил завоевывать эти трофеи. Ему не нужна была женщина, которая ходила бы вокруг него и выполняла все его желания, хотя на тот момент он, возможно, этого еще не понимал, ему нравилось напряжение в отношениях, хотя он сам говорил себе, что хочет спокойной жизни. Просто он тогда еще не знал ничего о себе и не пытался понять того, что ему необходимо. У него не было опыта серьезных отношений с кем-либо. Но он хотел этого. Он хотел любить, хотел быть любимым, хотел жениться на любимой девушке, хотел, чтобы она родила ему детей, хотел быть с ней и в печали и в радости и хотел отдать жизнь любимой. Он хотел иметь семью, счастливую семью, о которых он смотрел фильмы и читал романы. Он думал об этом и мечтал об этом, но он не знал тогда, что ему действительно нужно. А сейчас он об этом даже не задумывался. Инга и Ольга, сестра Маши, отстали на несколько метров от них и они теперь они шли вдвоем и говорили о чем-то серьезном. Говорили, и им казалось, что они прекрасно понимают друг друга.
Прогулявшись по деревне, они вернулись во двор Маера. Одинокий фонарный столб стоял прямо на краю деревни и освещал дворовую тропинку к небольшой пристройке к дому, где в летнее время находилась кухня. Эта пристройка и дом в то время были разделены друг от друга и имели разные входы. В доме все спали. Маер подошел к пристройке и открыл дверь.
— А вот, если ты сейчас войдешь туда и включишь свет так, чтобы не громыхнуть чем-нибудь и не разбудить твоих, я тебя поцелую – сказала Маша.
Сделка была выигрышной, потому что Маер мог и с закрытыми глазами включить свет в своем доме. Он почувствовал возбуждение внутри себя, азарт, предвкушение того, чего он давно желал. Он почувствовал то, что события начали развиваться так, как он это представлял. Они покатились, как лавина с горы, только по тому пути, который он уже давно определил для этого.
— За язык тебя никто не тянул! И не отмазывайся потом! – ответил он и вошел в темное помещение.
Конечно, он включил свет, не издав ни звука. В летней кухне была установлена лампа дневного освещения, и свет залил помещение и рассеялся из дверного проема. Со света появился Маер и сказал:
— Выполняй обещание!
Маша смущенно потупила взгляд и ответила:
— Наклонись! Я же не такая высокая, как ты! – улыбнулась и, неспеша, поцеловала его в губы, сладко и нежно. У Маера все сжалось внутри, но он почему-то стрался не подавать вида. Лицо его осталось непоколебимым, как будто происходящее было для него безразлично. Но во время поцелуя, казалось, весь окружающий мир исчез. На заднем плане раздался восторженно-удивленное «О» Инги и Ольги, но он этого не слышал. Все закрутилось вокруг него, как будто мир принимал ту форму, которую создавало сознание Маера. Маша остановилась и отпрянула назад. «Не надо показывать эмоций!» — появилась еле различимая команда у Маера в голове. Но он не предал этому значения, потому что счел это своей мыслью и, естественно, не показал своих эмоций.
Все, вчетвером, они вошли на кухню, достали из холодильника банки пива и продолжили общение. Бесконечное общение ни о чем, давно невстречавшихся людей. За разговорами время пролетело, и, вдруг обратив внимание на часы, Ольга воскликнула: «Маша, домой пора! Пойдем спать!».
— Я провожу – сказал Маер – а ты иди спать! – добавил сестре, явно собравшейся тоже пойти провожать.
— Ну и ладно, я и сама не собиралась – лукаво ответила она — Всем пока! – И ушла в дом.
Втроем: Маер, Маша и Ольга, они подошли к дому сестер.
— Давай, Маша! Долго не задерживайся! – сказала Ольга и, добавив: «Спокойной ночи, Майрик!» ушла к себе.
Маер и Маша остались наедине. Что-то смущало их. Они прекрасно знали, что нужно делать в данной ситуации, но стояли и говорили ни о чем: желали друг другу спокойной ночи и все не могли расстаться. У Маера било в висках, он знал, что сейчас просто необходимо поцеловать ее по-настоящему, в противном случае она решит, либо что он — размазня, либо что она ему не нравится, но он не мог переступить через себя, не мог найти подходящего момента, не знал как подступиться.
— Ну, все, я пошла спать – сказала Маша – Спокойной ночи!
— Куда так быстро собралась? А поцеловать на ночь? – вдруг неожиданно для себя задал вопрос Маер, после чего он вдруг почувствовал, как все сдерживающие его факторы в одно мгновение пропали. Не дожидаясь ответа, он взял ее за руку, подтянул вплотную к себе и поцеловал. И снова все закрутилось вокруг. Они стояли и целовались. Он не верил происходящему. «Я и Маша» — стучало у него в голове. «Мы будем вместе!». У него закружилась голова, как от первого поцелуя. Он выдохнул:
— Фу-у! Ничего себе! – на душе у него было так легко, как будто он, наконец, сделал то, что давно давило на него изнутри. Хотя, вообщем-то, так и было. Он исполнил свое желание. Одно из тех, которые еще не исполнились. И он в очередной раз сказал себе: «Нет! Все-таки все желания исполняются. Если этого действительно хотеть!»
Маша улыбнулась и ушла домой. И Маер пошел. Пошел домой, зная, что не уснет еще долго, обдумывая все происшедшее сегодня.
Маер приехал в деревню на месяц, а точнее, три недели своего служебного отпуска. Каждый вечер они гуляли с Машей по деревне, он катал ее на мотоцикле и просто сидели на наваленных около его участка, на краю деревни, бревнах и разговаривали до утра. Маер боялся того, что когда закончится его отпуск, возможно, с ним закончатся и отношения между ним и Машей. Он не мог представить, как превратить эти отношения из обычного дачного романа в нечто большее. Ему хотелось перевести отношения на более серьезный уровень, и хотя в глубине души он уже знал, что так и будет, но не мог себе представить, как это произойдет в реальности.
За прошедший период он не сделал ни одной попытки заняться с Машей любовью. Возможно, он даже больше боялся не испугать объект своего желания, как разочароваться сам, обнаружив ее легко доступность. Хотя это, он обнаружить не смог бы. Но в тот момент, он был молод и не опытен в отношениях с женщинами. Ему казалось, что она сама намекает на то, что уже и пора бы. Хотя, то, что он принимал за намеки на самом деле и был переход на более серьезные отношения.

6.
Однажды вечером, Маер, Маша, Инга и Ольга поехали купаться. Место реки, которое они выбрали, было уединенное и посторонних людей там не было. На машине, по лесной дороге, они заехали в самый отдаленный уголок, в который только можно было заехать. Вокруг небольшой поляны, которая выходила к одной из заводей реки, находился живописный хвойный лес. Где-то в лесу кричали птицы, и вечернее Солнце обдавало всех розовым светом. Машину Маер поставил в нескольких метрах от купального места, чтобы не портить ее видом пейзаж. Девушки разделись и оставили одежду в ней, впрочем, как и сам Маер. Спустились к реке. Река в этом месте была глубокой, и спуск к ней был крутым. Сам спуск ласкал ноги мелким и теплым речным песком. Маер взял Машу на руки и вошел с ней в чуть прохладную воду. Нагрузка с его рук упала в воде, и они снова начали целоваться. Он чувствовал, как она возбуждалась. Она старалась не показывать вида, но всеми фибрами своей души он чувствовал это, и это возбуждало его. Он чувствовал ее реакцию на каждое прикосновение его руки.
— Э-ээ! Вы че, а-а? — Заголосила Ольга – Мы же еще тут!
— Ой! А я совсем забыл! – отшутился Маер и прекратил экспериментировать с Машиной реакцией на его действия.
Они начали плавать, как дети, топить друг друга, не по-настоящему, конечно. Маеру нравилось пугать девчонок, тихо, по дну, подплывая к ним и, внезапно, хватая их за ноги. Они искупались и вышли. Девчонкам нужно было переодеться в сухое. Ольга с Ингой ушли в заросли. Маша осталась.
— Отвернись! – сказала она Маеру – Хотя… Все равно, все увидишь рано или поздно – добавила, улыбнувшись она, и начала переодеваться.
Сначала она сняла с себя верхнюю часть купальника, и Маер увидел ее аккуратную девичью грудь. Внутреннее возбуждение подкатило к Маеру и сжало дыхание. Но это не просто возбуждало его – это было действительно красиво. «С нее можно было бы писать картину!» — подумал Маер. Она стояла к Маеру спиной, в полоборота повернувшись к нему, и пряди ее длинных мокрых волос тяжело лежали на спине и груди. Сквозь волосы выступали розовые соски ее груди, тогда, как очретания самой груди, абсолютно идеальной формы, вздернутой и упругой, явно проглядывались через ее волосы. Капли воды стикали по ее телу с волос по груди, по спине, по талии, по бедрам и по ногам. Лучи заходящего Солнца вытачивали ее фигуру, как скульптор вытачивает силуэт идеальной женщины – тонкая шея, округлые плечи, ровная грудь, узкая талия, в меру широкие бедра, упругие ягодицы, стойные ножки. У Маера застучала кровь в висках. Когда она начала раздеваться дальше, он сказал:
— Нет! Я все-таки отвернусь, иначе начну себя вести неприлично. – И улыбнулся, дав понять, что он пошутил.
Все оделись сели в машину и поехали домой. После того, как Маер проводил Машу до дома, он рассказал о ее поведении на пляже сестре.
— Слушай, а это не значит ли, случайно, что она ведет себя как-то неподобающе? – спросил он ее.
— Да, нет! Ты что? Ну, подумаешь, показала тебе чуть больше, чем ты ожидал. Две недели вместе гуляете уже можно. Это может значить только одно – что она относится к тебе не как к летнему увлечению, а серьезнее – и Маер успокоился.
— А через какое время, по-твоему, приличная девушка может заняться сексом с мужчиной – спросил он, продолжая тему, и, не слишком серьезно, принимая во внимание слова сестры, ведь, она была младше его.
— Ну, месяц… Два… Да, не знаю. Зависит от того, насколько вы близки! – ответила Инга.
Отпуск закончился, и Маеру стало нужно ехать. Ему не хотелось расставаться с Машей, ведь, она еще неделю оставалась в деревне, но она уверила его, что они, сразу, как она вернется, встретятся.

7.
Маер вернулся в город и приступил к службе. Он рассказал о том, что с ним произошло своему коллеге и давнему приятелю, Руслану.
— Она приедет, и я с ней встречусь, кстати, у нее есть симпатичная сестра. Хочешь, познакомлю? – Спросил Маер.
Он немного волновался и поэтому предложил Руслану пойти с ним. Для него это было некоей моральной поддержкой.
— Ну, почему бы и нет? – ответил Руслан – Если уж сестра симпатичная.
Маша вернулась в город и позвонила Маеру. Они договорились о двойном свидании. Встреча у метро. Маер и Руслан на машине приехали на место встречи. Маер очень волновался: другая обстановка, не виделись неделю, да и, вообще, он чувствовал, что это, как раз, и есть переход на новый уровень отношений. Маша с Ольгой увидели его, стоящего посреди площади и ищущего их глазами. Они пошли ему навстречу, в тот момент, он тоже увидел их. Точнее, он увидел Машу. Она шла абсолютно другая. Не такая, какой он видел ее последний раз, в деревне. Полусапожки на высоком каблуке, юбка чуть ниже колена с глубоким разрезом, кожаная приталенная курточка – она, казалось, светилась и затмевала всех существующих девушек. Макияж ее был не ярким, но подчеркивающим черты ее лица, правильно сложенного, с красивыми девичьими губками и большими зелеными глазами. Длинные светлые волосы слегка волновал теплый летний ветерок.
— Привет! – выдохнул Маер – Ну… Руслан, это Ольга, Ольга, это Руслан, в общем, знакомтесь сами. Я предлагаю поехать в какую-нибудь кафешку, посидим, выпьем вина?
— Ну, я лично, не против. – Ответила Маша.
Они поехали в ближайшее кафе, купили красного вина, поболтали. Через пару часов собрались домой. Вышли к машине, и Маша сказала:
— Мне, если честно, тут не очень понравилось!
— А ты что, пришла на кафе смотреть, или со мной пообщаться? – жестко спросил Маер.
— С тобой пообщаться, но лучше же когда и обстановка приятная – слегка растерявшись от резкого, жесткого тона Маера ответила Маша.
— А вот, может у меня на более шикарную обстановку денег не хватило, ты не подумала своей башкой, что можешь меня этим обидеть – давил Маер, понимая, что сейчас предстоит поругаться. Нет, у него не было плохого настроения, он не был в ярости от сказанного Машей. Он хотел поругаться. Почему? Некоторое время он даже не будет осознавать этого своего желания. Но, анализируя позже, он решит, что с детства, видев ругань матери и отца и, будучи чувствительным ребенком, очень переживая за них, у него сложилась ассоциативная связь серьезных отношений с выяснением отношений и руганью партнеров. Почему у него появились такие ассоциации, при том, что большинство родителей ругаются при детях, и у детей в будущем ситуация не складывается также, он не знал. Он знал одно: его к этому что-то толкало изнутри, возникало неприодолимое Желание, и, осознавая то, что ему это Желание не удается преодолеть, он через некоторое время будет терзать себя, потому что будет понимать к чему это может привести, но пока он просто шел на поводу у своего внутреннего голоса. Да, ему хотелось сейчас поругаться, и он провоцировал Машу на это. У нее от обиды сдавило голосовые связки и она, ничего не сказав, пошла по тротуару, куда глядят глаза.
— Ты что взъелся-то? – спросил Руслан, отвлеченный от кокетливого разговора с Ольгой резким тоном Армана.
— Ничего! – грубо ответил Маер, снял пиджак, бросил его на капот машины и пошел вслед за Машей.
Он догнал ее.
— Прости, Любовь моя, я – дурак! Не знаю, что на меня нашло, вино, наверное, дало в голову – Маер решил, что развивать скандал пока не стоит – А я тебе говорил, что ты самая красивая девушка в мире?
— Не подмазывайся! – ответила, чуть улыбнувшись, Маша.
Маеру казалось, что вид у нее был, как будто, она вот-вот заплачет от обиды, но на самом деле это было не так. Ее лицо стало строже. Она нахмурилась и немного надула губы, но не смотря на ее строгость и выдержанность ее внутренний мир был хрупок и раним. И Маер почувствовал ее волнение, почувствовал волнение ее души. Посмотрев на нее, Маер пожалел о своих действиях. Она показалась ему такой трогательной… «Что со мной?» — думал он: «Ты что? Решил все испортить? Посмотри на нее! Ты ее чуть до слез не довел, кретин!». Он мягко взял ее за талию и повел к машине. Она простила его и через пару дней забыла об этом его поведении.

8.
Прошло 4 месяца. Руслан повстречался с Ольгой три месяца, и они расстались. Маер был убежден, что Руслан сам виноват в этом, потому что не проявлял к Ольге должного внимания, хотя, на самом деле, скорее всего, сказалась разница в возрасте, да и люди они были разные, абсолютно неподходящие друг другу. Ну, да Маер об этом не сильно жалел. Ему было, мягко говоря, все равно. Он был даже рад этому, потому что Руслан своим появлением у Ольги частенько заставлял Маера сдерживать свои эмоции, чего он очень не любил. А, может быть, и не просто сдерживать, он заставлял его, как давний приятель, уделять свое внимание ему, а Маеру этого не хотелось, когда он был с Машей. Ему хотелось быть вдвоем с ней, забыв про все и про всех, ему хотелось, чтобы она лежала рядом с ним на диване, просто обняв его. Когда она обнимала его, он чувствовал, что они едины, что они созданы друг для друга. В такие моменты ему хотелось зарыться лицом в ее волосах, прижать ее крепче к себе и знать, что он не одинок в этом мире. Он знал, что их отношения еще не проявили себя в полной мере, потому что у них не было того, что делает людей абсолютно близкими, стирает между ними все комплексы и недомолвки, раскрепощает друг перед другом – у них не было секса, хотя Маер немыслимо этого хотел. Он хотел этого не только потому, что к этому звала его мужская природа, он хотел этого, потому что хотел, чтобы их отношения были полноценными. И в том, что интимных отношений на тот момент между ними еще не было, он был не виноват. Они вдвоем ни раз оказывались у Маера в квартире, где он живет один, но Маша была к этому еще не готова. Конечно, она хотела этого не меньше, но, возможно она боялась этого, в результате неудачного сексуального опыта в прошлом. А, может быть, она просто еще не была в нем полностью уверена и ошибочно считала, что если бы это случилось, он бы изменил свое поведение и отношение к ней. Как бы ни было, но Маера это не сильно угнетало. Он знал, что они созданы друг для друга. Он хотел быть с ней в любом случае и готов был отдать за нее свою жизнь.
Ни раз он представлял себе ситуацию, когда Маше угрожала бы опасность. Он задавал себе вопрос: чтобы он сделал тогда. И всегда был только один ответ – он спас бы ее, даже ценой своей жизни. Он был абсолютно уверен в этом. Он жил для нее, он стремился к достатку, ради нее, никто другой ему не был нужен. Иногда он даже хотел, чтобы что-нибудь случилось, и он мог доказать свою любовь. Но ничего не случалось, когда он был рядом. Но случилось, когда его не было.
Однажды Маша возвращалась одна поздним вечером. Они с друзьями праздновали день рождения ее подруги. Общественный транспорт прекратил свою работу, и она шла пешком вдоль проспекта к дому. Мимо проезжал мужчина на иномарке. Он остановился, приняв ее за девушку легкого поведения. Маша была выпившей, но сказала ему, чтобы он ехал дальше, потому что принимает ее не за ту.
— Да, ладно, девушка! Я вас и не принимаю за проститутку, сразу видно, что девушка приличная, я вам предлагаю помощь! Вам далеко идти, а мне, все равно, по пути! Садитесь, подвезу. А то мало ли, что бывает в такое время! – настаивал он.
— Нет, спасибо, я дойду!- ответила Маша.
— Девушка, чего вы боитесь? У меня есть жена и двое детей! Неужели я похож на маньяка? Не дурите! Садитесь, время позднее! – сказал он, натянув добрую улыбку на лицо, и Маша согласилась.
Они подъехали к дому. И тут поведение мужчины изменилось.
— Ну, вот! Приехали. А теперь, сука, ты у меня отсосешь!
Маша хотела открыть дверь и выбежать, но сработал центральный замок, и дверь автомобиля оказалась запертой. Она несколько раз безнадежно дернула ручку и поняла, что в западне.
— Я сказал, соси, сука, иначе я тебя трахну прямо здесь!
— Не надо, прошу вас! – сдавленным голосом прошептала Маша.
Тем временем мужчина расстегнул брюки и начал мастурбировать. Она не рыдала, не кричала, лицо ее не было обезображено страхом. Но страх и беспомощность сдавливали ей горло и ограничивали ее действия. Она не знала, что говорить и что делать. Брови ее поползли вверх, а глаза расширились и заблестели. Лицо ее покраснело, а по щекам покатились крупные капли слез. Маша закрыла лицо руками.
— Ну, что, тварь, наверное, тебя придется загнуть прямо здесь!
— Умоляю! – выдавила из себя Маша, не зная, как выбраться из этой ситуации. – Я еще девственница! – Она обманула, всеми средствами пытаясь избежать того, что над ней нависло.
— Девственница? – это повлияло на извращенца. Он убрал в брюки предмет своего безрассудства. – Хорошо, тогда давай встретимся в другой обстановке. Оставь свой телефон.
— Хорошо… 279-41-34 – назвала она придуманный мгновенно номер.
— Так… Записал, теперь назови его еще раз! – Маша растерялась, боясь ошибиться. Неуверенно она назвала номер, и назвала правильно. Он ее выпустил, и она ушла в слезах домой.
Она была строго воспитана по отношению к сексу. Больше того, ее мать с извращенным отвращением относилась к этому и воспитывала своих дочерей также. Поэтому Маша не посмела ничего сказать матери. Она ничего не сказала даже Маеру в тот момент. Ему она об этом рассказала позже. Через неделю после того, как это случилось. Он был вне себя от ярости и на человека, который ее подвез, и на нее саму. Но ей он показал только свою ярость, вызванную поведением маньяка. Хотя с не меньшей злостью он спрашивал себя: «Какого хрена эта дура села в машину к незнакомому человеку?». Но видел единственный ответ в ее глупости. Он пообещал Маше найти этого человека и наказать. Он записал все, что она смогла запомнить о нем и его машине, и попытался установить его личность. Но не получилось. Хотя Маер и был, на тот момент, действующим сотрудником органов внутренних дел, но розыск преступников не входил в его компетенцию, и получить необходимую информацию для него оказалось невозможным. Может быть и к лучшему, потому что, если бы он его нашел, он его легко мог бы убить. Чтобы он и сделал с вероятностью 99%. Нет, он его не нашел. Но Маше сказал, что нашел. Зачем? Он пытался ответить сам себе на этот вопрос и отвечал. Он говорил себе: «Это ради нее. Чтобы она чувствовала себя отмщенной!». Но он лгал. Лгал себе. Он говорил это ради себя. В тот момент он творил новую реальность. Он делал из себя супер-героя, он показывал ей, что за нее отомстит любому. Достанет его из-под земли. И, так как достать не смог, а больше доставать было некого, он солгал. Да, это было глупо. Но этой ложью он добился того, что хотел. Маша чувствовала с ним себя защищенной, а, значит, он сотворил реальность сам, вне зависимости от происшедших событий. Почему он лгал себе при ответе на вопрос: «Почему я солгал?». Потому что, признав истинную причину этой лжи, он обрек бы себя на самоистязания, а в последствии, и на признание этой лжи перед Машей. Но и этот лживый ответ самому себе обрекал его на то же самое. И он прекратил задавать себе этот вопрос. Просто прекратил, и все. Он забыл о том, что это ложь и заставил себя поверить в правдивость того, что он рассказал Маше. Через неделю он думал так: «Зачем я солгал?» и отвечал себе: «Кто солгал? Да, ведь, все так и было!». И так все и стало. Маша была уверена в этом, и Маер был уверен в этом. Оба героя знали только одну правду. И на этих двоих реальность закрывала свои границы. Далее Маер оценить всю истинность создаваемой реальности и научится не только создавать реальность выходящую за рамки его влияния, но и ту реальность, которая его окружает, и этим будет благодарен Маше.

9.
Двери лифта открылись, и Маер вошел внутрь. Он ехал домой от Маши. Она стояла в коротком шелковом халатике, подчеркивающим ее фигуру, на лестничной площадке. Маер развернулся к ней лицом, и она вошла вслед за ним. На прощание он поцеловал ее и, затем, обнял, а она нежно положила руки ему на спину. Каждый раз расставаясь с ней, он прощался, как будто, они виделись в последний раз.
Они снова поругались в этот день. И снова это было инициативой Маера. Но он во время спохватился и чуть ли не на коленях умолял ее о прощении. И она простила его. Простила в очередной раз.
Он стоял крепко прижав ее к себе и думал о своем поведении. Оно мучило его и терзало. Он не хотел быть таким и в то же время хотел этого. Он не мог понять себя. Его аналитический склад ума заставлял его разбираться в своих желаниях и он стремился осознать откуда идет та, или иная, мысль, то, либо другое, желание. Так он начал делить свои Желания и мысли на два вида, чтобы искоренить все то, что портит жизнь ему и Маше, а самое главное то, что вредит их отношениям. Но искоренить не удавалось и это его злило, волновало и давило.
Маер закрыл глаза и еще плотней прижал Машу к себе. В этот момент он исытывал явное ощущение, что кто-то третий влияет на их жизнь. Кто-то манипулирует им, заставляет думать так, как сам он не желает думать. Заставляет вести себя так, как сам он не хочет себя вести, заставляет делать то, что ему делать не приятно. Он чувствовал, что этот третий, в их личных отношениях, играет ими обоими, как деревянными куклами.
Периодически Маеру приходили в голову совсем фантастические мысли, вплоть до того, что его разумом управляют инопланетяне, но он не мог поверить этому, потому что его разносторонее поведение исходило из его собственной головы, и он не был фантастом, он был человеком, который верит только тому, что сам определял, как реальность. Правда, четкого пределения реальности он для себя еще не дал.
А в это время, на его мысли действительно влиял третий. Он формировал его мысли, желания и действия. Он заставлял его мучиться, ругаться, просить прощения, любить, ревновать… Он играл с Маером, который догадаться о его существовании просто не мог без его собственной воли. Это был Создатель.

10.
Был конец декабря и приближался Машин день рождения. Маер хотел сделать для нее что-то особенное. Зарплата госслужащего не позволяла проявить свои чувства в полной мере, потому что, если бы он не был ограничен финансовым недостатком, он обязательно подарил бы ей автомобиль, который приглядел как раз для нее. Это был Volkswagen Bora. Он мечтал разбогатеть и на один из следующих дней рождения, или хотя бы на день свадьбы, или, в крайнем случае, на рождение ребенка, подарить ей этот автомобиль. Он мечтал разбогатеть не потому, что это было нужно ему, он мечтал разбогатеть, чтобы дать своей любимой все, что она захочет. Но сейчас денег не хватало. А он очень хотел того, чтобы его подарок был уникальным. Чтобы этот день для нее стал уникальным. К этому дню он готовился. Готовился больше, чем кто-либо другой. Он накопил денег, выделяя из своих нищенских зарплат, и купил золотое колечко и мягкую плюшевую игрушку. Купил ей три алые розы и написал стихи, в которых он просил ее выйти за него замуж. А также он купил одну белую розу для ее матери. Которая уже в то время явно давала понять, что не хочет, чтобы ее дочь встречалась с таким «бестолковым парнем, как Маер». Так он и пришел к Маше. В одной руке пакет с игрушкой, в другой, — упакованные в блестящие обертки, розы. Он вошел и встал в проходе, а она в своем коротком шелковом халатике, увидев его, ускорила шаг и прыгнула ему на шею, скрестив ноги на его поясе. Она так была рада ему! Он выронил и розы, и пакет. Обнял ее за талию и прошептал в ухо: «С днем рождения, Любовь моя!». Это был незабываемый момент. Тогда ему казалось, что ей ничего, кроме его самого, не нужно. Он опустил ее на ноги, взял пакет, розы, зашел с ней в отдельную комнату.
— Сейчас я прочту тебе стихи, а ты дай ответ! – он достал кольцо и открытку, на которой были написаны стихи.
Ладошки его вспотели от волнения, и на лбу выступили крупные капли холодного пота. Голос сдавило, но он собрался силами и прочел. У Маши выступили на глазах слезы радости. Она была растрогана, и, действительно, этот день не забудет никогда. Но она ему ответила:
— Любимый, ты же знаешь, я сейчас учусь и до конца учебы я не выйду замуж, не обижайся.
— Я не обижаюсь – Маера отпустило волнение и ему стало легче оттого, что он выполнил поставленную перед собой задачу – Ты, как всегда права, Любовь моя. Я буду ждать столько, сколько необходимо.
Позже собрались друзья. Все поздравляли Машу. Пили шампанское. Один из парней, молодой человек одной из ее подруг, что-то сказал ей на ухо, и она ответила: «Спасибо!» и поцеловала его в щеку. Маер видел это. В этот момент у него все сжало внутри от ревности и, возможно, он устроил бы скандал, но не стал портить праздника Маше. Позже он еще не раз упрекнет ее в этом, а сейчас он подавил в себе гнев.
Посидев пару часов в доме, все собрались в ночной клуб, чтобы продолжить веселье. Маеру не хотелось идти в клуб. Ему казалось, что в свете праздника и поздравлений, Маша не проявляет к нему должного внимания. Но это было не верно. Она проявляла, просто, среди чужих ему людей она одна могла поддержать его, но она не могла разорваться на всех, а он чувствовал себя одиноко. И искренне не желая портить праздник своей любимой, Маер не говорил ни слова о своем недовольстве.
Все хорошо повеселились в клубе, за исключением Маера. Его давило то общество, которым он был окружен. Но день рождения продолжался, и он старался не показывать вида, что его что-то угнетает.
В клубе заиграли аккорды медленной песни Адриано Челлентано, который в припеве на четырех языках признавался в любви. Маер и Маша пошли танцевать.
Спустя некоторое время, Маша будет вспоминать этот день, как лучший во взаимоотношениях с Маером, но она так и не узнает чего ему стоило хотя бы один день быть таким, один день сопративляться влиянию Создателя.

11.
Прошла неделя, и наступал Новый, 2000 год. 31 декабря 1999 года, во второй половине дня, Маер венулся из служебной командировки. Командировка должна была продлиться гораздо дольше, но командующие его подразделением ходатайствовали за ее сокращение, в связи с праздниками. Служба есть служба, к тому же, если она такая опасная и важная, как у Маера, и такие ходатайства частенько оставались без внимания. Но, видимо, всеобщее особенное отношение к наступающему Новому году, как переходящему в Новый век, сказалось и на командовании. Они сократили все командировки в Управлении.
В принципе, если бы не Маша, то Маер даже был бы рад провести Новый год на работе. В этом случае, ему не нужно было бы думать куда податься в праздник и чем заняться. Он просто бы ехал в вагоне со своими сослуживцами где-нибудь на Севере. Размерено стучали бы колеса, и зэки громко голосили бы в «Зоне», специальном отсеке вагона, предназначенном для транспортировки осужденных. Голосили бы до тех пор, пока караульные не захмелели и не устроили «салют», забрасывание, заранее купленных петард, в камеры. Вообщем, все прошло бы традиционно для оказавшихся на службе в праздник сотрудников Главного Управления Исполнения Наказаний.
Маер любил празднование Нового года. Оно напоминало ему о детстве, когда родители ставили елку, дарили подарки, и все было по-доброму, беззаботно и весело. Маер с раннего возраста начал жить один и рано повзрослел. Нет, с его родителями ничего не случилось, и у него была семья, но, однажды, он просто переехал в квартиру его любимых бабушки с дедушкой, которые, в свою очередь, давно мечтая жить в деревне под старость, перебрались туда, навещая его только в особо холодные зимние месяцы. Позже Маер поймет, что этот переезд и самостоятельная жизнь – всего лишь его очередное сбывшееся желание, которое было еще детским и сводилось к стремлению повзрослеть, но, все равно, сбывшееся. Хотя, в принципе и ненужное, как ему казалось. Но так казалось только ему.
Пройдут годы, и Маер, вспомнив себя, сделает один из выводов, полностью изменивших его мировоззрение: Человек, начиная с того возраста, когда он, вообщем, способен что-либо желать, сотворяет сам весь окружающий его мир, удовлетворяя своим Желаниям. А его Желания есть инструмент в сотворении мира, и они не могут быть не сбыточными, но могут сбываться, если даже это будет противоречить сееминутным интересам желающего. Маер скажет себе: «Зачем я так рано стал взрослым? Зачем мне было это нужно?», ответит: «Я не ведал, что творил!», но позже добавит: «Ведал! Ты все знал, что будет, но не хотел этого видеть! И сейчас ты все знаешь, что будет и для чего это было тебе нужно, но не хочешь видеть!». И после этого добавления ему станет страшно, ему станет страшно, как обычному человеку, потому что простая логика говорит о том, что, если он, зная, что делает, рано начал жить, то сделал он это только потому, что знал, что рано умрет. Но сейчас он был слишком молод и хотел других ценностей. Он хотел оказаться в этот Новый год с Машей, и все командировки были сокращены. Были сокращены в пути, когда все думали, что обречены на справление праздника в спецвагоне.
Он вышел из Управления, одетый по форме, в синем камуфляже спецподразделений, с тяжелой спортивной сумкой на плече. Город переливался периодическими вспышками гирлянд и праздничных вывесок магазинов, но днем это было мало заметно в ослепительном блеске снега. Он остановил машину и доехал до дома. Позвонил Маше, и она сказала ему подъезжать к одной семейной паре ее друзей, у которой они будут справлять Новый год. Ему не понравилось это. Он хотел приехать с ней, как пара, но обстоятельства сложились по-другому. Он принял ванну, долго отмываясь от запаха спецвагона, побрился, оделся по-праздничному, надушился и чувствовал себя «на все сто». Собрался и поехал к той семейной паре.
Маша была уже там и помогала готовить на стол. Маер нажал кнопку домашнего звонка, ему открыли и он вошел. Машины руки были в овощах, которые она резала в салат, но она подошла к нему, убрав их за спину, и поцеловала.
Он посмотрел на ее одежду. Люди со стороны считали, что она одета строго: костюмные брюки и блузка. Но Маер так не считал. Он не любил, когда женщина надевает брюки, а единственным «правильным» вариантом одежды для женщины, по его мнению, была длинная, «до пят», юбка, но главное – ее одежда была светлой! А это уже само по себе подразумевает, что на свету будет просвечивать нижнее белье. Хотя все собравшиеся парни в ее кругу были в паре со своими девушками, но Маера бесила сама мысль о том, что кто-то в своих мыслях может приглядываться к ее трусикам и бюстгальтеру. Он готов был убить ( Не больше, не меньше –Убить!) любого, кто хотя бы подумает о Маше. Он не сказал ничего ей по поводу ее одежды, потому что рядом в этот момент находились посторонние люди, но невысказанное недовольство никогда не проходило у Маера, мало того, от невысказанности оно перерастало в гнев и ярость, которые таились у него в душе до определенного момента, но, воспользовавшись случаем, они выходили наружу, и тогда уже ничто не могло остановить Маера. Никакие доводы, аргументы и оправдания не влияли на него, хотя для себя он знал, что будет в ярости до тех пор, пока не увидит той реакции, которую хотел бы. И он бы всегда мог ее увидеть, потому что Маша всеми способами старалась угодить ему, но проблема в том, что он не знал, какую реакцию он хочет увидеть, и это замыкало Машу. Она предпочитала не разговаривать вовсе, чем по сто раз говорить одно и то же. И эта замкнутость еще больше разжигала Маера: она бесила его, раззадоривала, распаляла. Он заводился все больше и больше, но Маша все молчала ему в ответ. И тогда он переступал границу. И потом жалел об этом снова и снова. Он знал, что был не прав, потому что вышел за рамки дозволенного, и забывал о первоначальной причине своего гнева. Хотя первоначальную причину Маша не понимала вовсе, потому что недовольство Маера могло сидеть у него в душе долгое время, до того, как выйдет наружу, и, когда оно выходило, оно имело под собой совсем иную основу, частенько, совсем не пропорциональную его реакции. Любая мелочь могла обернуться грандиозным скандалом и… В конечном итоге, Маер просыпался утром один в своей квартире с ужасным чувством вины, и самое главное, с большим душевным переживанием от осознания того, что он вновь поругался со своей любимой.
Но стол уже давно был накрыт, и компания молодых людей, уже слегка «разогревшись» шампанским, провожали последние секунды уходящего года. Парни зажали бутылки с шампанским в руках и застыли наготове выстрелить пробками в потолок. И вот… Последний удар кремлевских часов поддержали миллионы хлопков бутылок шампанского, миллионы людей закричали: «Ура!»… Маер сморщился, будто слышал эти звуки не только в квартире друзей Маши, Сереги и Светы, но и во всем Мире. Он схватился за уши, а в его голове проносились миллионы посторонних лиц, встречающих новый год. Он видел всех отдельно, весь город, всю страну и весь Мир. Все, в один голос, орали бесконечное и громоподобное «Ура!», сопровождаемое постоянным треском хлопающих бутылок. У Маера заложило уши, а голова его будто раздулась от переполняемых ее звуков и была готова лопнуть.
Вдруг, все мгновенно смолкло и на доли секунды воцарилась абсолютная тишина. Маер отпустил уши и неуклюже улыбнулся тем, кто обратил внимание на его реакцию.
Дальше, продолжилось выпивание и, как следствие, веселье. Когда все изрядно поднабрались, девчонки решили, что кому-то пора сходить в магазин и прикупить еще спиртного. Ушли в магазин Маер и Серега. Вернувшись, Маер заметил, что настроение Маши изменилось. Он даже не запомнил, из-за чего это произошло, но она вдруг начала вести себя агрессивно. Наверное, в ее голове говорил хмель, но она начала нервничать, обижаться и в домашней одежде, вышла в парадную, надувшись. Маер пытался остановить ее, но она отреагировала грубо, что его разозлило. Он крикнул ей вдогонку:
— Да иди ты… Куда хочешь! Осточертела ты мне своими психами! – И пошел за стол продолжить употребление спиртного вместе с Серегой, который из всей компании был ему более-менее симпатичен.
Маша успокоилась и вернулась. Конечно, у Маера остался неприятный осадок, но в эту ночь он был не в настроении выяснять отношения, и не стал.

12.
Прошел еще месяц, и приближался день рождения Маера. Он не любил справлять его, в отличие от Нового года, потому что считал, что Новый год – праздник всеобщий, и поэтому достоин называться праздником, а День рождения – индивидуальный, да и праздником его называют только для того, чтобы скрасить горечь улетевших годов. И в этот раз он не хотел его справлять, но Маша сделала все сама. Она накрыла стол, и они посидели вдвоем, выпили бутылку вина, а потом, Маша принесла собственноручно приготовленный для Маера праздничный торт, который станет его любимым тортом, а подарок этот станет самым приятным за последние несколько лет и на несколько лет вперед. Но самый главный подарок, который пообщала сделать Маша – это секс. Но Маер отказался:
— Извини, Любовь моя, мне не нужны такие подарки. Подарок – это то, что дарят, и то, что можно продать, или купить. Личные интимные взаимоотношения ни купить, ни продать нельзя! Это не просто секс (Хотя и слово «секс» мне употреблять неприятно, я называю это «заниматься любовью»), это высшая ступень развития отношений между мужчиной и женщиной, и к этой ступени они подходят тогда, когда лестница уже пройдена. Чтобы занятия любовью стали высшим удовольствием и сближением нас двоих в духовном плане, каждый из нас должен быть готов к этому. – Высказав свое отношение к сексу, Маер не солгал, потому что говорил он про секс между ними, но не про секс между ним и кем-то еще – Короче, когда будешь готова, скажешь! – улыбнувшись, уже абсолютно другим тоном, добавил Маер.
Маше понравился его ответ, и подарок на день рождения она делать не стала.
Через неделю, сестра и родители Маши все вместе уехали на дачу. Маша осталась под предлогом необходимости посещать университет в зимние каникулы, хотя ее мать всячески пыталась вытащить ее с собой, либо, опасаясь за то, что Маша вступит с Маером в интимные отношения, пользуясь моментом (хотя, если бы она хотела этого, она бы нашла подходящий момент), либо просто желала разлучить их хотя бы на две недели (нужно отдать ей должное, она не унывая, шла к своему, всячески убеждая и настраивая Машу против Маера, а уж если ей выпадала возможность практически насолить им, она не упускала ее).
Маер заранее знал о том, что они уезжают, и понимал, почему Маша решила остаться. В этот же день, сразу после отъезда машиных родственников, она позвала в гости Маера. Они прогулялись, а потом просто сидели на диване. Маше не очень-то нравилось просто сидеть в своей комнате, но Маера расслабляло, когда он мог ее спокойно обнять, поцеловать в любой момент, и не нужно было думать о том, что вокруг находятся люди. Взгляды людей не смущали его, и не предрассудки, воспитание или что-либо еще говорили в нем, в нем говорила ревность. Чувствуя, что «глубокий поцелуй» вызывает у некоторых мужчин сексуальное желание, желание в отношении его женщины, это приводило его в бешенство, и он предпочитал, вообще, не провоцировать дурные мысли в отношении Маши у посторонних. Но Маше постоянное сидение у телевизора на диване начало надоедать, она хотела действовать, развлекаться, гулять… Ведь, она была еще так молода, чтобы просто сидеть дома. И поэтому она периодически стала высказывать свое отношение к сидению дома. И Маера это раздражало. Но это было позже. А пока Маше не так надоело сидение на диване, да и дело, предстоящее им было исключительно домашнего характера.
Было часов десять вечера. Они сидели перед телевизором. Свет в комнате был погашен. Маер сидел, развалившись на диване, а Маша положила голову ему на колени и смотрела телевизор, впрочем, как и он. Они смотрели телевизор, но думали об одном. Маер не знал, как начать, а Маша не знала, как он начнет. Но он уже нашел для себя способ борьбы с такими ситуациями. Он знал, что нужно изменить ситуацию – стереть ту, которая сложилась и создать новую: что-либо сделать, сказать, и сказать он предпочитал в шутливой форме. Он набрал воздуха в легкие и на выдохе встал, аккуратно убрав голову Маши со своих коленей. Он встал, взял ее за руку и потянул к себе так, чтобы она тоже встала.
— Эх… Уже, наверное, хватит валяться! Пора заняться делом! – улыбнувшись, сказал он и поцеловал ее.
Они начали целоваться и оба почувствовали прилив желания. Маша была в домашнем халатике под которым кроме трусиков не было ничего. От него было легко избавиться. Маер медленно потянул за поясок, и халат раскрылся. Она в порыве страсти стала интенсивно расстегивать пуговицы его рубашки. Он не мешал ей. Он гладил ее по телу и чувствовал, как жар страсти медленно разливается внутри него – в груди, внизу живота, в паху… В глазах появился туман. Одной рукой Маер нежно сжимал ее грудь, приэтом целуя ее, пальцами другой руки- водил по спине, легко касаясь ее: от шеи к копчику, затем, спускаясь по ложбинке между ягодицами, и обратно. Маша сладострастно застонала. Она справилась с пуговицами и сняла с него рубашку. Проведя несколько раз руками по его огромной спине (А парень он был крепкий, и раньше серьезно занимался спортом, – под два метра ростом и под сто килограмм весом), она принялась расстегивать брюки. Но Маер уже ни о чем не думал. Страсть охватила его, и он чувствовал в себе не человека, а животное. Он резко посадил Машу обратно на диван и стянул с нее трусики. Он целовал ее и спускался ниже и ниже: сначала шея, потом грудь, потом живот, внутренняя часть бедер… Его руки лихорадочно блуждали по ее телу, но это были не простые движения – он, как слепой, чувствовал каждый отклик ее тела на каждое прикосновение к нему. Руками, губами, телом он искал, искал ее эрогенные зоны. Он не заметил того, как его брюки оказались на полу. Они остались абсолютно нагими, но он не решался войти в нее. Тогда он снова начал говорить, но на этот раз это был неверный выход из положения. Он отстранился и спросил:
— Ну, так, что? Перейдем к главной части? – пытался пошутить он.
— Слушай, не надо мне задавать дурацких вопросов! Просто, делай свое дело! – жестко ответила Маша.
Маера покоробил ее ответ. Толи он не увидел в нем никакого понимания, толи ему просто стало стыдно за свою глупость, но на мгновение у него пропало всякое желание продолжать. Он не позволил себе остановиться, потому что знал, что главное – начать. А начать интимную жизнь в их отношениях уже было просто необходимо. Он решил, что позже они узнают друг друга лучше в этом плане, и просто будут вести себя так, как нравится каждому из них. И он был прав. Позже, он будет вспоминать о сексе с Машей, как о самом лучшем в их взаимоотношениях. Он поймет, спустя много лет, что Маша в сексе была единственной идеально подходящей ему женщиной. Она имела идеальное, по его мнению, телосложение, хотя она не была опытной в интимной жизни, но все ее физиологические реакции были воплощением его фантазий. Ему нравилось смотреть на нее обнаженную, он видел красоту ее тела, в отличие от других, которых он не хотел видеть при свете, он получал куда большее удовольствие в занятии любовью, если Маша испытывала удовлетворение. Страсть кипела в них обоих. С ней он стремился к постижению сексуальных истин и развитию себя. Он стремился доставить ей максимальное наслаждение, и, доставляя, он испытывал наслаждение не меньшее, чем она.
Позже, анализируя свои чувства к Маше и сексуальные отношения с ней, Маер придет к выводу, что чувства были всего лишь проявлением инстинкта оплодотворения, так как Маша была идеально подходящей ему самкой для получения потомства, а великолепный секс – всего лишь достигнутой целью. Конечно, ничего грандиозного в этом выводе нет, но признание своих чувств обыкновенной программой природы дано не многим. И это «признание» должно быть не просто «признанием» — оно, по мнению Маера, должно быть четким Осознанием. Не проблема сказать «Да, моя любовь – это проявление инстинкта продолжения рода!», проблема сказать себе «Это, мое возвышенное чувство, – всего лишь преобразовавшаяся под влиянием Разума животная похоть». Проблема в том, что после Осознания такого общеизвестного факта, меняется восприятие и отношение к объекту чувств и самому чувству.
Это потом поймет Маер, а пока он упивался своим чувством и наслаждался и им.

13.
Наступило лето. Маша отучилась очередной курс в университете, и теперь ей предстояло пройти практику в одном из детских пансионатов Ленинградской области. Это была не самая худшая практика из тех, что бывают в учебных заведениях. И Маер знал это по себе. В свое время, его отправляли на уборку картошки, где он целыми днями и в жару и в дождь исполнял роль грузчика. У Маши было по-другому. Она училась на врача-педиатра, и была отправлена на берег Финского залива в самый разгар курортного сезона. В ее обязанности входил присмотр за детьми, но большую часть своего времени она была свободна и могла наслаждаться местными пейзажами, а также летним Солнцем, загорая на пляже вместе с сотнями приехавших на отдых людей. К тому же, приложив все возможные усилия, она добилась того, чтобы вместе с ней была отправлена ее лучшая подруга, Таня.
Маера не мог не огорчить ее отъезд, во-первых, потому что целый месяц ему оставалось видеться с Машей только в свои выходные, а, во-вторых, потому что во время ее отсутствия исполнится ровно год с тех пор, как они начали встречаться. Но Маша успокоила его, пообещав увидеться в этот день, правда, для этого Маер должен будет сам приехать к ней пансионат. Нужно добавить, что Маер, в отличие от Маши, считал каждый проведенный с ней месяц, а поэтому придавал большое значение наступающей годовщине. Но что было поделать? Она же не виновата в том, что нужно проходить практику. Надо, значит, надо. Учеба – это правильное и важное дело. Да и он сам в этот год решил начать учебу на заочном отделении института, так как имел средне-специальное образование и считал необходимым получить высшее.
Маша уехала. Дни Маера начали проходить в одиночестве. Ему уже не нужно было каждый день ездить к ней и поздно от нее возвращаться. В какой-то степени он даже почувствовал облегчение, но изо всех сил отказывался его принимать. Это было их первым расставанием за историю их отношений, поэтому Маер знал, что он должен скучать и думать только о ней, если, конечно, это настоящая любовь. Но по-другому и быть не могло. Конечно, это настоящая любовь! Маер знал это. Знал, потому что хотел этого. Ну, а если он должен скучать, значит, он скучал. Скучал и все время думал о ней.
В выходные он брал билет на электричку, покупал кучу гостинцев: фрукты, зефир, шоколад, может быть, иногда брал бутылку вина, чтобы распить его со своей любимой вечером на опустевшем пляже, и ехал к Маше. Он приезжал, и все знакомые девчонки Маши смотрели на Маера и завидовали ей. «Какой парень… Высокий, красивый, заботливый. Всегда приедет, привезет что-нибудь вкусненькое. Эх, повезло Машке!». И она ценила это. Но… Но, возможно, не так как этого хотелось бы самому Маеру. Он считал, что не получает необходимой для него порции внимания, даже в свои приезды.
« Ну, хорошо» — говорил он сам себе: «Не буду брать во внимание то, что я срываюсь с работы, еду к ней, стараюсь сделать приятное. Но она целые дни проводит с Танькой, а когда приезжаю я, раз в неделю, она не может побыть со мной наедине, и только и думает о том, как бы не обидеть Таню. Почему она не думает, что может обидеть меня?».
Чтобы понять Машино отношение к Тане, нужно рассказать немного о характере последней.
Когда Маер слышал о ярковыраженных меланхоликах и законченных пессимистах, он не безосновательно представлял Таню. Она была человеком с трудной судьбой. Ее родители погибли, когда она была подростком. Оставшись с братом на воспитание бабушке, она очень переживала утрату. Бабушка знала, что, кроме нее, у этих детишек нет больше никого, и заботилась о них, как только могла. Но возраст отнял у нее силы, и она не смогла пережить гибель своей единственной дочки, Таниной матери. Она скончалась спустя несколько лет, когда Тане было 18. Тогда хрупкая девушка, лишившаяся всякой опеки со стороны взрослых, стала сама заботиться о себе и своем младшем брате. Она устроилась на работу, на которую ее взяли, зная об ее горе, и так существовала, пока брат не достиг совершеннолетнего возраста. Все жалели ее, потому что не пожалело бы ее только животное. Она всегда была окружена вниманием со стороны посторонних людей, но внимание это было отличное от того внимания, которого добиваются интересные и сильные личности, чем-либо выделяющиеся на фоне других. Это было видимое внимание и видимая забота. Это была жалость. Таня не была сильной личностью, но, как и все люди, стремилась занять свое место в обществе. Она не хотела быть пустым местом, но с детского возраста психологически травмированная, она не находила способа добиться уважения и внимания окружающих, потому что, как личность, она ничего собой не представляла. Единственный возможный способ добиться понимания посторонних сам втирался в ее жизнь. Этот способ – давление на жалость. И нужно признать, в ее ситуации это был самый верный и надежный вариант. Вариант, к которому она привыкла. И менять что-либо она не видела смысла. Возможно, и Маер стал бы жалеть ее и проявлял бы большую снисходительность к Маше и ее стремлению во всем поддерживать Таню, но он так явно видел наигранную роль, что со временем она вызывала у него все большее раздражение. Маер, в принципе, видел людей и их внутреннюю сущность невообразимо ярко. Он читал их, изучал их, экспериментировал с их поведением и мог распознать любую натуру с первых минут разговора. В будущем, люди начали у него сливаться в несколько вариантов разных штампов друг друга, сделанных по одному трафарету. Но… это началось в будущем, а пока он просто видел нарочитое давление на жалость со стороны Тани. И это подтверждалось снова и снова в периодических, хотя и не частых, проявлениях истинной натуры, таких как внезапная агрессивность, скрупулезная разборчивость в личных отношениях и проявление эгоизма и эгоцентризма. И все эти, изредка проявляемые качества, в голове Маера просто не укладывались с усердно создаваемым образом по поводу и без повода бросающегося в слезы пессимиста.
Маша любила Таню, как только могут любить женщины своих подруг, и пусть эта любовь была основана на жалости и человеческом понимании, она, действительно, испытывала к ней самые высокие дружеские чувства. Да, Маша не хотела ее обидеть лишний раз и считала, что Маер, сильный духом молодой человек, должен понять ее. Много раз она говорила ему о том, что ей очень трудно разделить свое внимание между Маером и Таней, и ей бы не хотелось этого делать. Но взаимопонимания не было. Маер требовал от нее большой самозабвенной любви. Такой любви, которая жила у него в сердце. Такой любви, которую он сам, не осознавая того, создал в себе и хотел создать в Маше. И он создавал в ней любовь. Создавал всеми силами, шаг за шагом следуя к одной цели. И пока Маша любила его недостаточно, по его мнению, его желание создать шедевр усиливалось все сильнее и развивалось, как азартное чувство законченного игрока. Да, он творил. Творил свой собственный Мир, терпеливо вынашивая в себе его идеальную картину, и в отношениях с Машей он творил одну из составляющих этой идеальной картины Мира – Любовь. Правда, чуть позже… Он, хотя это будет уже вовсе и не он, изменит отношение к этой составляющей и поймет, что сделал величайшую ошибку. Ошибку, которой нельзя было допускать. И больше не допустит ее. Ошибка заключалась в том, что Мир, создаваемый им, был не его собственный, а один на двоих. Он переоценил чувство Любви и выделил ему слишком много места в своем Мире. Столько места, что оно захватило все, что могло существовать помимо этого чувства. Все другое: свобода, развитие, материальное и духовное, наслаждение… все было связанно с этим чувством и, как его материальным проявлением, Машей.
А пока, Маер не думал о том, что ошибается, и продолжал неосознанно, искренне считая, что этого хочет он сам, создавать свою реальность. Он хотел того, чтобы Маша была его полностью: телом, душой, мыслями. Чтобы она любила его безоговорочно и безгранично, не желая, даже в мыслях, просто оказаться рядом с другим человеком, пусть то был другой мужчина, или ее подруга. Она должна была стать его. Его собственностью. Ее жизнь должна была быть в его руках, а ее мысли должны были быть только о нем. Он знал, чего хочет, и шел к этому. Он стал идеалом: забота, сила, красота, ум и, самое главное, безграничная любовь, которая, по его словам, «может перешагнуть через любые неприятности». И он ждал. Ждал с нетерпением того момента, когда Маша не сможет уйти. Захочет уйти, но не сможет. Он ждал, а Создатель наслаждался своей Игрой, пытаясь сделать из нее нечто большее, чем просто отношения. Создатель творил шедевр и уже знал, каким он будет и каким будет его конец.

14.
Машина практика подходила к концу, и ей оставалось пробыть в пансионате еще неделю. Маер в последний раз приехал к ней на свои выходные. Как обычно, они прогулялись, позагорали на Солнце. Естественно, не вдвоем, а с Таней, которая, кстати, тоже не плохо налегала на привезенные Маером гостинцы и вино. В конце концов, Маер не выдержал и сказал Маше:
— Мы хоть раз можем побыть с тобой вдвоем? Я к тебе приехал, соскучился и хочу дать волю своим эмоциям!
— А что, Таня будет сидеть одна в общаге? – ответила Маша, и Маер больше не поднимал эту тему. Сегодня… Он видел несправедливое отношение к нему, но было еще не время, чтобы говорить об этом. Он проглотил этот ответ, хотя внутри у него все закипело. Мысли скакали от одной к другой:
«Я не понимаю, что Таня — маленькая девочка, что не может остаться на несколько часов одна?»
«Да почему она заботится больше о Тане? Со мной неделю не виделась – и наплевать!»
«Молчи!» — говорил он себе: «Молчи! Не смей сказать ей об этом! Ты же знаешь, если начнешь говорить — не успокоишься, пока не погубишь все! Все! Хватит даже думать об этом! Вздохни глубоко и успокойся!».
Он вздохнул глубоко и успокоился, но внутри что-то осело. Осело навсегда.
День подошел к концу, и Маеру нужно было уезжать. Маша с Таней проводили его до станции и дождались электричку.
— Маер, я тут написала письмо сестре, ты приедешь в город передай его, пожалуйста. – Попросила Маша.
— Хорошо, давай письмо! – ответил Маер.
Она протянула ему тщательно заклеенный скотчем конвертик. Он взял его и нарочито небрежно бросил в сумку. Затем, наспех попрощавшись, он сел в электричку и уехал.
Маер ехал в электричке и вертел в руках конверт, переданный Машей.
«Что в нем такого написано, что она его так тщательно заклеила?» — думал он: «Ведь, заклеила явно так, чтобы я не смог прочесть, что там написано». Он изучил все углы, все склеенные места. Бумага была полностью обернута скотчем так, что вскрыть конверт без следов не представлялось возможности. Но Маер решил, что вскроет. Там, определенно, было что-то «противозаконное». Несколько минут Маер колебался. Он колебался, не потому что боялся разоблачения в том, что он прочел письмо. Он колебался, сомневаясь в том, что он хочет знать написанное в письме. В итоге, он решил так: «Ну, если там что-то такое, зная о чем, я не смогу больше с ней встречаться, значит, так тому и быть. Это просто не моя девушка, и мне предстоит еще найти ту, которой можно верить». Он вскрыл конверт. В письме Маша рассказывала сестре о своем пребывании в пансионате и, вообщем, ничего разоблачающего там не было, но была одна фраза, которую Маер не забудет уже, но не сможет о ней сказать Маше никогда. Рассказывая о том, как они с Таней проводят время вечерами, она пишет:
« … А вечером мы ходили на местную дискотеку. Конечно, дискотеки тут неочень, но много симпатичных парней. Мы зашли туда и пялились, как durochki, на них. Я даже чуть не пожалела о том, что несвободна!…». (Нужно заметить, что слово «дурочки» было написано именно так, латиницей, видимо, для выделения ударения на нем, но Маер воспринял это, как выражение особенности произношения, наподобие того, как произнес бы это слово носитель другого языка — с акцентом).
Прочитав эту фразу, у Маера потемнело в глазах. Ноги ослабли, и перехватило дыхание. Нет, она не изменила ему. Но она вела себя так же, как и все обыкновенные молодые девчонки. Он увидел в этой фразе все отношение к нему и к их отношениям. Это, в одной ситуации, обременение, когда можно было бы погулять, в другой – обман, потому что Маша частенько говорила Маеру, что никто кроме него ей не нужен и что она даже не смотрит ни на кого, в третьей – опять эта пресловутая Танька, которая, будучи девушкой одинокой, наверняка и подбивала ее на походы по дискотекам. Хотя, поддавшись на эти подбивания, Маша, по мнению Маера, проявляла свою нелюбовь к нему.
Как бы ни было, в душе Маера возникли глубокие сомнения в потенциальной преданности Маши. Он вспоминал слова своей сестры о Маше, сказанные тогда, в поезде, когда он ехал на дачу, зная, что увидит там девушку, которая ему всегда нравилась: «Кстати, Она была бы хорошей женой тебе, верной…». «Да уж!» — думал он: «Верной! Все вы бабы одинаковые!».
«Ну, все-таки не изменила же!» — отвечал он сам себе.
«Если «пялились» значит то, что она не изменила всего лишь дело случая! Не сложилось! И чтобы сложилось нужно просто еще немного времени! Изменит!» — он был на перепутье.
Но, успокоившись через день, он начал рассуждать трезво. Он решил не заканчивать отношений с Машей, а подождать еще. Он знал, что своего добьется, а бросать незаконченное дело он не любил. «Ну, неужели из-за каждой трудности нужно все ломать и начинать заново? Нет, нужно продолжать! Ведь, ты видишь сам, что, вообщем, все идет так, как ты этого хочешь, а, значит, нельзя заканчивать эти отношения, потому что они станут моим шедевром!».
Через неделю Машу приехала в город, и первый ее вопрос был: «Ты передал письмо Ольге?»
— Нет, Любовь моя, слушай, я приехал и не смог найти его. Все перерыл, но письма не было! Может, я его потерял где-то по пути… В электричке, может из сумки вывалилось… Я его так неаккуратно положил, что вполне мог потерять… Прости. – Ответил ей Маер.
Естественно, у Маши зародились сомнения в том, что он его потерял. Но сказать о них она не могла. Как и Маер не мог сказать о том, что прочел письмо. Единственное, что он мог сделать, это намекнуть, не признаваясь в содеянном. И он намекнул о том, что все знает. На следующий день он спросил: «Ну, чем вы там занимались в то время, когда меня не было?»
— Да, ничем – ответила Маша настороженно – Все, как обычно, с детьми возились.
— Да… – задумчиво сказал Маер – А, может, вы там пялились на симпатичных парней, как Д у р о ч к и? – причем, слово «дурочки» он произнес с нарочно подчеркнутым акцентом, слегка протянув его.
Маша все поняла. Но не могла высказать ему свои претензии, так как знала, что Маер начнет отнекиваться и разоблачит ее. Потом он еще не раз пропустит в разговоре фразы, связанные со словом «Дурочки», но теперь тема была исчерпана.

15.
Вернувшись из пансионата, Маша провела еще неделю в городе, после чего ей предстояло уехать на месяц на дачу. Эту неделю они с Маером провели сказочно. Родственники Маши уже ждали ее в деревне, и квартира была свободной. Целыми днями они были вместе. Гуляли, загорали, наслаждались обществом друг друга. Они засыпали вместе и вместе просыпались. Целую неделю они могли спокойно и без ограничений заниматься любовью. Они перепробовали все позиции, открывая иллюстрированную камасутру и тыкая пальцем в любое положение, повторяли тоже в реальности. Они, черпая опыт из фильмов, пытались смешать два наслаждения, сексуальное и наслаждение вкусом, в одно, делали друг для друга коктейли, кормили друг друга фруктами, переходя к сексуальной игре, обмазывали друг друга взбитыми сливками и слизывали их с поверхности своих тел. Они занимались любовью во всех местах многокомнатной квартиры: в душе, на кухне, используя кухонный стол, в комнатах на полу, на диване, на кровати. Лучшего секса у Маера не было: ни в прошлом, ни в будущем. Да и Маша получала наслаждение, потому что Маер изучил ее целиком. Он знал все ее эрогенные зоны, знал, где нужно поцеловать, а где нужно провести рукой, и знал как. В начале их сексуальной жизни Маша не испытывала оргазма, но Маер добился того, что она начала его испытывать. Он никогда не заканчивал занятие любовью до того момента, как Маша испытает оргазм. И когда с ней это происходило он, как бы, тоже испытывал его, и это было для него незабываемым удовольствием. Он доводил ее до такого состояния, когда руки и ноги ее начинали трястись, и ее громкий стон заставлял от наслаждения судорожно сжиматься в истоме его мышцы.
Но неделя прошла, и Маша уезжала. Маер понял сейчас, что не ее отъезд в пансионат был испытанием. Испытанием будет ее отъезд на дачу. Целый месяц у них не будет возможности увидеться и созвониться по телефону. Единственная возможность контакта – это по выходным с родителями, приезжающими и уезжающими с дачи, передавать друг другу письма. Маер знал: пройдя этот период и выдержав его, Маша станет всецело его, потому что, по мнению Маера, за время настоящей разлуки она должна осознать, действительно осознать, что любит его и что не может без него жить.
Маша уехала.

16.
Маер лежал на кровати в полумраке комнаты. Пространство плавно заполняла медленная музыка. Раздались аккорды знакомой Маеру песни Адриано Челлентано, а затем припев: « Я тебя люблю и я жить без тебя не могу! Yes, yes I love you! It so easy to say…». На четырех языках о любви… Маер вспомнил день рождение Маши, как они танцевали под эту песню…
«Как же было хорошо тогда… Все прошло идеально» подумал он: «А что ты там нервничал, раз было все так хорошо? Ведь, можно было просто расслабиться и отдохнуть!».
«Да, где там моя роднуличка сейчас? Я так скучаю по ней…»
«Зачем ты это себе говоришь? Чтобы больше скучать что ли?»
«А почему бы и нет? Это – любовь…»
« Ты что сам себя на это настраиваешь? Зачем? Или это не ты? То есть не я?»
«Это я думаю вообще?»
«Не прикидывайся психом! Хватит чушь нести!»
«Кто это думает в моей голове?»
«Нет, это мои мысли! Это мои мысли!»
«Как там моя любимая? Так хочется, чтобы она сейчас была рядом со мной…»
«Какая любимая? Ты о чем? Прекрати, чем больше ты о ней думаешь, тем больше зависишь от нее! А вдруг, что-то не сладится?»
«Как это не сладится? Все будет так, как я этого хочу! Мы будем всегда вместе и на земле и на небе!»
«Да ты посмотри на нее с другой стороны! Посмотри! Ты же можешь все это видеть со стороны! Она другая! Вы с ней конфликтуете! У вас разные интересы!»
« Молчи! Я сказал она моя! И будет всегда моей! Все! Будешь об этом думать все разобьешь!»
«Как странно идут мои мысли… Обрати внимание! Они постороены как разговор. Это надо записать… Интересно, это у каждого человека так или только у меня? Надо будет поспрашивать… А если бы кто-то каким-либо образом навязывал мне свои мысли, то как бы они звучали в моей голове? Наверное, так же как сейчас… Но это невозможно! Но если потенциально это представить, то самый идеальный вариант звучания мыслей мог бы быть таким какой он есть сейчас – в форме диалога… Странно, я разговариваю с собой то от первого лица, то как обращение… Отчего это зависит интересно? Так… Как я там только что подумал: «Ты посмотри на нее с другой строны…», а потом: «Молчи! Я сказал она моя!»… Как все запутано… Ни какой связи между обращениями нет. Это просто мысли. Но сейчас-то они у меня довольно-таки складно идут, почему?»
«Потому что ты их мысленно готовишь к записи…»
«Ну, вот, опять диалог!»
«Значит, если бы кто-то навязывал мне мысли, тогда они могли бы вклиниться в этот диалог и были бы незамеченными, но где сейчас мои мысли а где нет? Как это выделить? Разберись в своих чувствах! Значит, по отношению к Машке, я вполне четко чувствую, что вероятность разрыва с ней есть, потому что мы с ней разные…»
«А вот, думая об этом, ты с наибольшей вероятностью сам приведешь к разрыву!»
«Я тебя поймал! Я тебя поймал! Это не я подумал!»
«А кто? Я?»
«Да!»
«Ну и кто я, по-твоему? Инопланетянин, захвативший твой мозг? Ты что? Дурак?»
«Скорее, ты это моя вторая личность! А я судя по всему склонен к шизофрении! Надо завязывать с такими мыслями!»
«А как ты меня сможешь выделить?»
«Так-так… Когда думаешь ты, я чувствую что-то иное… Как предчувствие, суеверие…»
«Короче, хватит! Спи!»
«Что-то посторонее, внешнее…»
«Спи!»
«Не понимаю… Вроде как будто на меня действует не просто человек, а весь мир!»
«Спи!»
«Он как будто заставляет меня делать то, чего я не хочу!»
«Тебе, все равно, это не выделить в бытовой ситуации! Спи лучше!»
«Выделю…» — Маер уже лежал с закрытыми глазами. Он зевнул.
«Это влияние внешнего мира… А этот внешний мир – это одна болшая Личность!»
«Все хватит! Выключить мысли! Спать!»
В голове Маера расплылись розовые переливающиеся круги, все заволокло туманом и он уснул, несмотря на то, что был еще вечер и в это время он никогда не ложился спать. Он уснул, а проснувшись захотел записать те выводы, которые сделал перед сном, но записать было нечего. Он не запомнил своего внутреннего разговора с самим собой и записал всего два слова: «Мир – двойственен!». Но и эти размышеления были частью Игры Создателя.

17.
Маша вернулась в начале сентября, когда летнее Солнце еще дарило лучи теплого лета, но холодное дыхание осени говорило о том, что скоро полетят желтые листья, когда еще хотелось искупаться, и вода, возможно, была теплой, но этого никто не осмеливался проверить, кроме тех людей, которые купаются зимой в проруби. Этот тяжелый воздух, тяжелый своей свежестью и новизной воздуха, переходящего из одного сезона в другой, говорил всем о том, что отдых закончился и начинается новый год, новый рабочий год. Хотя большинство взрослых людей работают летом и отпуска имеют совсем в другие месяца, но воспоминания детства, школы, институтов навсегда отложили свой след в их памяти и, как следствие, ассоциативно связывались с переходом из лета в осень. Этот переход одаривал каждого внутренним напряжением, которое заставляло людей концентрироваться на работе. Маера этот переход одарил напряжением, связанным с решающим моментом личной жизни. За время отсутствия Маши он испытал много разнообразных чувств, которые смешивались у него в голове и давали немало поводов запутаться в себе. Самое яркое из них это облегчение. Облегчение оттого, что он мог оказаться наедине с собой, от появившегося свободного времени, оттого, что он мог пожить некоторое время своей жизнью. Ему не хватало Свободы, но он ставил на кон большее. Он ставил все, что у него было, в том числе и Свободу, мысли о которой он выгонял из своей головы, заставляя говорить себе: «Нет! Тебе плохо! Ты скучаешь по ней! Тебе ее не хватает!». А когда он получил от нее одно единственное письмо (притом, что он отсылал ей письма каждую неделю), где было так трогательно написано: «Пупсик, мой родной, я так по тебе соскучилась!», ему уже не нужно было ничего вбивать себе в голову, потому что он видел, что результат его стараний налицо. И он был прав. После этой разлуки Машино отношение резко изменилось. Конечно, она не перестала быть собой, и, как прежде, очень дорожила мнением окружающих и старалась вести себя в их обществе как-то иначе, но главное, она начала дорожить мнением Маера, и это заметно проявлялось.
Маер почувствовал это с первой же встречи и понял, что его шедевр почти закончен. Теперь ему оставалось только наслаждаться его красотой. Наслаждаться красотой вещи, которую он создал и которую он мог уничтожить. И он наслаждался. Он мог манипулировать мнением Маши, он мог вынуждать ее к принятию тех, или иных решений, он мог все. И эта вседозволенность и чувство собственности расслабляли его, вынуждали показывать свое истинное лицо. И он показывал его все чаще и чаще. Он стал жестче, грубее, эгоистичнее. Он играл с ней, будучи уверенным, что по-настоящему любит ее, потому что так оно и было. Да, он любил ее настолько, насколько было способно любить его сердце. А его сердце могло любить так, как он сам этого мог захотеть. И желал этого он так, как видел любовь в фильмах, рассказах, стихах, песнях. Он видел иллюзию, и он воплотил эту иллюзию в реальность. Он создал ее и упивался ей. Он играл с Машей, как с куклой, видя ее реакции, чувства и поведение наперед. Он мог позволить ей чувствовать, что она управляет им, и наслаждался тем, что она, будучи уверенная в том, что создает мужчину своей мечты, так легко изменяя вкусы Маера, его достоинства и недостатки, на самом деле является частью божественной игры, Его игры, где он играет роль Бога, полностью управляя ее поведением.
Бывало, блуждая по магазинам, он позволял ей выбирать для себя одежду, духи, ел только то, что она считала «правильной и полезной» едой — он делал то, чего она хотела, говорил так, как ей нравится, делая вид, что он меняет себя, но, на самом деле, это было иллюзией. Он делал лишь то, чего желал сам, зато в ответ, он делал то же самое с ней, но делал то, чего она сама не желала, а желал видеть в ней лишь он. А после этого он, как создатель этого мира – мира любви между ним и Машей, почувствовал в себе ужасный страх. Страх за то, что этот мир у него может кто-то отнять, вторгнувшись в него, разорить, растоптать и… Оставить его одного в этом Мире. В Мире любви к Маше, но без нее и без ее любви. Этого никак нельзя было допустить, потому что все, что у него было, было связанно с ней. Он всеми силами старался упрятать ее душу в темный подвал, где ее никто не нашел бы. Но он был не прав. Ее душа уже была в этом подвале, но лишая ее того, мало-мальски существующего, ощущения Свободы, он сам начал разрушать этот Мир. Мир, который с таким трудом создал. И, самое важное, он знал об этом. Он знал, что он все рушит, но не мог остановиться. Он не мог остановиться, управляемый страхом за свой же Мир, который если и мог быть разрушенным, то только его же собственной рукой. Осознавая это и, как следствие, то, что для страха нет никаких причин, он все равно делал это.
Через несколько лет, Маер поймет, что страх, который заставлял уничтожать его собственный шедевр, он тоже создал сам. Он создал его, как часть этого шедевра, который в будущем не уничтожил его, но закончил. Как великий художник, создав картину и понимая, что не хватает последнего штриха, делает последний мазок и картина приобретает совершенно иной вид, Маер сделал свой последний мазок. Сделал его, лишь подсознательно понимая, чего не хватает в его картине. Сделал, не как участник своего Мира, но, как его Создатель.

18.
Они спускались вниз по эскалатору. Маер придерживал Машу за талию и ловил каждое ее движение, каждый вздох, биение ее сердца. Он глядел мимо ее головы, но боковым зрением ловил движение ее глаз. Ее духи приятно дурманили ему голову, и от этого его желание прижать ее крепче к себе усиливалось, но она как будто старалась отдалиться от него, откинув туловище немного назад. Это немного раздражало Маера, да и его рука уже начала уставать так, как будто Маша навалилась на нее всем телом. Это было не так. Она не навалилась, просто Маер не мог отпустить ее, не мог позволить ей отдалиться.
Внезапно, он почувствовал украдкой брошенный ею взгляд в сторону встречного эскалатора, работающего на подъем пассажиров метрополитена. Он посмотрел туда же и увидел поднимающегося молодого парня, симпатичного и модно одетого.
— Какого черта ты на него пялишься? – спросил он с металлическим оттенком в голосе.
Маша уже знала этот оттенок и поняла, что сейчас будет скандал, которого
предотвратить она уже не может – Ты что, совсем уже охренела? Может, хочешь к этому
парнишке? А? Я могу устроить! Сейчас же через эскалатор к нему полетишь, дура!
— Да ни на кого я не «пялюсь»! Психопат! Успокойся! – пыталась отвечать она.
— Ты рот свой лучше прикрой, дрянь! Я тебя порву, еще раз пикнешь! Сейчас слетишь с
лестницы, идиотка!
— Да пошел ты! – Маша отвернулась к Маеру спиной и замолчала. Она сделала то, что его больше всего бесило. Она знала, что Маер ее никогда не ударит. Он никогда не ударил бы ни одну женщину, не потому что не мог этого сделать или в нем говорило благородство, нет. Он никогда не бил женщин только потому, что считал это унизительным для себя. Может быть, в нем говорило воспитание, заложенное с детства, а может личные качества, но как бы то ни было, он всегда говорил так: «Ударить это слишком просто для тех, кто плюет в душу! Я могу сделать больше. Я могу нанести удар морально, в самое сердце, да такой удар, что человек уже не поднимется!». Хотя, такие удары он старался наносить только женщинам, а в отношении мужчин он не утруждал себя сочинениями новых методов воспитания и вполне мог прибегнуть к грубой физической силе. Если в отношении мужчин ему нравилось просто избивать обидчика до того момента, как он окажется на земле, то с женщинами иначе… Тех женщин, которые для него что-то значили, он любил доводить до слез. Он видел, как они плачут, и, если они плачут искренне, ему это доставляло удовольствие. Маша была первой, кто для него что-то значил и поэтому он еще не знал об этой закономерности. И в это время он только-только начал понимать, что ему нравится доводить Машу до слез. А это сделать было совсем непросто. Она была сильной и просто замыкалась в конфликтной ситуации. Она разворачивалась к нему спиной, или уходила от него прочь до тех пор, пока он не раскается в своем поведении и не попросит прощения, а если и плакала, то это было ночью, в подушку, чтобы никто не видел.
Так было и теперь. Они спустились вниз, Маша развернулась и пошла к тому эскалатору, который поднимал пассажиров к выходу из метро.
— Да и иди! Осточертела мне уже! Беги за пацаном, на которого пялилась! – крикнул вдогонку Маер, пошел на платформу, сел на электричку и уехал.

Часть вторая.
1.
Маер стоял на краю огромной скалы. Страха перед высотой у него не быдо абсолютно. Слабый теплый ветер дул ему в лицо и трепал свободно сидящее на теле белое одеяние. Маер смотрел вниз и видел под собой, у подножия скалы мир, такой же как его собственный: он видел реки, поля, леса, города и страны. Но людей там не было. Тот мир был населен муравьями. Он видел, как эти муравьи отстраивают себе огромный муравейник, и понимал, что их стройка еще только началась. По земле раскинулись несколько отдельных частиц, в которых сосредоточилось наибольшее количество муравьев, но позже все отдельные островки этого будущего муравейника, солются в одно. Для начала, они соединятся еще большим количеством проводов и дорог, такими же как в его мире — автотрассы, железнодорожные дороги, морские и воздушные пути, а затем начнут больше соединятся между собой до тех пор, пока не превратятся из разрозненных частей в единую, а после, выполнив свое предназначение, они уйдут, уйдут уступив дорогу новому существу.
Маер стоял несколько секунд, но за это время тысячи раз Солнце сменило Луну и наоборот. Они прыгали, зажигая пространство над муравейником то ярким светом, то блеклым. Это было похоже на странное, равномерное биение сердце, а через мгновение он для себя сравнил это с двоичным кодом и подумал: «И в этом мире все двойственно!». Когда свет становился ярким муравьи выползали и кишмя кишили в нескольких очагах своего сосредоточения, но с каждой новой всышкой яркого света эти очаги разрастались все больше и больше, стремясь прикоснуться друг к другу и слиться между собой, приэтом равномерно выстраиваяя свой муравейник ввысь. Периодически, эти очаги стыковались неверно и уничтожали часть друг друга, впрочем, через очень короткое время реабилитируясь, снова начинали расширение. Неверная стыковка очагов происходила тогда, когда один из очагов переставал распространяться вверх и все ресурсы направлял на распространение вширь. После того, как часть его ресурсов оказывалась потерянной, очаг начинал восстановление и продолжал развитие ввысь, пытаясь догнать остальные очаги, которые в свою очередь приостанавливали свой подъем, в связи с тем, что часть и его ресурсов была уничтожена.
Сердце Маера сжималось от ощущения того, что он вообще способен видеть это величие. Он видел идеальность развития мира муравьев. В один и тот же момент муравьи развивались и расширяли грани своего присутствия во всех направлениях. Они преобразовывали пространство и создавали новое. Каждый из муравьев своими мыслями и действиями продолжал, дополнял, направлял или ограничивал действия другого, как бы выкладывая свою частичку огромной мазайки, которая олицетворяла весь муравейник в целом.
На мгновение Маеру показалось, что он не просто наблюдатель, а создатель этого мира. Он видел развитие муравейника и понимал, что оно несет ответ на вопрос, который он задавал сам себе всю свою жизнь: «Для чего я живу?». Он почувствовал, как все что он видит под собой принимает ту форму, которую он хочет видеть, но приэтом хотеть он не может вовсе, потому что вариантов для выбора у него нет. Есть только один. И это идеал. У него нет права на ошибку, хотя ошибиться он не может по определению. Внезапно, он начинает понимать, что он всемогущ и все, что он видит лишь твердая поверхность под его ногой для следующего шага.
Маер раскинул руки в стороны и шагнул вперед. Шагнул с края самой высокой в этом мире скалы. Шагнул уверенно, зная, что шаг за шагом пройдет над этим миром так же, как только что стоял на голой и ровной поверхности отвесной скалы. Он шагнул вперед, но провалился. Почвы под ногами не оказалось и он, как брошенный камень, обернутый белой тканью его одеяния, устремился вниз. Страха не было, но сердце замерло и дыхание перехватило. Он летел с бешенной скоростью, раскинув руки, и видел как приблежается тот мир, за которым он только что наблюдал. Ему казалось, что он накроет его весь своим телом, но то, что он видел под собой с бешенной скоростью равной скорости его падения, расло в размерах. Он смотрел вниз и видел, что строения муравьев очень похожи на строения человека. Он приблежался к земле, зная, что сейчас разобьется, но интерес не пропадал все равно. Он вглядывался внимательнее и уже мог разглядеть очертания каждого муравья в отдельности. Они не были насекомыми. Теперь он четко видел, что это его мир, а муравьи – это люди!
Вдруг, он почувствовал, как его тело теряет плотность и скорость падения снижается. Встречным потоком ветра его разорвало на мириады частиц и растянуло в разные стороны так, что, падения не заметила ни одна травинка, ни один листик, ни одна капля воды на земле. На лету он превратился в облако пыли и его развеяло над всем миром.
Маер проснулся в своей кровати, дома. 3 часа ночи. «Странный сон какой-то!» — придя в себя, подумал он. Он встал, взял лист бумаги, ручку и начал записывать: «Теория «Муравейника». Уже довольно долгое время он постоянно записывал свои мысли, свое видение Мира, свои рецепты стать счастливым. Кипы листов скапливались у него в камоде, первым из которых был лист с одной фразой: «Мир – двойственен!». Он не знал зачем это ему нужно, но делал это, даже если оставлял на бумаге такие мысли, которые могли разрушить его жизнь. Правда, такие листы он тщательно прятал. Иногда, просыпаясь ночью, как сейчас, он даже не осознавал, что он просыпался и что-то записал, на утро с удивлением обнаруживая записи. Но сейчас после того, как он все выложил на бумаге, он снова лег в кровать и почувствовал волнение. Точно такое же волнение, какое он всегда чувствовал сильно поругавшись с Машей накануне.

2.
Маер всегда испытывал сильные переживания, когда расставался с Машей не помирившись. Это были не те чувства, когда человек испытывает угрызения совести, либо когда человек переживает за другого, либо какие-то другие переживания, вызванные скандалом с любимым человеком. Нет, эмоции, которые испытывал Маер, были похожи на чувства азартного человека, который проигрывает последние деньги. Который знает, что проигрывает, но верит, что выиграет на последней монете. В этом и было различие игры Маера с игрой в рулетку. Он знал, что как бы не случилось он, все равно выиграет. Различие было в конечных результатах, но главное в целях игр. Цель игры в рулетку – выигрыш, цель игры Маера – сама игра. Поэтому он переживал. Он переживал, что окажется вне игры раньше того времени, как сам этого захочет. А он обязательно этого захочет. Он захочет закончить эту игру и начать новую. Но как же так? Он же был уверен в том, что они с Машей будут вместе всегда, поженятся, нарожают детей? После полутора лет их отношений он увидел иной путь их развития. Нет… Он его видел всегда, но, если бы он принимал его во внимание, то создать то, что он создал не получилось бы, потому что пешкой в его игре была не только Маша, пешкой был и он сам. Он не хотел его видеть – и не видел. Но теперь… Когда созданное им – создано, когда он налюбовался своей «картиной», он начал видеть ее недостатки. Он увидел, что его шедевр – вовсе не шедевр. Почему? Потому, что он неокончен. И чтобы окончить его нужно расстаться с Машей. Расстаться непросто, а расстаться так, как он бы этого хотел. А значит, конец отношений должен быть запланирован им. Он не хотел красивого конца, драмматического расставания, или чего-то того, что он видел во внешнем мире. Он знал, что сам по себе конец – это уже красиво. Красиво – это когда оба будут страдать. А для этого нужно ждать. Ждать больше.
Видя всю парадоксальность своего мышления, Маер, порой, серьезно опасался за здравие своего рассудка. Ему казалось, что в голове у него находится два мозга, один из которых создает его внутренний мир, а другой является его частью, т.е. принимает участие в игре. Больше того, их планы не совпадали и цели у них были разными. Они, как бы, спорили между собой. Но побеждал всегда первый, ибо все, что находилось вокруг было в его власти, а во власти второго не было ничего. Второй был, словно, беспомощный и неразумный младший брат первого, который может противиться воле старшего брата, и, во имя его же блага, его нужно было заставлять действовать так, или иначе, даже не объясняя причин. Но при этом противодействии их взаимодействие было идеально. Настолько же идеально, как мир, накануне снившийся Маеру.
Те чувства, что возникали после ссоры с Машей терзали его. Ему очень не нравилось это состояние и он всегда бежал от него. Бежал прочь, забыв о гордыне, самодостоинстве и влиянии на Машу. Он брал трубку и звонил ей первый, извинялся и говорил о том, что осознал свою вину. В конце концов, пойти на перекор себе очень легко и для него не значит ничего, особенно, если сравнивать с тем, что он испытывал. «Пока она хочет, чтобы я позвонил первый – я позвоню!» — говорил он себе: «К чему лишняя нервотрепка? А то еще чего натворишь раньше времени! Когда мне нужно будет, тогда и оставлю ее, еще не хватало разойтись из-за какой-то ерунды, разбив все то, что я создал!».
Да, мысль о расставании с Машей уже начала изредка посещать Маера. Но она была еще редкой и нечеткой. Она приходила к нему только в гневе. Он думал: «Да на черта мне все это нужно? Да пошла она!». Но остыв, однажды, он подумал: «Нет! Я же ее люблю, как я буду без нее?». Но другое его сознание ответило:
— Действительно, как ты будешь без нее? Ты же так от нее зависишь! У тебя нет никого кроме нее, а это плохо. Чем сильнее чувства, которые ты испытываешь к ней, тем больше ты от нее зависишь и тем яростней ты портишь отношения с ней. Нужно завести себе еще кого-то и тогда все пойдет на лад.
— Но это же нереально сделать! Я с ней вижусь каждый день, она, все равно, узнает!
— Не узнает…

3.
В то время, Маер, как сотрудник госучреждения, зарабатывал небольшие деньги, но их, возможно, хватало бы ему, если бы не Маша. Он много времени проводил с ней, и ей уже начало надоедать однообразное времяпровождение. Ей хотелось бывать и в кафе, и ночных клубах, и на концертах, вообщем, ей хотелось более насыщено проводить время, чего Маер невсегда мог себе позволить со своей скромной зарплатой. Маша начала давить на него. И Маер старался понять это. Он устроился на вторую работу и начал подрабатывать по ночам в магазине охранником. Хозяева магазина были молдаванами и большинство их сотрудников были их родственниками или земляками. Там Маер познакомился с Анжелой. Она работала продавщицей и была дальней родственницей хозяина магазина. Ей было 18 лет, и Маер был старше ее на 3 года. Нельзя сказать, что она была красавицей. Она была милой и веселой девушкой, очень приятной в общении. Маер и Анжела сразу понравились друг другу и долгими ночами проводили время вместе за разговорами. Они нашли взаимопонимание и незаметно их общение перешло в нечто большее, чем общение просто работников одного магазина.
Когда не было покупателей и хозяев, Анжела садилась на колени к Маеру и обнимала его. Бывало, украдкой они целовались, но им всегда что-то мешало. То приходили покупатели и заставали охранника и продавщицу, то приходили хозяева. Так они коротали ночи в объятиях друг друга. Затем, когда их смены не совпадали, Анжела начала приходить к Маеру в нерабочее время. Она увлеклась им и хотела проводить с ним больше времени. Но ее дядя, хозяин магазина, начал запрещать ей встречаться с Маером на рабочем месте. И он был прав, но Анжела была молода и безрассудна. Она приходила тайком. А вне рабочее время Маер категорически отказывался с ней встретиться , ссылаясь на большую занятость.
Маер не хотел серьезных отношений с ней, потому что всегда думал о Маше. Но его поведение заставляло его думать о том, что Маша может поступать так же в тайне от него, и его ревность стала все чаще проявлять себя. Она стала проявляться настолько часто, что Маша уже не могла этого выносить, но и не могла ничего сделать.
Маер уволился из магазина. В будущем, он увидел Анжелу только один раз через три года после того, как уволился. Он заехал в этот магазин, проезжая мимо него. Он вошел и сразу увидел Анжелу.
— Привет! – сказал он ей.
— Привет – ответила сухо она.
— Как дела? Что нового? – спросил он, глупо себя чувствуя из-за того, что не увидел в ней особой радости.
— Спасибо, все хорошо. Год назад замуж вышла.
— Поздравляю… – тема была исчерпана. Он взял бутылку лемонада, попращался и ушел.
Маер стал понимать, что не может встречаться с двумя девушками сразу. Он не хотел превращать отношения с Анжелой в шедевр, потому что был уже занят этим. Он не мог направлять свою энергию сразу в два русла. Но он не отказался от идеи случайных сексуальных связей. Только почему-то все, кто с ним встречался, всегда хотели серьезных отношений.

4.
Маер плохо запомнил следующие полтора года отношений с Машей. Все было очень однообразно. Постоянные скандалы «на пустом месте», великолепный секс по выходным, периодические вылазки в общество, в основном по Машиной инициативе и в кругу ее общения.
Они были разными людьми, но он каким-то непонятным для других людей образом, столь долгое время заставлял быть их вместе.
Его игра наскучила ему самому, но он продолжал. Он чувствовал, что попал в ловушку. Он хотел все прекратить, но не мог. Он слишком многое отдал за это, но видел в своем шедевре все больше и больше недостатков. Он видел насколько они разные. Взаимопонимания не было. Мало того, Маша раздражала его. В тяжелые времена его жизни она давила его, но он хотел видеть поддержку. Он даже пытался создать ее так, как он создавал все вокруг, но толи не так уж он сильно хотел этого, толи он создал, но ему это было не нужно. Ему больше не хотелось ничего создавать. Теперь, он, действительно, хотел, чтобы Маша стала Богом в его Игре, но это было невозможно, так невозможно, как, если бы художник нарисовал картину так хорошо, что потом сам захотел, чтобы человек из картины вышел и дорисовал ее. Просто, это был Мир Маера и только его, но он отдал его Маше. Он отдал его, но она этого не поняла и не знала, что с ним делать. Он пытался изо всех сил сделать ее равной себе, но все было бесполезно. Он пытался рассказать ей об этом мире, он пытался повлиять на нее так же, как влиял всегда, но она даже не хотела его слушать. И тогда он понял, что ей его Мир просто не нужен, потому что она всегда была равной ему: Она создавала свой Мир. Она делала это несознательно, следуя за своими Желаниями, и даже то, когда она шла наперекор им, ради Маера, она делала тоже по своему Желанию.
Маер не мог сейчас отказаться от нее, потому что он положил свою жизнь к ее ногам: он уволился со службы, с трудом нашел новую работу, поступил в институт, он работал день и ночь… Как все это можно забыть? Ведь, если бы не она, то его жизнь была бы совсем другой! Он думал так, но все чаще в очередной перебранке отпускал фразы наподобие: «Не нравится – найди себе другого!», «Ты мне уже надоела! Когда уже все закончится?», «Не пора ли нам расстаться?»… Они, оба осознавая, к чему ведут их отношения в определенные моменты стремились расстаться и даже делали попытки, но было еще невремя.
Первая попытка была Машиной инициативой. Они в очередной раз поругались. Маер, спустя некоторое время, с большим трудом вспомнит почему.
Маша и он были в гостях. Сидели с хозяевами квартиры, Серегой и Светкой, пили вино. Затем, Маша начала прилюдно хамить Маеру, по причине известной только ей одной. Он не хотел с ней ругаться при людях, но она довела его.
Маша сидела рядом с ним, справа, когда его мощный корпус слегка повернулся. Не вставая и даже не приподнимаясь, Маер своей огромной пятерней взял ее за лицо ( Как бы это странно не звучало, выглядело это именно так: Растопырив пальцы, он обхватил ими всю область ее лица так, что она не могла двинуть головой ) и резко пружинящим движением толкнул ее голову. Видимо, вино сказалось на его пространственной ориентации, потому что Маша со всего размаху ударилась затылком о стенку, которая была за ней. На мгновение Машины глаза потухли, и первой мыслью, которая промелькнула в голове Маера, была мысль: «Поругаться все-таки придется…».
Минут 10 Светка с Серегой откачивали Машу, но потом она пришла в себя и сказала то, о чем уже думала и сейчас нашла наиболее подходящий момент:
— Все кончено…
Маер молча собрался и ушел.
Они не виделись три дня. И все три дня Маер пил. Он пил не потому, что не мог пережить эту потерю. Он пил, потому что хотел выглядеть несчастным. Нет, не для кого-то – для себя. Он хотел видеть конец. Но на третий день он решил, что для конца все получилось слишком глупо. Он не хотел этого делать. Это же получилось случайно, а в его мире случайного конца не предусмотрено. Конец может быть только, если он сам это решит. И он решил. Решил написать ей сообщение по мобильному телефону. Он отправил ей два слова: « Я скучаю.» И тут же пришел ответ: «Тогда может позвонишь?».
Вторая попытка была уже инициативой самого Маера.
Он на тот момент уже давно уволился со службы и работал охранником в обувном магазине. Общество там было женское, и ему это нравилось. С продавщицами, в основном молодыми девушками, он был в прекрасных дружеских отношениях.
Однажды, у одной из них он попросил сотовый телефон и с незнакомого Маше номера отправил сообщение: «Привет! Ты мне нравишься, я учусь с тобой в институте, давай встретимся!». Что он расчитывал получить в ответ? Он не знал сам. Он знал одно, что хочет знать, как она поведет себя в этом случае: Встретится ли с мнимым обожателем, или нет. Но когда пришел ответ, все внутри его замерло. Скорей всего, что, на самом деле, он хотел, чтобы ему даже не пришел первый ответ. Хотя, он уже знал заранее, что он придет. У него в душе до сих пор сидело то, что Маша реально захотела с ним расстаться тогда, у Светки с Серегой. Он хотел ей отомстить. Сделать также, но, чтобы и на этот раз все прошло так же как и в первый. Только в этот раз, чтобы мучалась она.
В ответном сообщении было: «Привет! А ты кто?». Маер зажегся перепиской.
— Я – Сергей, я видел тебя в институте и ты мне очень понравилась. Давай увидемся и поговорим.
— А в какой группе ты учишься, Сергей?
— Я пишу диплом, а учусь в группе 45А – наугад ответил Маер, примерно зная нумерацию групп – Так что? Мы встретимся?
— А что ты не позвонил тогда?
— Я стеснительный. А если серьезно не хочу разговаривать по телефону – лучше воочию.
— Ну, хорошо. Давай завтра. – После этого ответа у Маера бешенно заколотилось сердце. Но он решил идти до конца. Ему хотелось поймать ее на лжи. Маер и Маша должны были встретится сегодня вечером и он хотел видеть, что она скажет ему.
— Нет, давай сегодня!
— И что это ты такой настырный, Сергей?
— Не хватит терпения дождаться!
— Хорошо. Подъезжай к институтской библиотеке к 17 – 00. – ответила Маша.
— А, ты знаешь, с тобой так легко общаться, пожалуй я сейчас тебе перезвоню! – отправил последнее сообщение Маер.
Он набрал номер с того же телефона. Маша взяла трубку.
— Здравствуй! Это я – Сергей! – нарочито четко, с грубизной сказал Маер.
— Маер… – выдохнула Маша, не зная, что говорить дальше.
— Ну и что? Нечего сказать, да?
— Я после этого даже с тобой разговаривать не хочу – попыталась перейти в нападение Маша.
— Приеду вечером, поговорим. – И Маер повесил трубку.
Он приехал после работы. Маша уже ждала его и подготовила свою версию оправдания.
— Ну и что? – начал Маер. Его голос пережимал комок толи обиды, толи гнева, толи просто возбуждения – Ты мне еще говоришь о том, что я слишком ревнив? Да ты – последняя тварь! Ты только и готова скакать к кокому-то Сергею, которому ты понравилась! Ну и что держит? Не один так другой! Неужели тебе не с кем погулять! Валяй! Но без меня! Или пока никто не наметился, да? Поэтому со мной еще, да? Ты просто сучка!
— Прекрати! Дай мне сказать!
— Говори, кто тебе мешает? Только вот, что тут можно сказать, если ты впалилась просто без права на отговорки…
— Вот, ты мне не даешь сказать и слова!
— Говори.
— Я согласилась встретиться не ради себя! Ты же знаешь, что я всегда думаю о Тане, хоть тебе это и не нравится, но ты должен был подумать об этом в первую очередь!
— Ты что? Совсем меня за дурака принимаешь, а? Такой нелепой отмазки я еще не слышал! Ага, ей парень звонит, говорит: «Ты мне нравишься», а она мне про Таньку! Вообще уже!
— Ну а что? Спроси у нее! Я впервую очередь предложила ей пойти со мной с целью познакомить ее! Мужикам все равно с кем знакомиться, а можно было сделать хотя бы Тане хорошо!
— Знаешь, что? Ты будешь лапшу на уши вешать кому-нибудь другому, а мне не надо! Все это конец и я не хочу больше иметь с тобой ничего общего! – он быстро оделся и ушел.
По пути домой Маша ему раз пять прислала сообщение с просьбой поверить ей, но Маер не отвечал. Два дня он не звонил ей и не писал сообщений. Потом, решил все-таки позвонить. Так они помирились и во второй раз. Это было в середине февраля.

5.
Приблежался очередной Новый год. И, как его предвестник, Машин день рождения. Самыми запоминающимися для Маера моментами за год были моменты, когда Маша уезжала. Тогда он чувствовал какое-то опустошение и в то же время облегчение. В эти дни он обретал все. Все то, что отдал в жертву любви: Свободу, Удовлетворение, Наслаждения, он обретал себя, как Личность, которая может жить ради себя. Он мог не думать о ней, не отчитываться перед ней, забыть ее, в конце концов! О, Господи, как же это было хорошо! Он видел, как другой Мир – Мир его друзей, интересов, вкусов, раскрывал перед ним объятия. Это был Мир взаимопонимания и поддержки. Мир тех вещей, которых ему не хватало больше всего. И он начал понимать, что проходящий год был не просто пустым годом, насыщенным скандалами и руганью – это был год заложения фундамента Нового Мира, в котором он был среди своих, среди людей которые его не обманут и всегда помогут. Он оценил и осознал то, что не только чувства женщины и к женщине могут сделать его счастливым. Больше того, эти чувства есть всего лишь дополнение к общему ощущению Счастья. Он осознал это и ему стало легче.
И Машин день рождения и Новый год с ней прошли по инерции. Это было похоже на тормозной путь автомобиля, когда он уже почти остановился, но засчет скорости движения все еще скользит вперед. Они оба уже знали – Все кончено!
Прошел еще месяц, и Машина мать приобрела билеты на отдых в зимний пансионат на две недели. Да, она никогда не упускала шанса насолить отношениям Маши и Маера. И теперь… Как носом, чувствовала ситуацию. Но это был еще не конец.
Накануне Машиного отъезда, вечером, Маер пригласил ее к себе домой. Он встретил ее на платформе станции метро, и они сразу же немного поругались. Причиной тому было опоздание Маши на полчаса. Но перебранка быстро закончилась – Маер не стал ее развивать, потому что направляясь к нему домой, он знал, что им предстоит заняться сексом, и он немыслимо этого хотел. Это был последний раз, когда они занимались сексом и если бы не он, то Маер в будущем, возможно, вообще не смог бы вспомнить последнего раза.
По пути к нему они зашли в магазин и купили бутылку японского сливового вина «Keco», а также фруктов и сладостей. Придерживая Машу за талию, Маер пропустил ее вперед при входе в квартиру. Они оба знали зачем приехали сюда, а также знали, что получив свое, они тут же уедут – Маша домой, а Маер провожать Машу. И Маеру стало неприятно. Он стал видеть эту ситуацию совсем иначе, чем скажем, еще полгода назад. Он не мог избавиться от мерзкого ощущения, как будто он привел домой проститутку. Привел, сделал свое дело и проводил. Это ощущение коробило его. Он не мог, не хотел, так относиться к Маше, даже если тех чувств уже не было.
Они немного посидели на кухне и, ни о чем не разговаривая, выпили вина. Они молчали. Им было не о чем говорить. Маер встал, взял Машу за руку и повел в комнату, на кровать. Она молчала села на край кровати и стянула с себя свитер, сняла бюсталтер и растегнула пуговицу и молнию на брюках, а затем многозначительно посмотрела на Маера, давая понять, что все остальное с нее предстоит снять ему самому. Он, стоя перед ней, растегнул рубашку и снял ее, чтобы Маше не пришлось долго возиться с пуговицами, затем он снял носки и, следуя ее примеру, растегнул ремень, пуговицу и молнию на джинсах. Он подошел к ней, поцеловал ее и повалил на спину. Даже в этот момент, когда конец их отношениям уже был предрешен, когда в нем сидело ужасное чувство отвращения к самой ситуации, даже сейчас он снова почувствовал мощный прилив страсти. И Маша почувствовала тоже. Но страсть эта была иной. Он не пытался доставить удовольствие ей. Он впервые стремился получить удовольствие сам. В глазах его все поплыло, как прежде, Мир закрутился вокруг него. Он засопел, как животное, резко сдернул с нее брюки и стащил трусики. Она, казалось, как прежде застонала от удовольствия, но стон ее был другим. В нем, в этот раз, не раздавалась эхом фраза: «Я люблю тебя!». Это был просто стон удовольствия. Без души. Без любви.
В пылу страсти Маша сдернула с Маера джинсы и трусы, которые остались на уровне колен. Он сам избавился от них, потому что они ограничивали его. Затем, он взял Машу за бедра обеими руками и развернул боком. Она осталась лежать в таком положении, закинув руки за голову. Маер взял ее за ногу и согнул ее ногу в колене так, чтобы ему было удобнее войти в нее. Затем, сначала медленно, но потом резкими толчками он ввел свой член в ее лоно. Маша во весь голос застонала. Комната переполнилась ее страстными криками. Маер двигался то плавно, то ускоряя движения, то снова замирал, чтобы вновь ускориться. Показателем этих ускорений и замедлений была громкость стонов Маши. Ускоряясь вновь, он слышал, как она еще громче, еще страстнее кричала. На протяжении тридцати минут, пока пот не полил с них обоих, они в одном положении занимались любовью. Он держал ее за бедра, чуть приподнимая ее таз, и вот почувствовал, как яркая судорога свела одновременно все мышцы Маши и волной передалась в его тело, которое отреагировало жестким выбросом спермы. В глазах потемнело и Маер повалился на кровать, чувствуя, что не далек от потери сознания. «Уф!» — выдохнул он. «Да… Хорошо было.» — сказала Маша, а он уловил в этих словах нечто большее, чем просто высказывание о сексе, как будто, это было высказывание за все сексуальные контакты, которые у них были.
Отдышавшись, Маер молча встал и пошел в ванную, принять душ. Смывши с себя пот и приведя себя в норму, Маер вышел. Маша стояла по середине комнаты, а в руках у нее был лист бумаги с его последними записями. «О, Боже, нет!» — пронеслось в голове у Маера: «Она прочла!». По мнению Маера, по его логике и аналитике, Маше ни в коем случае нельзя было читать то, что там было написано. Прочтение этого неизбежно вело к разрыву отношений. Но так как разрыв их отношений и так уже приближался, Маер в будущем не придаст этому никакого значения.

6.
Из записей Маера.
« Счастье – это то, что ты хочешь ощущать. Не я сделаю тебя счастливой, ты сделаешь себя счастливой сама. Я – это плод твоих Желаний. Я — дитя системы, Вселенского Разума. Я выполняю Роль, которая нужна Тебе. Я чувствую то, что ты хочешь, чтобы я чувствовал, а для этого я чувствую тебя и вижу тебя насквозь, я говорю тебе то, что ты хочешь слышать, я делаю то, что ты хочешь , чтобы я сделал, я воплощу в жизнь все твои мечты, но за это ты отдашь мне душу. Я не дам тебе еды, любви и тепла, но я дам тебе Жизнь… Ту жизнь, которая будет после меня. Я дам тебе осознание своей Роли, хотя на пути к этому ты получишь Все. Ты не должна узнать о том, что ты получишь раньше времени, потому что ты этого не знаешь, исключительно по собственному желанию. Я не должен ни о чем говорить, потому что ты сможешь все узнать и увидеть, сама, но ты пока не готова к этому. Если сказать тебе то, что будет позже, ты отвергнешь это, ибо оценить это ты сможешь только после. После того, как ты увидишь Мир новым, ты поймешь мою Роль, но она уже закончится.»
Конечно, Маша прочла эти загадочные записи. Естественно, она сделала свои выводы. Она сочла, что все написанное, написано Маером по отношению к ней. Маер не стал ничего объяснять ей, потому что она не поняла бы. Она не поняла бы ни смысла написанного, ни того, что это писал вовсе не он, ведь, почерк-то был его. Разве мог Маер объяснить какому-либо другому человеку то, что он понял за последнее время? То, что все вокруг это Игра некоего Создателя, который играет нами, но не ради удовольствия, а ради своего развития и расширения! И что он, Маер, каким-то чудесным образом научился разговаривать с ним прямо у себя в голове, путем разделения мыслей. Нет, он не мог говорить об этом. Да ему это было и не к чему. Он просто знал свою Истину: Некое высшее существо, наподобие Ангела, обратило на него внимание и теперь зачем-то пытается манипулировать его мыслями и действиями, искренне считая, что ему, Маеру, станет от этого лучше.
И знал он еще одно: Это существо нужно выгнать из головы, чтобы хотя бы оставшуюся жизнь прожить без вреда, причиняемого этим существом.

7.
За время прибывания Маши на отдыхе, они почти не созванивались с Маером. Зато тот, в первый же день ее отъезда, пошел со своим другом в ночной клуб на дискотеку. Они пошли просто посидеть, немного выпить, отдохнуть. Явного желания знакомиться с девушками у Маера не было, но, возможно, было смутное понимание того, что это ему скоро пригодится.
Маер и его друг – Рустам сидели за тем же столиком, за которым они останавливались всегда в этом клубе. Обслуживающий персонал уже знал их и им всегда предоставлялось это место, как постоянным и уважаемым посетителям. Клуб был простенький и его схема была стандартной: в середине зала был расположен танцпол, а вокруг распологались столики для посетителей и небольшой бар. Столик друзей находился с краю у бара и с этого месторасположения они могли свободно наблюдать за тем, что происходило на танцполе, а другие посетители клуба, танцующие и расположившиеся на других столиках, могли видеть их.
В этот раз они также сели за свой столик и в краткий срок опустошили бутылку шампанского.
Они уже собрались уходить, как вдруг к Рустаму подошла девушка и пригласила его потанцевать. Он, будучи человеком искушенным в сфере любовных отношений, завел с ней знакомство и пригласил за свой столик. Через некоторое время эта девушка, которую звали Наташей, со своей подругой Леной оказались за столиком Маера и Рустама.
С первых секунд общения Маер понял, что ни он для Лены, ни Лена для него, не представляет никакого интереса. Зато Рустам сразу нашел с ней общий язык.
С Наташей дело обстояло иначе. Когда их глаза первый раз встретились друг с другом:мимолетно скользя по окружающему, на секунду соприкоснулись, внутренний голос Маера сказал: «Она появилась не просто так!». Его сознание уже давно лилеяло мысль о том, что ему нужна девушка, которая поможет справиться с болью расставания с Машей. А также в его голове неоднократно проскальзывала мысль о том, что у него будет девушка по имени «Наташа». Нет, это не было ясновидением. Просто ему нравилось это имя – оно вызывало у него приятные ассоциации, к тому же у него никогда прежде не было девушки с этим именем. Это было не видение будущего — он создал ее. Создал, как воплащение своего очередного Желания, и Ролью Наташи в его игре было смягчение душевной боли, которая возникнет в нем, как в простом человеке, наделенном чувством привыкания, при расставании с Машей, к которому он уже начал себя готовить. Он начал готовить себя к самому главному за всю историю отношений с Машей – к их концу. К концу, который должен не просто закончить его творение, но сделать его по-настоящему красивым. Красивым, с точки зрения Маера — человека, который уже начавал осознавать, что есть внешний мир и что есть красота в нем. А красота – это завершенность, это идеал и это страдание. Наташа должна была исполнить роль «морального толкателя» к завершению отношений с Машей, а также мостика, переводящего через последстия серьезного удара по его физической сущности. Переводящего из одной жизни в другую его внутреннее всемогущее Эго, делая его бессмертным не только в его внутренних мирах, но и во внешнем мире, Мире Едином для всего сущего.
В связи с тем, что Роль Наташи по сути своей была вспомогательной, а не самостоятельной, ее существование уже было обречено на исчезновение вместе с миром, который Маеру предстояло теперь уничтожить. Но сейчас Маер не думал об этом. Секунду они смотрели друг другу глаза в глаза и все вокруг них замерло: резко пропала оглушительная музыка, люди снующие вокруг замерли, застыли Лена и Рустам, поднимающий бокал шампанского, застыли разноцветные мигающие огни ночного клуба, застыл выпускаемый на танцпол дым, застыло все… У Маера в голове так четко и ясно, что даже показалось как будто громко, прозвучала одна фраза: «Это она!», и все вокруг вернулось на круги своя: загремела музыка, засверкали огни, замельтешили люди.

8.
Внезапно, наступило утро. Администрация ночного клуба объявила о его закрытии, но четверым молодым людям не хотелось расставаться и прекращать гуляние. Они вышли из клуба, прошлись по улице, решая, что они будут делать дальше, и пошли в ближайшую сауну. Сауна не была очень хорошей – средний уровень. И хотя Маер привык ходить в сауны высшего уровня, так как последние полгода он занимался бизнесом, связанным с работой с саунами, его она устроила, потому что на улице был мороз, а ходить с утра, после гуляния в ночном клубе, в поисках лучшей сауны желания не возникало вовсе. Они купили несколько бутылок вина и еды, сняли одежду, надели банные простыни и поселились в этой сауне на ближайшие 10 часов. Конечно, когда они арендовали сауну, они не планировали оставаться там столь долгое время и сами еще не знали как долго они там задержутся.
Хотя, ничего особенного у них не происходило, они продлевали и продлевали время аренды. Лена и Рустам, оба оказались любителями бурной половой жизни, все свое время проводили занимаясь сексом.
Нельзя сказать, что Маеру не хотелось того же – хотелось, но он не был любителем секса с кем попало, где попало и когда попало. Он стремился превратить секс в занятия любовью, а для этого ему необходимо было хоть немного знать человека: знать его характер, знать его тело и знать о его чувствах. Но, как матушка природа одаривала чувствами друг к другу далеко не всех людей, так и наделяла тех, кто способен испытывать чувства и хочет этого, простой банальной физиологической потребностью. Так же получалось и с Маером. Он не испытывал возбуждения от одного взгляда на Наташу, в отличие от того, как это было с Машей, он даже не испытывал возбуждения, когда находился с ней рядом. Нет, у него не было проблем с потенцией, но отсутствовало то внутреннее ощущение, при котором сжималось все внутри и перехватывало дыхание, конечным результатом чего являлась эрекция. Эрекция возникала без этого. Просто эрекция – без чувств, без желания и, как следствие, без яркого оргазма. Концовкой такого полового акта всегда был выброс семени. Нет, не оргазм, хотя бы в части своего проявления, а выброс семени, как например, справление нужды. Но и при справлении нужды человек получает удовольствие, и Маер не хотел отказывать себе в удовольствии, пусть даже таком сомнительном. Он не хотел отказывать себе, потому что это стало бы первым шагом на пути к уничтожению созданного им Мира и к окончанию его незаконченного шедевра. Это было бы больше, чем просто секс. Это бы стало закономерным действием, перевернувшим всю его жизнь.
Маер хотел секса с Наташей, разумно и расчетливо. Они вдвоем пошли в комнату отдыха, которая специально предназначена для занятий такого рода и представляет из себя небольшое помещение, которое, в данном случае, ничего кроме кровати больше не содержало, под видом того, что их уединение это всего лишь забота о своих друзьях, которым за несколько часов занятий сексом в ней захотелось сменить обстановку и переместиться в общий зал. Они вошли и закрылись на защелку, чтобы дверь случайно не открылась и не смутила Рустама и Лену, которые по своей натуре были несмущаемы. Маер вошел и лег на кровать. Наташа села с краю. Несколько минут картина их прибывания в комнате отдыха оставалась такой же. Маер не мог подступиться к Наташе. Он просто забыл, как это нужно делать. А может и не знал вовсе, потому что до появления Маши его сексуальную жизнь нельзя было назвать слишком насыщенной. Тогда она у него только начиналась по-настоящему и человеком, знающим чего хочет женщина в сексе, его назвать было просто нельзя.
Но несколько минут хватило Маеру, чтобы преодолеть неясные ему проблески смущения и выработать стратегию поведения. Стратегия не было очень сложной. Он обхватил ее за талию и повалил на себя.
— Что ты делаешь? – спросила Наташа.
— Догадайся сама! – ответил Маер и глубоко поцеловал ее.
Они целовались, и руки Маера начали блуждать по ее телу. Он положил ее на спину и спустил простынь вниз. Когда обнажилась грудь, Наташа придержала простынь и не дала ей возможности исчезнуть в углу комнаты. Мало того, она не давала обнажать свое тело конкретно в области живота, как будто что-то прикрывала. Но Маер не замечал этого. Он занял положение сверху, целуя ее шею, грудь, приэтом одной рукой гладя ее ногу выше колена к ягодице и обратно. Наташа попытлась сорвать простыню с него, но одолеваемый каким-то нелепым чувством смущения, он воспрепядствовал этому. Это чувство смущения скорее всего было отголоском подсознательно воспринимаемого факта того, что сама Наташа удерживает простыню на животе, хотя ее грудь и ноги по самое лобное место были обнажены и доступны для ласк Маера.
Маер лег на бок, в сгибе локтя одной руки обхватив Наташу за шею, тем самым предоставив больше свободы второй руке, которая стремилась подобраться к промежности Наташи. Он продолжал целовать ее, одновременно массируя пальцами ее лоно.
Наташа начала издавать сладкие стоны, и Маеру оставалось лишь взять ее, но что-то ему мешало. Он не мог войти в нее. Он даже не пытался.
Вдруг, в комнату начали стучать. Это был Рустам.
— Маер, нам пора, время закончилось! Все! Собирайтесь!
Маер резко оторвался и сказал, делая вид, что расстроен:
— Ну, вот! Ничего не успели, а уже надо идти! Собирайся и пойдем!
Они вышли из сауны и остановились у дороги. Маер начал голосовать, с целью остановить машину, чтобы отправить девчонок домой. Тем временем, Рустам обменялся телефонами с Леной. Подъехал автомобиль. Рустам и Маер попращались и ушли, а девушки – уехали. Маер не взял телефона у Наташи. Он не хотел ее больше видеть. Она была ему неприятна, а то, что он делал с ней, коробило его. Но это была всего лишь привычка. А точнее «отвычка» от общения с другими женщинами. Маер не взял номер телефона у Наташи, но знал, что они еще встретятся.

9.
На следующий день Маер позвонил Рустаму и спросил номер телефона Лены. Затем, он позвонил Лене и спросил номер телефона Наташи.
Наташа была старше Маера на 4 года. Она была замужем и имела сына. С мужем, после семи лет семейной жизни, жизнь не складывалась, но обремененные жилищными проблемами они продолжали жить дальше вместе. У них была своеобразная коммунальная квартира – каждый из них жил в разных комнатах и не скрывали друг от друга свои своих любовных похождений.
Наташа имела большие проблемы со здоровьем, и ее живот был «украшен» множеством отвратительных шрамов — следов большого количества сложных операций.
Она была неординарным человеком и своим общением и периодическим поведением проявляла в себе признаки психологических отклонений. Ее общение с другими людьми могло меняться от агрессивного к веселому и доброжелательному в течении одной минуты без явновыраженных причин. Если она улыбалась, то это совсем не значило, что она испытывает положительные эмоции, потому что через секунду в ее выражении лица уже можно было разглядеть не улыбку, а, например, принебрежительное, с оттенком отвращения, выражение. Слушая ее рассказы о ее бывшей личной жизни, Маера бывало коробило от того, как она говорила о своих бывших любовниках. В ее интонации, порой, звучало столько ненависти, что это заставляло задуматься о ее психическом состоянии. Хотя, о ее психическом состоянии более-менее понимающего в психологии человека могло заставить задуматься хотя бы ее переменчивое поведение. И не просто переменчивое, а переменчивое настолько, что в один момент она могла вдруг внезапно зарыдать, а в другой – засмеяться. Причины ее поведения было выяснить сложно. Но Маеру это нравилось. Конечно же, он видел ее состояние, больше того – он даже знал о причинах резких перепадов ее поведения, но так же, как это могло оказаться опасным для простого человека, Маеру это могло быть полезным. Нет, он не собирался склонять ее к противозаконным действиям в свое благо. Для него это была маленькая копия, естественно, худшего качества, того шедевра, который он создавал четыре года. Нет, в отличие от Маши он не делал шедевра из их отношений. Он полностью сделал все наоборот. Он стрался создать ужасное творение, основанное чуть ли не на поклонении ему, но получился шедевр. Причем за максимально короткий срок. Получилось на подобие того, если бы Малевич рисовал изначально «Белый квадрат», а потом, окончив его принялся за «Черный», который уже и получил такую известность, как «великое творение». Красоту этого творения он признает гораздо позже. Он не зависел от Наташи, больше того, он сделал ее абсолютно зависимой, он отказался бы ей помочь, если бы она нуждалась в помощи, и ему бы это ничего не стоило, он принес в ее жизнь любовь, о которой она давно уже забыла, и пренес безганичные страдания. Она старалась быть для него максимально «удобной» девушкой, и он этим пользовался. Он говорил ей: «Сегодня можешь приехать!», и она приезжала, он говорил ей: «Сегодня у меня будет другая и тебе делать здесь нечего!», и она принимала это. Хотя, на самом деле, конечно, никаких других у него не было. Он никогда не взялся бы за два дела, потому что не смог бы довести до конца ни одного. Но говорил он ей это для того, что бы насладиться тем, что сделал снова и как это получилось. А точнее, не насладиться, а утешиться этим, потому что появилась она с другой Ролью. Вообщем, она была идеальной для той Роли, которую она исполняла, и в этом Маер видел еще одно доказательство того, что он сам создал ее в своем Мире.
Две недели он разговаривал ночами с Наташей по телефону, периодически встречался с ней, занимался с ней сексом. Через неделю она призналась ему, что любит его и хочет жить с ним вместе, но он ответил ей грубо:
— Не говори глупостей! Ты замужняя женщина, но не умеешь ценить семью! Для тебя все одно – ветер, захотела полетела к одному, захотела – к другому! Но у тебя есть, если и муж не в расчет, то – сын! О нем думай! Мамаша хренова! Чтобы я больше об этом не слышал!
Ей не нужно было повторять по несколько раз. Эта тема больше не поднималась.
Но для Маера это все было ерундой. Он знал, что скоро приезжает Маша, и чувствовал то, что ему предстояло пережить. Он чувствовал, что это было уже близко.

10.
Маша приехала с отдыха в воскресенье вечером. Приехав, она даже не позвонила Маеру, чтобы возвестить о своем приезде. Он знал, что она приезжает в воскресенье, но тоже не стал звонить ей. Он позвонил ей в понедельник вечером.
— Привет! – сказал Маер.
— Привет…
— Что не позвонила вчера? – спросил он
— Не захотела. – ответила Маша.
— Что значит не захотела? Ты что сама по себе живешь? О других думать не надо, хотя бы о тех, с кем встречаешься 4 года? – Маер почувствовал в себе гнев, а также волнение, которое было вызвано безразличным голосом Маши. Он понимал, что ее безразличие говорит о многом.
— Ну вот не захотела и все! – жестче ответила она.
— Ты последняя эгоистка! Меня твои ответы раздражают! Ты не можешь сказать нормально что ли? Что за идиотизм?
— А что говорить-то, если и так все понятно! Не захотела и все!
— Хорошо…- Маер глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Он попытался перейти на другую тему – Расскажи тогда что и как было в пансионате!
— Да, ничего не было. Все нормально – ледянным голосом ответила Маша, что вызвало у Маера новый прилив гнева.
— Вот как с тобой разговаривать? А? Ты же наверняка своей мамаше вчера весь вечер рассказывала о том, что там было а мне одну фразу, да? – орал в трубку Маер – Если ты уже со мной разговаривать не хочешь, то что тогда делать?
— А что тогда делать? – ледяным голосом переспросила Маша. Маер почувствовал, что сейчас он должен сказать ту фразу, которую он десятки раз говорил в пылу гнева и которая не несла в себе того смысла, который сейчас выйдет наружу из его горла. Он чувствовал, что, подводя свой разговор к этой фразе, Маша подводила его разговор к ней же. Он знал, что она ответит ему, он боялся этого своей сущностью участника Игры, которую он сам создал. Он знал, что с концом этой игры закончится и его Роль, а значит, он умрет. Останется только Создатель, который создаст новую Игру и нового Игрока. Но это будет уже не Он.
— Может ты хочешь расстаться? – голос Маера стал спокойнее, но ком здавил горло настолько, что он еле-еле выговорил слово «расстаться». Он чувствовал конец игры уже рядом и дышит ему в лицо.
— Да, хочу… – ответила Маша.
Конец. Маер создал свой шедевр. Предстояли последние штрихи, которые он уже будет делать один. Это штрихи безграничного страдания.
Минут пять они оба молчали в трубку не в силах сказать что-либо, потому что горло не позволяло говорить забитое комом обиды, как глаза не позволяли видеть залитые слезами горечи, которые текли ручьем у обоих.
— Но я же не могу без тебя! – не своих голосом, почти шепотом выдавил из себя Маер.
Маша молчала. На том конце трубке слышались очень тихие всхлипы. И это заставляло настолько радоваться своему шедевру Создателя, что это почувствовал, не смотря на свое горе, даже Игрок.
— Пока… – выдавил последнее слово Маер и резко повесил трубку.

11.
Эпилог.
Маер издалека почувствовал теплый ветер метро, который дул из вестибюля станции. Создавалось ощущение, как будто, ветер не вырывается наружу, а затягивает внутрь. На улице местами лежал снег, хотя по большей части под ногами хлюпали лужи. В лицо дул холодный сильный ветер. На улице находиться было невыносимо. Эта питерская погода так изменилась за последнее время. Зимой не было ни мороза, ни хрустящего скрипения снега под ногами, ни метелей – был только ветер, холодный ветер, который выбивал душу из тела. Маер ощутил на себе дыхание метро. Оно всегда вызывало у него приятные ощущения, но сейчас он не почувствовал ничего.
Он шел, как робот, не зная куда и зачем. Он шел имея какую-то цель, но он не помнил о ней и даже не пытался вспомнить. Он шел по пути, по которому мог пройти с закрытыми глазами. Этот путь он проходил изо дня в день, из месяца в месяц четыре года. Он ехал к Машиному дому, чтобы опустить ей в почтовый ящик письмо, в котором он написал о том, как ему больно, о том, что жизнь не нужна ему больше, о том, что он не может забыть Машу. Зачем? Он знал, что это ничего не изменит. Да и хотел ли он что-то изменить?
Возможно, он хотел, но он был всего лишь пешкой в игре Создателя, поэтому он не мог ничего изменить. Его письмо было криком отчаяния, криком души, которого никто не услышит. Он не знал для чего это нужно, потому что осознавал, что все кончено. Кончено раз и навсегда.
Он вошел в вагон электрички, сел и поехал. В его голове крутились воспоминания о том, как он не раз встречал Машу на той станции, на которой он только что сел. О том, как он сотни раз провожал ее по тому же пути, по которому едет сейчас, о том, как они вместе сидели и разговаривали всю дорогу. Разговаривали о бурном сексе, которым только что занимались у него дома, о том, что они будут делать завтра, о подругах и друзьях… Все прошло. Игра окончена, но Создатель игры не давал ему забыть о Маше. Он не давал забыть и не давал умереть. А зачем жить? За прошедшие две недели после расставания с Машей он не раз хотел покончить с собой. Он даже больше не считал самоубийство слабостью. Просто ему было наплевать. Он не видел смысла жить. Несколько раз у себя дома он набирал ванну теплой воды, залезал в нее, брал лезвие и чиркал им по венам, но на коже оставались лишь безобидные царапины. Он думал: «Нужно сильнее резать!», резал сильнее, но результат был тот же, он бил лезвием по венам изо всех сил, но результат снова оставался прежним. Это было похоже на мистику. Сила у него была, и лезвие не было тупым, и кожа его не была металлической, но кроме слабых царапин и небольшой опухоли от давления лезвия на руке не оставалось даже следов суицида. Он не верил своим глазам. И он прекратил попытки лишить себя жизни. Он даже не задумывался тогда почему так происходило. Но ответ был. Не хотел жить только Маер, но Создатель хотел. Больше того, Создатель даже не воспринимал его попыток серьезно. Он наслаждался страданием, которое испытывал Маер, и он мог уничтожить его уже тогда, но его шедевр еще не был окончен.
В этот период Маер начал абсолютно четко разделять свои мысли и мысли Создателя. Он понял, что он есть ничто, и понял что есть Создатель Игры, в которой Маер был марионеткой. Создатель был просто мыслью, которая материализовалась в его голове, а затем во внешнем Мире, которая способна была к дальнейшей материализации и которая имела единственную цель – Расширение. Это была не просто мысль – это было олицетворение всего внешнего Мира, Единого и Всеобъемлющего, мысль, которую он уловил в своей голове, уловил и, с помощью своих мыслей, которые по сути являются частью Создателя, преобразовал в ту форму, в которой человек вообще способен ее хоть как-то воспринимать своим ограниченным сознанием. Он, Маер, создал из этой мысли Высшее Существо, которое в свою очередь создало Маера. Не было никакой Игры. Сознание Маера, придавая смысл существованию этой посторонней мысли в его голове, создало эту Игру, а значит, сам Маер и был Создателем.
Он сидел в вагоне весь помятый, щетина на его лице уже превращалась в бороду, волосы уже отросли из короткой стрижки до того уровне, когда стало видно его изредка разбросанные седые волосы, и торчали свалявшимися клочьями в разные стороны. Запах алкоголя уже въелся в него. Две недели, день за днем, он пил. Проснувшись трезвым, первым делом он начинал пить. Маер не был пьяницей и не был склонен к пьянству. Он даже не старался пить до состояния полного забытья. Пьянство даже не помогало ему забыть, больше того, оно обостряло его восприятие. Он пил, потому что играл Роль страдальца. И пока его Роль не окончена, пока он ее играет, он – жив. Он сам хотел бы исчезнуть, прекратить играть, но он был не способен прекратить Роль, потому что его сознанием управлял не он.
Глаза Маера были мокрыми и красными. Он ехал и смотрел в одну точку. Холодный мужской голос объявил станцию. Маер вышел из вагона, поднялся на эскалаторе, вышел из метро под удары холодного ветра и пошел к дому Маши. Подойдя к нему, ему показалось, что все здесь изменилось, стало другим. Он вошел в парадную и увидел, что все почтовые ящики сломаны. Тогда он вызвал лифт и поднялся на привычный этаж. Положил письмо у порога, позвонил в дверь, не спеша, зная сколько времени может понадобиться, чтобы открыть дверь и не застать его, он вошел в лифт, нажал кнопку первого этажа и, уже слыша шаги за дверью, уехал.

12.
Проснувшись с утра дома, первым делом Маер ощутил невыносимую головную боль. Он встал и пошел на кухню. Вместо утреннего кофе и легкого завтрака он открыл очередную банку пива. Он выпил ее залпом, как воду. В голове немного прояснилось и он вспомнил, что вчера подбросил под Машину дверь письмо. Слабая надежда на то, что она, прочитав его позвонит и скажет, что не может жить без него, теплилась в его душе. Хотя, нет! Она теплилась в его голове.
Он представил, что вдруг раздастся звонок телефона и Машин голос скажет ему это. Но, внезапно, на мгновение он почувствовал себя легче. Он абсолютно четко понял, что в этом случае он откажет ей. Он скажет ей: «Нет, родная, прости. Ты сама хотела этого! Это был последний раз!». Но тогда ради чего эти мучения? Он же сам знает, что не будет с ней больше. Он же сам знает, что не хочет быть с ней! «Для чего эти страдания? Почему? Привычка? Да, наверное, это привычка. Надо это вытерпеть. Надо просто отвыкнуть! Но, если я реально понимаю, что не хочу быть с ней, но все равно стремлюсь к этому, то, что это? Наверное, это этот… Второй… Или первый… Или сейчас думаю не Я, а – Он? Точнее, не Он, а –Я?»
— Что ты себе голову марочишь, будто не понимаешь что к чему? Ты можешь страдать, можешь резать вены, которые никогда не перережишь, можешь пить так, чтобы все видели, как ты страдаешь, но вот только не нужно разыгрывать из себя сумашедшего! Все, что происходит с тобой- реальность, а сумашествие – обман!
— Но что есть реальность? Если на самом деле мои страдания не так велики, насколько это выглядит! Значит это тоже обман!
Маер сел на кровать. Совершенно неожиданно ему в голову пришли воспоминания о Маше. Он вспомнил нежность ее губ, запах ее волос, тепло тела – он почувствовал ее рядом, и его глаза налились слезами. «Господи!»- закричал он у себя внутри. Горло передавило, а внутри все рвалось на куски. Вдруг его снова отпустило:
— Что орешь? Что по-твоему это тоже обман, да? – ответил ему голос второго его сознания- По-твоему, ты страдаешь меньше, чем это видят окружающие? Тогда будешь страдать сильнее, если у тебя еще есть силы это выдержать!
— Я не понимаю ни черта! Я это я или не я? И что есть Игра, а что есть на самом деле?
— Ты это есть ты! Все в мире двоично! Двоичные коды, черное и белое, начало и конец, мир внутренний и мир внешний! Все бинарно! И твое сознание тоже есть часть этого мира, а, соответственно, оно тоже двоично!
— Шизофрения и нешизофрения, ясно… Пойду-ка еще выпью, а то уже совсем с головой беда.
Маер встал с кровати и сказал вслух: «Трезвость – это болезненное состояние человека, вызванное недостачей алкоголя в крови!». Пошел на кухню, взял новую банку пива и включил телевизор. Шли новости.
— Да, какие же люди все таки ничтожные – сказал сам себе Маер, посмотрев ролик о
прошедших в стране митингах. – Как муравьи, копашаться, копашаться, будто сами
понимают зачем… Будто они вообще существуют. Придумали себе цели, придумали
себе занятия и бегают во благо народа! Мучаются, борются! Как будто, это кому-то,
кроме них самих, нужно.
— Хватит, дурить! Ты сам точно также пару лет назад бегал по митингам, борясь за
нормальное существование народа!
— Но я и не говорю, что делал это для народа! Я делал это для себя! Мне это нравилось! Мне нравилось делать добро! А, смотреть на них со стороны, вовсе не интересно.
Вообщем, мой мир, и я, это одно, а смотреть на других смысла никакого нет.
Маер встряхнул головой, будто вытряхивая из себя дурные мысли, взял телефон и набрал номер Наташи.

13.

Наташа приехала к Маеру поздно вечером. Он предложил ей выпить, но она отказалась. Он взял банку пива и снова лег на диван, включив телевизор. Он смотрел то, что показывали, но не видел ничего. Это была уже 12-ая банка за день. Наташа легла рядом и начала что-то рассказывать о своей семье. «Неужели ты думаешь мне это интересно?» — подумал Маер: «Заткнулась бы ты лучше! И зачем я вообще тебя позвал?».
— Смотри, как она податлива. Она делает все, что ты ей говришь – сказал голос у него в
голове.
— Ну и что?
— Она готова отдать тебе душу. Так забери ее. Ведь, для этого ты ее и позвал!
— И зачем мне ее жалкая душонка? Что я буду с ней делать?
— Она даст тебе силу!
— Какие силы ты о чем? Откуда ты вообще взялся? Так было хорошо без тебя…
— Я всегда был здесь. Я был изначально и я всегда был тобой. Тобой не внешним, но внутри твоей души. Помнишь, когда тебе нравилось доводить Машу до слез? Это был Я! Помнишь, когда тебе нравилось поругаться с ней? Это был Я! Помнишь, в самом начале, ты два раза в месяц дарил ей алые розы? И это был Я! Помнишь, ты любил ее до безрассудства? Это был Я! Но скажи мне, когда был ты?
— Во всех тех случаях, что ты сейчас назвал!
— Правильно, это был ты! Это был тот ты, которого видела Маша, и был тот Я, которого она никогда не увидит! Ты покупал ей розы и думал: «Сделаю своей любимой приятно», а я думал: «Сделаю так, чтобы она не могла без меня жить, чтобы она влюбилась в меня!», но ты всегда добавлял: «Чтобы она всегда была со мной», а я молчал тогда, потому что знал, что она не будет с тобой всегда. Но так как мы одно целое ты тоже чувствовал, что этого не будет.
— Но для чего это все было?
— Чтобы ты дал мне знания, силы и опыт. Чтобы ты выполнил свою Роль – составил звено в цепочке мыслей и цепочке событий, которые ведут к избавлению от страданий не только тебя, но и меня.
— А мне что до тебя? Мне плевать! Я, все равно, уйду, сольюсь с ничем, исчезну, сгину… Кто ты такой вообще? Ты это есть я, а значит, тебе без меня не как!
— Ты ошибаешься! За мою биологическую жизнь у меня еще будет сотни таких же как ты! Только я буду создавать их с учетом того, как вели себя предыдущие! Буду создавать их с учетом прежних ошибок. Я буду оттачивать каждую Игру, Роль, каждый шаг… Буду оттачивать так, чтобы ты, как Единица Разума, прожил свою жизнь не напрасно! Кто я? Я это ты! Но я это Мир! Я – это Бог!
— Совсем уже с ума сошел! Ты сам-то слышишь, что ты говоришь сам себе? «Я – Бог»! Какой ты Бог? Ты букашка! Молекула! Микроб! Ты всего лишь человечишка! Что ты можешь? Ну, что ты сделал сверхъестественного, чтобы считать себя Богом? А?
— Я создал этот Мир! И я явялюсь его воплощением! Я не человек! Я мысль в твоей голове! Точно такая же мысль, как и мысль другого человека! У меня нет голоса, у меня нет характера, у меня нет воспитания и ничто на меня не влияет! Но я влияю на все! Ты думаешь, что все твои Желания сбываются потому, что тебе везет? Нет! Я создаю это! Я создаю даже твои Желания, которые заставляют тело воплощать их! Видеть их и ощущать их! Более того, ты и есть просто тело, выполняющее свое предназначение! Ты заполняешь пустующее место, в моей мазайке! В Игре, которую тебе, просто мясу, никогда не понять, потому что твои животные мысли, инстинкты и потребности – это всего лишь программа, моя же программа, которую я создал для существования тела! Но твой Разум, так же мой Разум! Ты делишь нас на двоих и говоришь со мной в своей голове! Это смешно! Ведь, ты разговариваешь сам с собой!
— Значит, я это ничто? А ты это Бог?
— Ты так ничего и не понял. – Но кто сказал эту фразу Маер не смог разобрать. Толи это был Создатель Игры и Мира, толи он сам. Он запутался.
Резко поднявшись с дивана, Маер взял за руку Наташу, продолжавшую что-то там говорить, сдернул ее с дивана и сказал:
— Тебе пора!
— Что с тобой?
— Убирайся! Ты мне осточертела! – повысил голос Маер и подумал: «Ты что делаешь, идиот?»
— Маер, не надо так!
— Вали к своему мужу, дура! Ты, что здесь разлеглась? Ты себя со строны-то видишь? Ты замужем, ребенок дома, а ты с молодым пацаном на диване валяешься и что-то там жалуешься о том, как тебе хреново! Ты мне противна!
Глаза Наташи намокли, она выдернула руку, медленно демонстративно прошла в прихожую, оделась и ушла. Маер проводил ее, закрыл за ней дверь вернулся на кухню, налил себе в бокал вина и ему стало легче. Он хотел сделать что-то вопреки своей Роли. И ему показалось, что он сделал это. Он поступил наперекор Создателю и на душе его стало легче… Но мог ли он что-то сделать наперекор Создателю?

14.
Прошел месяц с тех пор, как Маер расстался с Машей. За это время он ниразу не позвонил ей, ничего о ней не слышал и не знал, как она там. В начале, кто-то звонил ему по среди ночи, но, когда он брал трубку, то в ответ слышал гудки. Он был уверен это была Маша. Он знал это уже тогда, когда слышал первый звонок телефона. Он чувствовал, что она страдала и ему это нравилось. Нет, не ему. Это нравилось Создателю. Но он так явно ощущал, что это его эмоции, что ему начинало иногда казаться, что Создателя не существует и это все игра его воображения. Игра воображения человека близкого к сумашествию.
Маер слышал первый звонок телефона и бежал к нему, чтобы успеть застать какие-либо звуки. Чтобы успеть застать Машино Желание поговорить. Возможно, сказать, что Она снова хочет быть с ним. Успеть застать это и получить возможность ответить ей отказом. Он хотел, чтобы такой сильный человек, как Маша сломался, чтобы она набрала номер и тем самым признала то, что она сломана. И тогда он, Маер, нанес бы ей еще больший удар, чтобы добить ее. Он ответил бы ей отказом!
Прошел месяц, и Маеру стало лучше. Да, его по-прежнему терзало внутри что-то. Но что это было? Какое-то странное волнение, нехорошее ощущение… Откуда оно бралось? Маер знал откуда. Это было желание убедиться в том, что Маша страдает. Он уже больше не думал о том, как бы он ответил ей, если бы она попросила его снова быть с ней. Он знал, что этого не будет, но ему нужно было убедиться в том, что она страдала. Порой, он говорил себе:
— Откуда эти мысли? Зачем ей страдать? Она не сделала тебе ничего плохого! – Но Создатель не отвечал. – Для чего тебе ее Страдания?
— Я же ее любил, возможно, люблю еще! Я не могу так думать! Пусть она будет счастлива! – Но отвечал он сам себе, это был не Создатель.
Со временем боль проходила. Насколько Маеру становилось легче, настолько слабее он различал мысли Создателя. Он говорил с ним. Он пытался говорить с ним. Но ответа от него не было. Ему отвечал он же сам, но он знал это был не Создатель.
— Куда ты пропал? – спрашивал он у Создателя. Но пока у него не возникало новой мысли, он слышал тишину. «Да, ну и состояние у меня было! Начал выдумывать черт знает что!» — думал Маер.

15.
Через полтора месяца после разрыва Маер нашел повод и позвонил Маше:
— Привет! – ровным голосом сказал он.
— Привет… – неожиданно обрадовано ответила Маша.
— Слушай, у меня тут твоя куртка осталась, наверное, надо отдать?
— Нашел повод, да? – ответила она веселым голосом – Я и сама хотела тебя увидеть!
— Да, нет, почему повод? Куртка-то у меня… – Маер смутился ее проницательности.
— Да, она мне не нужна!
— Ну, что тогда не надо отдавать?
— Надо! Конечно, надо! Я хочу тебя увидеть! Приезжай ко мне, поговорим хоть!
— Хорошо, завтра заеду часам к десяти… До завтра, тогда… Пока
— Буду ждать! Пока!
Маер повесил трубку и почувствовал, как прилив прежних эмоций подкатил к его груди. Ему захотелось быть с ней, ему захотелось все вернуть. Это были такие сильные эмоции, что он даже не заметил того ощущения на заднем плане, что это просто невозможно. Он говорил себе: «Смотри, как она обрадовалась! Она тоже хочет меня видеть! Она хочет быть со мной! Это же сразу видно!». Он кричал это в своей голове, кричал так громко, что не слышал больше ничего.
Маер приехал к ней вечером. Позвонился в дверь и услышал ее шаги. Он знал ее шаги наизусть. Щелкнул замок двери. Дверь открылась и он увидел ее. Она была одета так, как всегда одевалась дома. Прическа ее осталась прежней и прежним остался голос, но это была не Маша. Точнее, это была как раз Маша, но не «Его Любовь». Она улыбнулась ему, но он видел эту улыбку впервые. Ее голос он тоже слышал впервые, и волосы другие… Это не она! Это другой человек! Чужой человек!
Маер видел, что «Его Любви» больше нет, но что же делать? Куда податься? Где найти ее? Как сделать из этой абсолютно другой девушки Машу? Как ее вернуть? Быть с этой? Нет, она хоть и похожа на нее, но не она. Она даже ведет себя по-другому. Не то, чтобы совсем по-другому, но… Не так, и это даже неприятно. Да, Маеру была неприятна эта девушка, но он надеялся достать из нее Машу. Он сидел на кухне, пил чай, смотрел на нее и не знал, что сказать. Она что-то говорила об учебе, о даче, но он не слушал ее.
— Давай, начнем все заново? – перебил он ее на полуслове. Он знал ее болтавня не к
чему не приведет и его раздражало то, что она несет всякую чепуху.
— Что? – осеклась Маша.
— Давай, все заново? Я так скучал без тебя… – Маер сказал это и замолчал. Маша тоже молчала.
— Нет, прости. Я тоже очень скучала без тебя. Я очень страдала. Мама успокаивала меня все это время. Это было ужасно. Но это нужно было пережить и, начав все заново, мы обрекаем себя на те же страдания снова! Это очень опасно – В этот момент Маер ярко увидел Машу в этом абсолютно чужом человеке. Когда она сказала о том, что страдала, у Маера от удовольствия перехватило дыхание. Но он расценил это, как радость того, что он, наконец, увидел Машу.
— Любовь вообще опасна! Можно получить столько боли… Только… Знаешь, чем эта боль отличается от другой? Тем, что когда страдаешь от разлуки с любимым человеком, и тебе очень больно на душе – ты, все равно, не жалеешь ни об одной минуте, проведенной с этим человеком, и счастлив от того, что эти минуты у тебя были. Разве у нас что-то было не так? Скажи мне! Что было не так?
— Все было не так, Маер…
— И когда стало? – поникнув, спросил он.
— С самого начала было… – ответила Маша, потупив глаза.
У Маера все оборвалось внутри. А все-таки, как хорошо, что она страдала и мучилась не меньше, чем он!

16.
Ночью у Маера дома собрались его близкие друзья. Девчонки сделали поесть, Маер открыл бутылку коньяку. Он знал, что этот вечер последний для него. В комнате громко играла музыка, а лампа дневного света придавала бледный оттенок лицам людей.
Друзья уделяли Маеру много внимания. Они переживали за него, и он это ценил. Но сейчас, он вдруг не захотел такого внимания. Он хотел быть снова душой компании, а не ее болью. Он рассказал какой-то пошлый анекдот. Все засмеялись. Может быть, потому что вдруг неожиданно увидели хорошее расположение духа Маера, но это хорошее расположение духа исходило не от него. Потом он снова призадумался и сказал:
— Как думаете, может мне расстаться с этой Наташей?
— Маер, тебе решать! – ответили ему.
Тогда он взял телефон и написал сообщение: «Между нами все кончено!». Отправил его. Все замолчали и почувствовали нарастающее напряжение.
Наташа не перезвонила. Маер взял стопку и выпил.
— Не пошло! — изрек он.
Прошло полчаса и в дверь раздался звонок. Кто-то настороженно сказал: «Наташа!». Маер замер. Так не хотелось открывать дверь. Но пришлось. Это, действительно, была Наташа. С порога она бросилась ему на шею вся в слезах:
— Что с тобой? Почему ты так со мной?
— Просто, твоя Роль для меня окончена. – ответил Маер.
— Я же не могу без тебя! Я же тебя люблю! – Маер не ответил. Знаком он пригласил ее в дом.
Наташа вошла, хлюпая носом и вытирая глаза, и разделась.
— Пить будешь? – спросил Маер.
— Да!
Наташа сидела за столом, а Маер продолжил общение с друзьями, делая вид, что не замечает ее. Боковым зрением он видел, как она встала и вышла с кухни. Все решили, что она пошла в ванную вымыть лицо. Но прошло минут 20, а она не появлялась. Маер с неохотой подошел к двери в ванную и постучал. Никто не ответил. Он дернул за ручку, но дверь была заперта изнутри. Он взял нож и вскрыл замок. Наташа сидела на краю ванной, а по руке ее струйкой бежала кровь. Он вынул ремень из брюк, перетянул ей вены и вымыл руку. Рана была несерьезной.
— Не дури больше! У тебя ребенок, о нем подумай!
Маер вывел Наташу из ванной, посадил за стол и налил ей коньяку. Она молча выпила.
— Пришла в себя?
— Да…
— А теперь собирайся и уходи!
Она встала, оделась и ушла. Больше Маер ее никогда не видел, хотя она много раз звонила ему, просила о встрече. Звонили ее подруги, рассказывая о том, что Наташа в больнице, потому что съела каких-то там таблеток, но Маеру было все равно. Он даже не испытывал сочувствия к ней. Она была ему противна. И он был рад, что сам себя так не вел.

17.
На следующий день Маер был у себя дома и пил вино. Огромное кухонное окно открывало вид на детскую площадку. Солнце зашло за дом и оставляло в кухне Маера лишь тень. Вечернюю тень прожитых терзаний. С высока было видно, как людишки, словно муравьи, бегают по площадке за своими муравьятами и уже начинают разбредаться по своим логовам. Кучка муравьев с заходом Солнца медленно таяла, а муравейник наполнялся кишашей изнутри массой, которой не было видно снаружи.
Маер пил, но желание пить таяло, как кучка людей за окном.
— Ну и зачем это пьянство? Веди себя, как мужик! Пойди приведи себя в порядок, прими ванну, побрейся, отпарь свои брюки. И нечего тут убиваться! Да, она тебе и не нужна была!
— Просто она другая уже…
— Она была всегда такой, это и есть Маша. А ты ведешь себя, как размазьня! Но ты сильный! Ты просто сделал ошибку – ты позволил себе любить ее!
— Я не позволял, это Создатель заставил. Это не было моей волей!
— Просто сделай для себя вывод – нужно быть сильным. Нужно жить ради себя, а не отдавать свою жизнь кому-то, потому что Ты – это Ты, и ты рожден и живешь только потому, что Ты это Ты, и жизнь должна быть только Твоей!
— Так, стоп… С кем я сейчас разговаривал? Это не Создатель! Неужели, я чокнулся настолько, что в моей голове существует теперь больше чем два сознания?
— Прекрати, ты разговариваешь сам с собой!
— Да, сам с собой – подумал Маер, вникая. – Так, медленно проанализируй свои мысли – они начали существенно отличаться от моих прежних после того, как Я понял, что в моей голове два сознания. Но кто же тогда тот с кем я говорю теперь?
Маера вдруг осенило – Разговор в его голове был между ним Новым и остатками его Старого. Игра окончена, и Создатель сотворил новую Личность.
— Это я и есть! Но это уже не я! Прежний Маер почти умер. Это он хотел увидеть
Машу! Это он нашел предлог для встречи! Он под контролем Создателя, которому нужну было увидеть Страдания! И Маша так обрадовалась мне, потому что тоже хотела увидеть страдания с моей стороны, ведь, она тоже под контролнм Создателя. Но наши Роли закончились, мы отстрадали и прекратили свое существование! Были стерты, уничтожены. Мы стали другими людьми, но нам сохранили память от прежних. Эта память и есть мы прежние, остатки от нас, но и она скоро сотрется – станет другой. Мы будем помнить, но не будем чувствовать и испытывать каких-либо эмоций, связанных с этой памятью. Мы не будем переживать и страдать. Но получается, что эти страдания были главным проявлением тех личностей, которые существовали до нас. Значит, я теперь не Маер. То есть я, конечно, Маер, но другой уже. А Создатель? А Создатель – это тоже я! И я не могу с ним бороться, потому что я – это ничтожество, а он – Бог, и так как мое Я сочитает в себе и Создателя и Маера, то я есть и ничтожество и Бог одновременно. Вот загнул, а… Но я так и не понимаю для чего нужны Страдания?
— Ты же сам видишь это, Маер! – появилась в голове мысль Создателя. – Страдания
развивают тебя! Они делают тебя лучше! Без них ты бы всегда оставался тем, кем
был! Ты бы не развивался, оставался прежним, как остаются прежними животные на
протяжении всей своей жизни. Ты начинаешь жить заново! У тебя есть память того
Маера, который уже отыграл свою Роль. Который оставил след в жизни других
Единиц внешнего Мира и который оставил след в своем внутреннем Мире. Который
оставил опыт для тебя и который дал тебе возможность понять суть всего
мироздания. Ведь, это он начал твое развитие. Это он сотворил тебя, не Я! Я всего
лишь мысль, Желание, отражение твоего собственного Эго, а ты есть Бог! Ты
способен на все – создать Желание, осуществить его или погасить его. Потому что ты
царь в своем внутреннем царстве, а я радиоволна, которая вещает во всех царствах
этого Мира, внешнего Мира. Ты можешь отыграть свою Роль и передать эстафету
следующему Маеру, но можешь жить и развиваться не меняясь! Все зависит от тебя!
Не делай роковых ошибок, которые приведут в тупик развитие тебя и ты останешься
прежним, сделай и ты изменишься. Не Я изменю тебя, ты изменишься сам! Ты сам
создашь для себя соответсвующую обстановку и реализуешь Страдания, потому что
все что ты видишь, чувствуешь и воспринимаешь, ты создаешь сам! И это только твое
Истинное Желание!
— Ну, а Создатель? Для чего нужен Создатель Игры, если все это я могу сделать сам?
— Ты не сможешь сам воспринять весь объем своих возможностей. А Создатель, которого к тому же ты сам и Создал, это связующее звено, между твоим сознанием и общим. Он твой помощник, который несет за тебя ружье. Приходит время выстрелить и ты берешь у него ружье, целишься и стреляешь, но если промахиваешься Создатель наводит прицел и ты стреляешь снова. Создатель живет не только в твоей голове – он одинаков для всех, потому что он и есть проявление всех и всего вместе взятого и взятого в отдельности.
Маер не чувствовал больше в себе ни волнения, ни грусти, ни печали. Он уже не был собой. Теперь ему предстояло обдумать свои планы на ближайшее время. Возможно, приступить к новой работе, найти новые увлечения…
А в будущем, он захочет создать новый шедевр – шедевр, абсолютно иного плана, потому что создавать то, что уже создано – значит лишать себя смысла жизни. Он захочет создать то, что будет основываться не только на Любви. Он будет стремиться создать абсолютную картину Счастья, и для этого ему нужно будет пройти много путей и исполнить много Ролей. В будущем он сложит из всех созданных им шедевров один самый лучший, самый главный во все времена и среди всех народов, потому что то, что он создаст сможет дать Счастье любому человеку на планете. И один компонент у него уже был – это Любовь, компонент выстраданный, заставивший его переосмыслить свое отношение к Миру и к жизни, определивший для него смысл существования и открывший ему новые пути – Роковая Дама в колоде компонентов Счастья – Дама Пик.
Комнату заполняли звуки песни Адриано Челлентано, а желтый свет вечернего Солнца вычерчивал строгие контуры кухни. Маер взял сигаретку, прикурил ее, глубоко втянул дым и подошел к окну. «А, ведь, действительно, как муравьи!» — подумал он.