Все решения в своей
жизни я принимаю сам.
Он.
Она сидела, что называется, на рабочем месте. Работать совершенно не хотелось, то есть хотелось чего-то, отвлекали мысли и ощущения. Да и работы то не было, так всякая ерунда. В который раз думала — А не поискать ли новую работу?
Но ОН работал здесь! И это было, пожалуй, самое важное её ощущение.
Герман. Какое-то ненастоящее имя, она обратила на него внимание как раз из-за имени. Когда-то хотела так назвать сына, ну если вдруг когда-нибудь у неё будет сын. Сын родился дочкой, хотя к моменту её рождения она уже хотела дочь. У неё было так всегда, никогда не могла понять, что же ей нужно, врач говорил, что это нормально, мы все незнаем чего хотим. Но ей это как-то не нравилось, как-то её тревожило.
Германом его назвала мамочка, когда он ей это рассказывал, она думала что, наверное, любила бы его мать, почему-то и потом её все время тянуло к его матери. Иногда она мечтала о том, что вот однажды та приедет или, допустим, позвонит, и, конечно же, сразу её тоже полюбит, а как иначе? Они ведь обе любят своего мальчика, и обе не любят его жену, обе считают её глупой курицей. Вероника даже пыталась подружиться с его женой, дура! Это потом она думала про себя — ДУРА!!!!! И имя у неё Таня, что за имя Таня? Герман называет её Танечка, а у Вероники это самое нелюбимое имя, с ней всегда так — если уж не любит, то не любит и почему уже не важно. Вероника вела длинные диалоги с его мамочкой, но никогда они не говорили о его жене, и это не странно, чего говорить о том, что не важно?
— После ваших разговоров она думает, что я её не люблю!
Вероника и была уверенна, что он не любит свою жену, а как же иначе? Хотя никогда не говорила Танечке об этом и даже наоборот, говорила что любит.
Вероника увидела своё отражение в стекле шкафа — «все-таки я красивая» она всегда себе нравилась, и всегда знала что не идеал, ну там фигура не совсем то и прочее, но ведь мужики же что-то находят в ней, да и когда не находили не сомневалась. Свитер цвета крови в молоке (надо еще что-нибудь купить такого цвета, подруги говорят, что я выгляжу лучше, это точно свитер) и джинсы на худых ногах в обтяжку и каблуки и ресницы. Вероника хотела любви, любовь была смыслом её жизни, её хлебом, её воздухом. Она просто не могла дышать без любви, но почему-то не получалось…
Герман. Она даже и не могла подумать о том, что у них может быть что-то похожее на роман, так, что-то промелькнуло. А потом Вероника влюбилась намертво. Просто перестала соображать.
— Ты будешь любить моих детей?
И это после пяти дней шести ночей? Как в кино.
«Надо пойти покурить, и перестать есть шоколад, буду опять чесаться вся»
Муж, когда уходил от неё сказал что понял бы, если бы он оказался тем принцем на белом коне, которого она ждала всю жизнь, но ЭТО? Квазимодо. Вероника смотрела на Германа и не могла оторвать глаз, какой он красивый! Когда появился Герман, все остальные мужчины исчезли с поверхности земли, совсем, все, она ходила по улице и не понимала — что же произошло? Где все? Он был один во всей вселенной! Она долго не могла его называть по имени, да и потом не очень, вся внутри спотыкалась, произносила сначала про себя потом вслух, как будто переводила с чужого языка на свой. Танечка произносила его имя легко и беспрестанно. Веронику это не трогало, Генечка — разве это его имя? У Танечки всё на -чка- всё уменьшительно-ласкательное — ручки, ножки, когда она звонила и спрашивала — как там наш мужчина? У Вероники сжималось в животе, боялась, что Танечка скажет «мужчинка».
— С тобой я чувствую себя настоящим мачо.
Он тигр, а она называет его как кролика. Танечка вообще глупая, Вероника думала так и раньше, хотя пыталась, и понять её и полюбить. Танечка говорила банальными фразами — «На чужом горе своего счастья не построишь» а сама брала Вероникино счастье и строила на нем своё, превращая Вероникино в горе.
— Я добрая и ни кому не могу делать больно.
И выходило что Вероника — злая. Герман не вмешивался, зачем? Было лениво. Это его основное слово и состояние. Лениво. Сами разберутся. Веронике бороться не хотелось, она дождалась, наконец, своего единственного, половинку, принца на белом коне. Если надо драться — то выходит что это не её. Вероника думала, что это правильно, и даже потом не сомневалась.
Если взять всех Вероникиных мужчин, которые были в её жизни, и выстроить их в ряд вот бы было зрелище! Настолько они разнокалиберные! Красавцев не было, Вероника представила всех — уроды какие-то. Настроение просто плохое, что ли?
— Ты будешь всегда в моём сердце.
Танечка говорит, что он ничего Веронике не обещал. Танечка очень странная, у неё, например, нет подруг. Для Вероники это было самым странным. У неё то были подруги, давние еще со школы и института. И не со всеми она жила в одном городе. Они шутили, когда прошел этот сериал из американской жизни «Sex in the city», да по первым сериям поняли что про них!
Мамочка Германа, наверное, думала про Танечку так же как Вероника. Его мама даже немного похожа на Веронику, ну тип тот же, точно. Они яркие и заметные, Вероника не умеет быть незаметной, её всегда много. И мама его — она такая же, Вероника видела её на фотографиях в смешных шляпках. «Надо пойти покурить, а то опять затоскую». Вероника даже мечтала, как она поедет к его матери, как они встретятся глазами, поймут друг друга, даже сейчас им есть о чем говорить и есть о чем поплакать.
Когда Вероника смотрела на его затылок через окошко кабинета, на то место где голова переходит в шею, особенно когда он стригся (для неё?) очень коротко, на его совершенно неправильной формы (и содержания, как оказалось) голову, у неё где-то внутри, глубоко-приглубоко начинало щемить до боли. Так ей было за него страшно, она знала, что если будет нужно, она будет его защищать до последнего, как лев.
— Это у тебя, потому что механизм природы был запущен, а его прервали, это постепенно пройдет. Это не правильно.
Вероника тогда сделала первый аборт в своей жизни, она ему верила и любила до чертиков.
Дома она позвонила своей матери, у них никогда не было особенно близких отношений. Мама родила Веронику поздно, неожиданно для себя, поэтому их отношения так и остались основанными на мамином удивлении. Мама не понимала Веронику, но любила. У родителей все было как прежде, они почти не болели, несмотря на то, что им было уже по семьдесят пять. Вероника тоже могла родить еще ребенка, ей сейчас столько же, сколько было её матери, когда она родилась. Когда после второго аборта (два за полгода!!!) врач сказала ей что можно сделать стерилизацию, Вероника испытала почти шок. Ещё и не жила, а уже? А любовь? А счастье? А желанный ребенок от любимого мужчины? Ещё же ничего не было? Дочь она любила очень, но Машка была сама по себе человек. Никогда не понимала Вероника материнскую любовь до изнеможения и отношение к детям как к собственности. Когда Машка родилась, Вероника решила что у неё больше не будет детей. Могла же родить, а не делать снова убийства, струсила. Её обязательно накажут, придется еще и за это платить, и опять самой.
— Вероника, у нас не семья, у нас никогда не будет семьи!
И второй аборт. А как же «Ты имеешь право требовать моего внимания и заботы, ты и твой ребенок» белиберда какая-то. От второго аборта отходила долго, стала плохо спать, похудела до жалости. Вероника сама себя любила и сама себя жалела. Танечке решили не говорить, решили вместе, Вероника почувствовала, что Герман так хочет, и сделала вид, что она это придумала.
Танечка похожа на какую-то мышку, серенькая, никакая, с носиком длинненьким, глазки маленькие, выражение лица обиженное, будто боится. Утконос. Вероника то, знала что она совсем не беззащитная, они ходили вместе, один раз, по магазинам покупать Герману на день рожденья подарок. Вероника не могла ТАК разговаривать с продавщицами. Вероника их жалела, когда-то она сама торговала, трудные были времена, да и было что-то такое, из детства из советских времен, когда продавец это было престижно, конечно Вероника работала уже в перестройку, не до престижа, надо было жить, но почему-то хотелось постоять за прилавком «поиграть» в продавца. Танечка могла показать зубки, но даже не это удивило Веронику во время того злосчастного шопинга, а то, что ей — Веронике, неловко рядом с Танечкой. Они до этого встречались пару раз в кафе, правда Вероника была не совсем в себе, особенно первый раз.
Она проверяла свои отношения «на людях» всегда, если ей «ловко» с человеком «на людях» — то всё нормально, это её человек, а если нет, то уж извини, ничего не выйдет. С Германом ей было уютно везде, в магазине, в кафе, дома, в лесу, с Вероникой такое было впервые. Даже мальчик, которого, она ужасно любила в юности, иногда заставлял её сомневаться в своих чувствах, иногда в обществе, она его стеснялась. Может поэтому они, и расстались тогда?
Машке Герман не нравился, она считает его нехорошим человеком, даже не здоровалась последнее время. Переходный возраст. Веронику жалеет, сидит рядом, когда Вероника воет от отчаянья, гладит по голове, как старушка.
— Мусенька, он дурак, не плачь. Зачем он тебе?
Машка родителей не называла никогда мама и папа, всегда по именам. А потом Вероникино имя трансформировалось в Муську или Мусеньку. Пока Вероника плавала в своей любви, выбиралась, тонула, лежала в больнице и падала из счастья в пропасть, Машка выросла за год во взрослую, колючую как ежик, пятнадцатилетнюю девицу, со злым языком, но ранимую и совершенно новую. Вероника не расстраивалась, Машка ей нравилась, она была умная, правда учиться совсем не хотела, чего хотела, было непонятно. Но, кажется, они дружили.
— Я устал, мне все надоело.
Веронике жалко своего мальчика, он устал, ему надоело, у него много проблем, у него много всего, любви, желаний, и мечты у него смешные, детские. Он как будто живет черновик, и вот он один раз проснется, и будет другая счастливая жизнь, будет все по другому. Как в сказке.
Вероника не дождется, когда же он увидит что она и есть его сказка, его мечты сбылись все-все. Нет, он не видит.
Вероника шла под ливнем, самая её любимая погода, гроза в конце лета, завтра осень, а тут гроза. Стало даже теплее чем все последние дни. И откуда такая гроза прямо гром и молния! Шла и чувствовала себя совершенно счастливой и совершенно одинокой, ни куда не надо спешить, никто не ждет, конечно, Машка ждет, но это не то. Вероника всегда хотела любить и почему-то считала, что её никто не любит, ну кто её любил, в сущности? Муж? Он, конечно, её любил, но это как-то не успокаивало. Джинсы промокли по колено, теперь придется стирать на ночь, а они могут не высохнуть и спать уже хочется, голова кружилась неизвестно почему. Вероника купила еще один тест «на беременность» делала же на прошлой неделе, но мало ли. Джинсы, конечно, не высохли, пришлось сушить утюгом, так и пошла в сырых. Тест показал, что нет ничего, это и обрадовало и расстроило.
— Ты сказала, что нет ничего, даже не знаю плакать или радоваться.
— Я так переживал за тебя, никогда ни за кого так не волновался.
Засыпая, Вероника думала, как скажет ему, то, что скажет, она уже решила, если тест будет положительным. А так и говорить ничего не надо. Наверное, это расстроило.
Таксист вчерашний был какой-то заинтересованный и даже симпатичный, болтал без умолку, Вероника даже посмотрела на него заинтересованно. Пришлось брать такси, чтоб уехать домой, мокрая и уставшая. Ирина уезжает в командировку опять, третий раз за год. Вероника отвозила передачку для своего одноклассника, Ирка будет в соседнем городе работать. Жалко было денег на такси, но себя жальче. Вероника не умела тратить деньги совсем, вроде бы нормальная зарплата, но ей катастрофически не хватало. Если бы Машкин отец помогал хоть немного, но он был жутко обижен, после развода они не общались. Хотя иногда подкидывал Машке какую-то копеечку и то хорошо.
Герман не любил и не ходил с Вероникой за покупками, они заходили в продуктовый, только когда он шел к ней ночевать и покупали еду.
— Что мы сегодня будем есть?
Вероника не любила готовить, последние годы замужней жизни вообще не готовила.
— И пиво.
— Ты как русский, ходишь к любовнице, чтобы пить.
— Ты думала я не русский?
— Я думала — я не любовница.
Они не высыпались. Вероника просыпалась пораньше, гладила его рубашку, штаны, носовые платки, у него была их вечно куча по карманам. Потом будила его, он просыпался злой, не разговаривал с ней совсем.
— Вероника! Отстань! Еще чуть-чуть посплю.
Его утром мучила совесть, вчера он звонил Танечке и у неё опять был грустный голос, но ведь они же договорились, что сегодня он идет к Веронике. Он всегда так и говорил ей — я сегодня иду к Веронике. Танечка смотрела на него «глазами полными слез».
Они вообще общались штампами, Танечка сама так говорила и оказывается он тоже. С Вероникой он был совсем другим, она долго боялась встретиться втроем, вдруг увидит то, что ей будет неприятно. На его день рожденья она пришла к ним в дом, вместе с ним и еще кучей друзей, взяла свою подругу Ирку, для страховки. Ничего, ничего такого не увидела, её тогда ничего не напугало. Только было неприятно, когда Танечка брала её за руку, Вероника чувствовала себя вражеским захватчиком, а Танечка была как цветок, нежная и беззащитная. И выходило что Вероника — крокодил, кровожадный и злой. Герман тогда любил Веронику, искал её глазами, смотрел за реакцией.
Веронике Танечка представлялась, почему-то, белой, холодной и влажной, как дождевой червь или лилия, что в сущности одно и тоже — природа, флора и фауна — жизнь. Танечка любит природу, лес и реку и «свежий воздух» говорит: цветочки, птички, а Вероника любит город: стекло и металл и бетон. А на природе Вероника чахнет и скучает.
— Ты любишь её?
— По-моему это очевидно.
Так ни разу он не сказал Веронике, что любит Танечку. А ей и не важно знать, она сама все давно знает. И жалеет своего бедного мальчика и злится на него и оплакивает его.
«Может правда позвонить его матери? А что? Поговорить?»
Завтра пятница, самый любимый Вероникин день, вернее пятница-вечер, время чудес. Вероника стала бояться и пятницы и субботы и выходных вообще. «Позвонит в выходной или не позвонит?»
— Я не люблю писать smsки и звонить. Зачем? Я тебя люблю, в понедельник увидимся.
На Новый Год Вероника подарила ему телефон, для того чтоб он мог ей звонить и писать, тогда еще «про них» Танечка ничего не знала, и надо было все скрывать и прятать. «Ты была моей тайной, зазнобой моей» пел он Веронике тогда.
Вероника любила, когда Герман пел, причем без гитары «Черный ворон» тихо так, почти не слышно. Они лежали на чужой постели, в чужой квартире и были невозможно счастливы. Первого января Нового года.
— Какая я все-таки сволочь….В Новый год сбежал от семьи.
Они набросились друг на друга, не успев войти, почти сутки не могли оторваться. Вероника лежала и смотрела на его профиль, на руки — какой он красивый! С ума сойти! В этой чужой, темной, холодной квартире Вероника была по-настоящему счастлива. Говорят, что ты потом понимаешь, что был счастлив, а Вероника поняла это сразу, там же, глядя на его застывший жест, он как будто водил рукой по её открытому сердца — «Вот теперь можно умереть, большего не будет…»
Веронике снилось, как будто Танечка её душит, даже не душит, а хватает мокрыми холодными руками, Вероника задыхается, Танечка тянется к ней, липнет, как спрут, хотелось отшвырнуть её, отлепить от себя, ударить, лицо злобное и усмешка на губах, брррр — фильм ужасов. Ну не может женщина, которую любят выглядеть, так как Танечка. Когда человека любят он красивый, он светится. Вероника любила смотреть на прохожих, на людей вообще, она вглядывалась и гадала, любят этого человека или нет? Любимые женщины они все красивые, а Танечка вялая какая то вся. Не могла устроиться на работу, если и устраивалась, не могла удержаться, ей все не нравилась, вечно всем недовольна. Вероника однажды спросила её бывшую начальницу, почему та уволила Танечку.
— Она просто ничего не делала.
— Я неуверенная в себе, вот ты Вероника другая, ты можешь себя показать, а я стою и молчу.
Её отовсюду увольняли. Говорит таким мягким, нежным голоском, робеет.
— Не везет Танечке с работой. Помоги ей. Придумай что-нибудь.
Веронике казалось, что Танечка всем своим видом говорит «Я хорошая, а вы меня не любите». И сорок пять раз — «Я поступаю, так как подсказывает сердце». А у Вероники как будто нет сердца?
— А почему вы все время плачете? Есть, какая то причина?
— Нет. Просто. Не знаю.
— Сколько это уже продолжается?
— Не знаю, недели две.
Вероника так ничего и не рассказала про Германа. Зачем? И что она могла сказать? Конечно, мог рассказать муж, но она не спрашивала. Муж приезжал к ней, привозил еду, в больнице кормили, в общем, нормально, Вероника стала есть, каша ей даже нравилась. Герман прислал всего пять smsок за четыре недели. Она не расставалась с телефоном, спала, держа его в руке. Читала и спала, спала и читала. Наступила зима, снег чистый, белый, тишина. Соседки замечательные.
— А с соседками по палате вы общаетесь?
Вероника слушала, слушала, слушала. «Какие они несчастные! А у меня что? По сравнению с ними у меня все хорошо». Расставались, улыбаясь, нам лучше! Мы тоже здоровы! Теперь будет все-все хорошо! Вероника снова стала мыслить ясно, мысли перестали летать в голове с такой скоростью, что их трудно было словить, понять, о чем думается.
— Если хочешь, давай все будет как раньше.
— Хочу, давай! Будь.
У Германа руки такие, что Вероника бы никогда не отпускала его руки’. Пусть будет. Вероника больше не будет плакать, и он перестанет на неё злиться, она будет хорошей.
— Да, я еще три месяца буду пить таблетки. Но мне уже лучше, я здорова.
Когда успела наступить весна и уже лето кончиться? Веронике всегда было хорошо осенью, осень для неё была временем ожиданий, вот-вот что-то случится, чудо чудное, сюрприз.
Герман не любил и почти не делал Веронике подарков. Колечко с дельфином и серебряное сердечко. А сюрпризов, так точно никогда не делал. Вероника обрадовалась колечку как ребенок. Кажется, древние греки говорили, что тому, кто потрогает дельфина, будет всегда везти в любви. Вероника верила, она была в дельфинарии и гладила дельфина, он был холодный и какой-то резиновый, как автомобильная камера на каких они в детстве плавали в озере. А тут колечко, Вероника носила его как обручальное. Покрутила его на пальце, теперь велико, болтается. Как у Цветаевой «и на память ни письма, ни кольца» у Вероники и письмо есть и кольцо.
— Я твой последний мужчина.
Левка Лисицян, Вероникин приятель, говорил: «Ты, может быть и умный человек, но как женщина — ты полная дура! он тебя пользует, а ты и рада! Ты что мазохистка? Давай сиди с его детьми, дружи с его женой, а он будет тебя трахать! Ты что думаешь, что ему еще что-то надо? Хорошо устроился!». Левка был, конечно, ужасно умный, но он же не знал, как Герман на Веронику смотрит, не знал, что Герман говорит ей.
— А что кроме слов? Что он для тебя сделал? Вот! И не сделает! Попробуй один раз не дай ему и его ветром сдует!
«Все-таки поеду на рынок завтра и куплю себе собачку». Вероника уже давно мечтала о собаке, но что-то трусила, убирать, выгуливать, а вдруг она нужна будет Герману, а у неё собака и никуда не денешься. Позапрошлой зимой они с Машкой уже почти решили завести щенка. Машка нашла по объявлению скотч-терьера, и они пошли смотреть. Марик оказался уже подросшим, черным и жутко активным щенком, он носился по квартире как угорелый, но Веронике он показался каким-то не родным. Она хотела маленького и беззащитного, чтоб ночей не спать, привыкнуть к нему, и самой всему учить, а тут готовая собака и со скверным характером, Марик ловил Вероникин палец, пытаясь укусить, слушал команды хозяйки и смешно сидел, вытянув задние лапы. Хозяйка много говорила про то, как его кормить, прививать, носить на прогулки (именно носить, ему «нельзя ходить по лестнице!») но Вероника уже решила, что Марик им не подходит, и теперь не знала, как подняться и уйти. Квартира была настоящих собачников, за закрытыми дверями лаяли на несколько голосов, входили и выходили какие-то люди, приносили кто корм, кто еще что-то собачье, и они все понимали друг друга и понимали что Вероника не их круга, ничего не понимает в собаках, и у неё сложилось ощущение, что ей просто хотят всучить этого злого Марика, видимо с ним было что-то не так.
Вероника хотела белую собачку. «Купи мне белую собачку, купи мне белую собачку, купи мне белую собачку, папа…» откуда привязалась эта песня? Вероника её знала как будто всю жизнь. Всегда когда было грустно, или весело Вероника напевала песенки, у неё вроде бы не было слуха, но пела она всегда, еще с детства, в ванной. Раньше стеснялась своего отсутствия слуха, а теперь уже поет и ничего не боится, пусть не попадая, зато с чувством. Кошка Симка подходила к Веронике и пристально смотрела на неё — глаза в глаза, и если Вероника начинала петь громче, Симка выла, как пес, страшным голосом, забивалась под стул, но не уходила и не отрывала взгляда, она была на стороже, вдруг с Вероникой что-то случиться и Симка бросится на её защиту. Симка была Машкина кошка, любила её, скучала, сидела под дверью ожидая, слышала Машкины шаги еще на улице, бегала смотреть в окно — проверяла: не ошиблась ли? Бросалась Машке на шею, обнимала её всеми ногами, прижималась щекой к щеке и прикрывала от счастья глаза. Вероника заведет себе собачку, та будет её ждать, бежать на встречу, спать в её ногах, тереться мокрым носом.
Герман спал беспокойно, Вероникин диван ему не нравился, ему было жестко, она стелила ему все, что было в доме, все одеяла, пуховое мамино, мама сама его сшила для Вероники, зато, когда засыпал она, ловила его дыханье, ей жалко было тратить время на сон, вот так лежала бы, вдыхала его дыханье и больше ничегошеньки не надо, пусть хоть все уйдет, останется только это. Если он во сне складывал на Веронику ноги-руки, она боялась пошевелиться, чтоб не спугнуть, чтоб не убрал, и вот что странно, она спала мало, но всегда чувствовала себя утром бодрой и свежей, только потом весь день хотела есть. Вероника считала это божественным проявлением. Никогда ей не было так.
«Надо все-таки записаться к врачу, что-то не со мной не то». Тесты дали отрицательный результат, но… Вероника думала, что все правильно, Герман же её последний мужчина, а раз его нет, то и зачем? Чувствовала себя прекрасно, никаких желаний, ничего. Сказала ему, что опять пьет таблетки, вруша, ей не нужны таблетки, в этот раз, она и так прекрасно себя чувствует. Пусть он не волнуется — больше никаких больниц, Вероника сама справится, она лошадь ломовая. Она ходит, улыбается всем, красивая и смелая. И даже совсем не плачет, больше.
— Я больше не буду плакать.
— И меньше не будешь?
— Ей нравятся мои е…нутые шутки.
Ага, как же, у неё нет чувства юмора. Ни разу Вероника не слышала, чтоб Танечка шутила, или смеялась шуткам. Ей просто всё нравится, что бы он ни делал.
— У Генечки такая внешность, что к ней надо привыкнуть.
Вот уж нет, Веронике не надо привыкать к его внешности, у него самая лучшая внешность, и что это за выражение? Внешность.
— Конечно, у тебя ЛЮБОВЬ с большой буквы, а у меня что?
И где Танечка всего этого нахваталась? Чего она начиталась? Или насмотрелась по TV?
— Выбросить бы телевизор, а то Танечка насмотрится всяких передач, потом ревет весь день.
— Танечка опять себя плохо чувствует, что-то, ты бы напугала её, пусть сходит к врачу.
— А что у неё болит?
— Не знаю. Говорит, голова кружится, все время. Аллергия на что-то.
«На меня».
— Я буду у тебя учится. Ты такая, я понимаю, за что он тебя любит.
Зачем Вероника ей всё рассказывала? Про себя, про свою любовь к нему, про то как? Теперь Танечка всё знает. Пишет ему, smsки, письма — научилась.
Они с Германом вмести ходили покупать Танечке сотовый телефон. Вероника радовалась, он советовался с ней как с другом.
— У человека есть три основных круга общения: Семья, работа, друзья.
— А я в каком?
— Ну, смотри: ты с тобой дружим, работаем, (спим, хотела добавить Вероника) значит, ты входишь в мои два круга, это очень много.
Вероника всегда удивлялась, какой он умный! Как он мог выражать свои мысли, и, иногда, чувства! А то, первое, письмо! Он очень талантливый, он всё может, он всё умеет. Он. Он. Он.
— Вероника, прости меня, он конечно мужик ничего, и мне даже нравится, но сволочь хорошая. Брось его пока не поздно.
Марго ничего не понимает. Она просто обиделась на Веронику когда та, их с Иркой выгнала. Ну, чего было непонятного? Сказала же что у неё свидание, что придет ОН, а они сидят и сидят. Маргошка плакала, Вероника просила прощенья, зря обидела.
— Ты зачем девчонок выгнала? Посидели бы.
Вероника всё делала неправильно. Герман был недоволен вечно.
— Вероника! Отстань!
— А ты не лезь, когда я занят!
«и когда не занят, не лезь». Вероника шла в парк, сидела на скамеечке, плакала. Ну и пусть смотрят две полуголые девицы напротив, что они еще понимают? Маленькие совсем.
— Тебе, почему их всех жалко? Себя пожалей!
— Тебя ему жалко? А ей вообще на тебя плевать!
Девчонки Вероникины говорили все правильно, все логично, а у неё щемило в животе от жалости к нему, к ней, к себе. И слезы лились сами собой. «Маленький мой, солнушко моё».
— А ты хоть знаешь, как мне тяжело всё в себе носить? Ты занята собой, ничего кругом не видишь!
Машка почти кричала. «Я изверг, что я делаю?»
— Машенька, не плачь, ну что с тобой?
— Я и не плачу. Что плакать? Я уродина, никому не нужна. Тупая, учиться не могу, ничего не понимаю.
Боже мой! Пропасть, дна не видно, такое у неё отчаяние, бедная моя девочка, я с тобой, я тебя люблю, как мне тебе помочь?
— Что ты можешь сделать? Ничего! Ни кто не может. А мне с этим жить.
Совсем запустила ребенка, она одинокая, маленькая, ну кто её будет любить кроме меня? Так, как я? Как объяснить ей, что она красивая, умная?
— Хочешь, сходим куда-нибудь?
— Нет.
Машка красивая девочка, худенькая, правда, и не высокая, не такая как эти дылды. Почему она не видит этого? На фотографиях Машка всегда получается очень красивой, прямо модель. Вероника удивляется, почему? Может с психологом поговорить?
— Ну и что он скажет? Надо любить себя такой, какая есть, бла-бла-бла и так далее. Это мне не поможет. Я не хочу себя любить такой, какая я. Я хочу быть другой! Ты говоришь это, потому что ты моя мать. И всё!
Вероника мать, плохая мать, бестолковая, даже не может помочь свой девочке.
Храбрая моя девочка
Сильная моя, слабая,
Хрупкая моя веточка,
Самая моя, самая.
— У тебя такая интересная жизнь, друзья. А у меня никого кроме него нет.
Вероника рыдала от жалости к Танечке, бедная, никто её не любит, никого у неё нет. У Вероники есть столько! Она может поделиться с Танечкой.
— На хрена мне нужна твоя Таня? Ты что долбанулась?
— Девочки, ну, пожалуйста, ну ради меня.
Веронике снился Герман всего два раза, хотя она всегда видела сны, не могла понять, как люди их не видят? Им что не показывают? В них он был немного другим, то есть он, но отношения у них другие, к чему бы это? Она не верила снам. Посмотрит кино или прочитает книгу — ей это и снится, хоть бы раз что-то необъяснимое. Или кто-то что-то расскажет, у Вероники это отложится где-то в складках мозгов и снится потом. Герман приснился ей как раз, так как надо, они с ним вместе писали Танечке smsку, конечно же, про любовь, она ему диктовала текст. Вероника проснулась в ужасе, с холодными ногами и клокочущим сердцем.
В этом новом здании странная вахтерша, выглядывает из своей каморки, как привидение, пугает, специально что ли? Вероника пробегает быстро, лестница короткая, всего пять ступенек, а та всегда одно и то же вслед:
— Здрасте! Идут не здороваются.
«Теперь точно не буду здороваться, нечего пугать безоружных».
Пришла первая, как всегда, включила компьютер, форум, что он там написал вчера? Во сколько? Так — 03.25. опять лег спать в четыре утра, значить придет сегодня не раньше десяти. И чего ему не спится? Бедный, как он будет работать? Каждый день засиживается до последнего, значить домой не хочется идти. Скучно ему с ней. Танечка волнуется, звонит за полчаса до конца работы, голосок тоненький, ласковый:
— Германа Егоровича, пожалуйста.
Вероника когда-нибудь скажет — Как вас представить? Танечка ответит сердито — Ты прекрасно знаешь кто я, я его жена! А Вероника — Ты тоже прекрасно знаешь кто я!
Молча соединяет, ничего не говорит. Только сердце несколько секунд бьется неровно, где-то в горле, почти во рту, еще немного и его можно выплюнуть.
Давным-давно, в детстве, они играли в такую игру: один вставал спиной прижимаясь к стене, а другой давил на сонную артерию, это сейчас Вероника знает, что это сонная артерия, а тогда их научил кто-то давить на «это место» и стоящий отключался. Ленка первая решилась, упала плашмя, все бросились врассыпную, никто не сообразил, что произошло. Боялись потом зайти в подъезд, думали, она умерла и нас теперь всех накажут, почему-то её не было жалко, страшно было из-за наказанья. А, однажды, они залезли на абсолютно плоскую крышу своего пятиэтажного дома, и Веронику увидела мама, она шла из магазина, а тут такая картина, дети носятся по неогороженной крыше, кто тогда не закрыл выход не неё? Вероника не боялась высоты, они ложились на край, свешивали голову вниз и хохотали. Как её тогда наказали? Вероника не помнит, а чувство счастья от высоты и собственной смелости помнит, оно даже и не изменилось, как будто вчера было, не стерлось и не истрепалось.
Как быстро прошло детство, как мало всего было, Вероника ждала всё чего-то, ждала, мечтала. А выросла быстро. Первое ощущение взрослости помнилось радостно, они не поступили в университет с Вадькой и ехали домой на поезде, влюбленные и счастливые, вся жизнь впереди. Вадька выходил на каждой станции, запрыгивал уже в трогающийся состав, Вероника волновалась, соседи говорили:
— Что-то вашего мужа нет.
У Вероники рот сам расплывался в улыбке — Вадька — муж! А как же иначе? Навсегда! У неё все навсегда, и горе и счастье. Она выросла или нет? Взрослая или еще нет?
— Я хочу сама, наконец, принимать решения!
— Принимай, кто тебе не дает? Я что тебе не давал принимать решения?
Зря, конечно, она столько наговорила мужу, теперь не исправить, но тогда несло её куда-то и не остановить. Он и теперь еще переживает. А Вероника половины не помнит из того, что сказала. Она как паровоз, если уж несет, то несет. Ничего вокруг не видит.
Каблук сломался совсем некстати, денег осталось только на хлеб, в чем ходить? Зашла в магазин, цены растут, как не знаю что.
— Ты не сможешь жить одна, на что ты будешь жить?
— Ну что тебя в нем не устраивает?
— А что, то, что я его не люблю это не причина для развода?
— Все так живут, и ты живи!
«Не хочу, не буду».
В восьмом классе они делились с подругой Иветткой «сокровенными» секретами, Вероника тогда мечтала, что когда вырастет, будет жить одна, в собственной квартире, с ребенком и кошкой. Собственная квартира — это была почти несбыточная мечта. Вероника вздохнула. «Это точно, что все мечты сбываются. Надо было формулировать яснее, сама накаркала». Хотя, куда уж яснее? Сбылось слово в слово.
— Надо залезть в детство. Все оттуда, почему у тебя была такая мечта? Проблему надо решать от её начала.
Левка Лисицян очень просвещенный в этих делах. Почему у Вероники была такая мечта? Да все же проще простого! Она была маленькая, никого не любила, то есть она, конечно, всегда кого-то любила, сколько себя помнила, но это ж были безответные любови. А отдельная, причем, однокомнатная (и почему не помечтать бы про, хотя бы, трехкомнатную?) квартира у молодой женщины, в мечте Вероника была молодая и красивая, это все-таки немного похоже на то, что мечта сбудется. А ребенок, так тоже обязателен, должны же быть дети у женщины? Так что копать не куда. Вероника как не углублялась, по совету Левки, в детство, ничего там не находила, по крайней мере, причины от чего же она такая невезучая так и не нашла.
— Расскажи, как он за тобой ухаживал?
Вероника сама за ним ухаживала. Ирка говорит про своего любимого: он как будто девочка, я за ним ухаживаю, я им любуюсь, прямо ем глазами. Как Герман ухаживал? Так же — он как будто девочка. Танечке не сказала про это, никак.
— Да, он не романтичный. Он романтичный конечно в душе. А так — нет.
«Сколько она с ним живет? 10? 12? И совсем его не знает».
— А за тобой как он ухаживал?
— Да тоже никак.
— А предложение как сделал? (С замиранием сердца, Вероника боится ответа)
— Не делал предложения, жили уже вместе, потом расписались. Я всегда хотела семью, как только его увидела, поняла, что он будет моим мужчиной, единственным и навсегда.
— Ты понимаешь, почему мы с тобой никогда не сможем быть вместе?
— Понимаю…
— Почему?
— У тебя семья…
— НЕТ! Потому, что я никогда не смогу забыть, простить, то, что у тебя были другие мужчины! Я всегда об этом думаю! Мне больно!
«Бедненький, маленький мой, ну что я могу сделать? Ну, где же я была раньше?»
— Вероника! Ты что дура? Он тебе всякую хрень говорит, и ты веришь? Более глупой отмазки, и действенной, придумать трудно!
— Почему?
— Нет, конечно, можно еще что-то придумать, но эта уж точно! Она наверняка! Ты что, не понимаешь?
— Может ему морду набить?
— Нет, он сильнее, он боксом занимался.
Вероника сама в этом немного сомневалась, Герман не может ударить человека. Теперь знает, может. Еще как может. Но, почему-то, он от этого не становился хуже.
— В твоем случае, уж точно, любовь зла.
«Сами они такие. Ничего не понимают».
Вероника представляла, как они поедут к её родителям, она познакомит его со своей «большой» семьей. Все его полюбят и сразу поймут, и мама и отец, если уж её «маленькая» семья — Машка понимала.
— Если ты его любишь, то пусть. Я не сержусь.
Когда Веронике было восемнадцать лет, она познакомилась с летчиком, настоящим и красивым. Ездила к подруге на каникулы и перед самым отъездом, в последний вечер, они ходили в кино «семьями». Люсина мама дружила с его матерью, а тут взяли в кино и детей Веронику с Люсей и его — Павлика. Вероника его и не разглядела в темноте. А утром её провожали всей семьей на самолет, и, оказалось, что Павел специально поменялся рейсами, чтоб самому везти Веронику домой. А через месяц прилетел к ней свататься, прилетел на один день, а Вероника сразу согласилась, было весело, родители пожали плечами, надо было ехать в институт, переводиться на заочное и еще много чего. Правда Вероника уехала в институт и забыла про него.
— Мама, ну как же так? Ты согласилась выдать меня за первого встречного?
Она вспомнила эту историю совсем недавно. А летчика забыла, помнила только, что он был маленький и блондин, хотя это не точно.
— А вдруг это была твоя судьба? И я бы помешала?
Вероника рассказывала эту историю Герману, они веселились, он тоже рассказывал ей всякие смешные истории про себя, ей было всё интересно. Каким он был маленьким? Она смотрела на его детские фотографии и любила этого мальчика, смешного, с серьезными глазами. Вот он играет на скрипке, высунул язык, он и сейчас если увлечется, высовывает язык, как маленький, не вырос совсем.
Опять подстригся, так как Вероника любила, очень коротко, небритый. Вероника боится с ним встречаться глазами, отвечает, не глядя на него, пусть думает что хочет, все равно. Уже все равно.
— Любишь, говоришь? Только себя! и свою любовь! (и все закончится тем, что никуда ты от него не уйдешь (если этот разговор вообще имел место быть, в чем я, лично, сомневаюсь), он тебя не отпустит. Он будет тебя держать изо всех сил. Он придумает, найдет миллиард причин, по которым тебе нельзя, невозможно от него уйти. Оставит без денег, например, без жилья. Это инстинкт, это как дышать, иначе — смерть. Ему может это и не нужно вовсе, но его инстинкт заставит тебя держать. И ты останешься. В девяноста девяти случаях из ста, женщина останется там, где её держат, а не там, где она любит, но не держат. Это тоже инстинкт. И вы будете жить. И никуда не денетесь).
Герман защищается от Вероники, от любви, от страсти, как может — всеми силами. Пусть, теперь уже пусть. Человек борется со страстями, для этого он и человек. А Вероника не борется, принимает их и хочет жить с ними, со страстями.
«Интересно у Танечки есть мечта? Какая она?»
А жизнь короткая такая, Вероника сказала об этом Герману, тогда, сказала, и всё стало уходить в слова, отношения, чувства, или она просто всё придумала? Она уже сама не знает, что было у них (у кого?). Говорила она ему это или только хотела сказать? А он ей ответил?
— А когда он у тебя, что вы делаете?
— Ну, ужинаем, потом разговариваем.
— А мы, почти не разговариваем. Удается поймать его внимание, только когда он курит или за столом, пока не ушел к компьютеру.
— Они не общаются совсем!
— Дура! Они по-другому общаются, с тобой так, с ней по-другому — хорошо устроился!
Нет! Нет! Нет! Невыносимо! Страшно! Неправда!
— Правда. А ты верь, он тебя попользует и выкинет.
— Мне нужны новые кроссовки, у меня уже пальцы сворачиваются в этих.
— Попроси у отца.
— Ладно, в этих похожу.
— Ты знаешь, почему я не хочу этого ребенка?
— Почему? — Вероника еще никого не ждет, весело, они просто обсуждают возможность, просто, но Вероника счастлива.
— Потому что я не смогу обеспечить ему достойную жизнь!
Осень будет затяжная, говорят, значить будет долгая, настоящая, до самой зимы, всё будет по порядку, как надо. И Новый год. И всё будет новое, потом, после.
Только не думать об этом, не помнить. Веронике жаль своих воспоминаний, ну это же ничего, Вероника потом вспомнит, сейчас положит далеко в самый дальний уголок, а потом достанет, когда захочет. Потом, после.
Потом. После.
Когда?
Ещё нельзя.
Вероника ещё ждет.
— Знаешь, что мне не нравиться? Ты, совсем, не умеешь ждать!
«и терпеть не умею…»
Вероника выходила курить вниз, оглядывалась, отворачивалась в сторону, если видела Германа, не хотелось встречаться с ним даже глазами, придется как-то реагировать или скрывать реакцию, что еще хуже. Пусть думает что хочет. Они даже не здоровались теперь, после.
— Схема готова, можно отправлять.
— Хорошо.
«и не смотреть в его сторону, чуть выше глаз и чуть в сторону, так, хорошо»
«А сердце колотится, боже мой, не удержусь»
У Вероники было такое чувство, что если еще немного, то их бросит друг к другу. Неудержимо, магнитом тянуло к нему, толкало, тянуло, даже воздух гуще между ними. «Что ж такое! Блин! Не стоять рядом, не смотреть, не быть так близко».
— Куда дела телефон?
— Подарила. Не нужен.
Улыбается, весело ему, или просто хорошо. Хорошо. Жить хорошо. Всё хорошо.
— А я, тоже, симку поменял.
«Хорошо». Вероника улыбается, она счастлива, он должен видеть, что ей хорошо. «Блин!»
Реклама туров на острова, на море, на другую жизнь. Никогда Вероника не хотела на море, не видела и не хотела, не любила. Какое море? Есть ли оно море? И где эта другая жизнь? Где? Столько свободного времени образовалось, куда его девать? Как его девать? Что с ним делать? Договорилась с девчонками пойти посидеть где-нибудь в пятницу, развлечься. Что её сейчас развлекает? И что вообще её развлекает? Странно, вот и не известно. Ничего она про себя не знает.
Вероника хотела стать артисткой, давным-давно, в детстве. Они устраивали во дворе спектакли, ставили декорации, делали костюмы и писали пьесы. Причем процесс создания всегда был длительный и очень захватывающий, гораздо интереснее, чем само выступление. Веронике вообще процесс нравился больше чем результат, может в этом проблема? Она никогда не могла добиться результата, не боец, а участник. Ходила в театральный кружок, очень нравилось, и успехи были, почему даже не подумала поступить в театральное? Боялась?
Страх и сомнение, вот они — движущие силы Вероникиной души. Не верит она в себя, боится. Левка сказал надо копать в детстве, кто же так напугал? И когда? Говорят, первые дети берут от родителей все лучшие генетические признаки, все, что природа навыбирала уже в родителях, а последним ничего не остается, Вероника последняя, поздняя, все уже выбрано до неё. Ничего не осталось. Только страх и сомнения.
«И он смотрит так же как раньше, такими же глазами».
— Я денег заработал, возьмешь?
— Нет.
— Почему? Как соучастник.
— Я же не участвовала. «Я всё ещё люблю тебя!»
«мог бы и сам дать, если бы…»
Деньги сейчас ой как нужны. Машке кроссовки новые, пуховик просит. Вероника такой охриненный специалист, а концы с концами еле сводит, плюнуть на эту работу и пойти продаться. «В конце концов, работаю на чужого дядю, за деньги, да и Германа не будет»
— Боюсь, когда мы расстанемся, ты будешь думать что я тупой урод.
Она так и думала, целых две недели.
«Познакомлюсь в пятницу с классным мужиком с деньгами, красивым и умным! На зло всем! Пятницы эти замелькали, не увернешься, что не день то пятница. Пойду в субботу работать — и деньги и…» Из-за него Вероника стала работать по субботам, они не общались, даже тогда — раньше, он сидел в своем кабинете, не выходил совсем, но Веронике все равно нравилось, она чувствовала его присутствие и была счастлива. Потом шли на остановку вместе, он, как бы, её провожал, до остановки два шага, но вместе, за руку. Теперь можно поспать до обеда, а в пятницу телик до утра.
Планочку подняла высоко, подумала Вероника, ему, теперь, ни за что не достать, теперь ему что бы вернуться, нужно не просто что-то сделать, ему нужно разбиться в лепешку. Странно, и когда у неё появилось ЭТО? Герман не допрыгнет. (Герман не вернется). Вообще-то её и в самом деле перестали утраивать такие отношения. «А устраивали? Нет. Вот и не надо».
Соседи вчера так здорово ссорились, Вероника даже позавидовала. Сначала орали как резаные, каждое слово слышно, с битьем посуды, классика. Потом хохотали. Вот такие отношения Веронике нравились, чтоб взрыв, чтоб до крови. Подруга, Мать Троих Детей, она знает Веронику со второго класса, говорит: Живешь как на арене, тебе всегда цирк нужен, чтоб мишура и фейерверки. А Веронике надо чтоб с надрывом, чтоб взахлеб, а иначе разве это любовь. Будет, как у Танечки вяло и скучно. И Герман какой-то стал вялый и скучный, попробовал пожить на вулкане, не будешь же все время драться, хочется иногда и полежать.
С Вадькой они ссорились постоянно, потом мирились и всё по-настоящему, до смерти. Вадька ревновал её страшно, а она была в нем уверенна как лох, вот он и ушел к самой наиближайшей подруге. Правда не надолго, столько жен сменил за это время, официальных и нет, он как честный человек — влюбился — женится, а может, ждет её? Вероника столько лет ждала его, замуж вышла — ждала, Машку родила — ждала, ждать то перестала, только когда Герман появился, тогда и поняла что это всерьез, несколько дней не вспоминала о своем первом. А тут вспомнила, где он? Одноклассники доложили: там же, с той же, всё по-прежнему, ничего не изменилось за этот год, он даже работу себе не нашел нормальную. «А, может позвонить, позвать его? Смешно, двадцать лет прошло…». Стихи первые про него, из-за него, больше так не писалось, и то — самое талантливое, Герман даже хвалил (уже только из-за этих строчек — ты поэт). Она тогда ушла утром, первая, оторвала клочок листка с этим стихотворением, носил его в кармане, потом потерял, расстраивался. Так и её, Веронику, оторвал, носил в кармане, потом потерял, и заметил не сразу, потом, после.
Вероника подумала, что правда понятие относительное, сиюминутное, она хотела, чтоб Герман сказал ей правду, он и говорил, пытался быть честным, пытался быть, зацепилась за это слово: «Вот! Он все время пытался!» Как, впрочем, и ложь. И нет никакой правды и нет лжи.
В пятницу Вероника легла пораньше, от короткого звонка в дверь подскочила, было два часа ночи.
— Кто там?
И уже поворачивала ключ в замке. Он стоял, прижавшись к стене.
Достал початую бутылку коньяку, молча выпили.
— Ответь мне только на один вопрос. Зачем?
— Что?
— Ты знаешь… ты всё знаешь. Зачем?
Он был разъярен. Вероника не поняла, не увидела взмах руки: тарелка вдребезги и по столу стала растекаться лужа крови, быстро, как в кино. Полотенце промокло насквозь, рубашка, всё вокруг меняло цвет. Пока они мыли, бинтовали платком, бинта у Вероники не оказалось, она всё ему простила.
Ночью Танечка прислала smsку: «Надеюсь, ты понимаешь, что это конец. Твои вещи я собрала».
— Я тебя люблю.
— Это я тебя люблю.
— Я не мог больше без тебя. Почему ты не звонила? Я тебе писал.
— У меня же нет телефона.
— Каждое утро, каждый день, каждый вечер, каждую ночь…
Потом спали сутки. Вероника просыпалась, сидела в ванной, пила кофе, курила, ни о чем не думала. Приходила к Герману, он открывал глаза, сжимал её и засыпал снова.
На следующее утро проснулся, как только Вероника открыла глаза.
— Сколько времени? Я ещё посплю?
Надо было бежать за справкой Машке, позвонила, отменила встречу — всё равно не успеть, и они ещё не поговорили, ничего не решили.
Герман проснулся:
— Ты помоешь меня?
Рука у него болела, платок присох.
— Мне нужно идти, мы собирались покупать детям обувь.
Он побрился, его бритва была там же. Вышли вместе, Герман проводил её. День был совсем летний, наверное, последний в эту осень.
— Я люблю тебя.
— И я тебя люблю.
Вероника поняла, что ничего не изменится.
— Пока.
— Пока.
Слёз не было. Совсем. Немного кружилась голова.
Сентябрь 2005г.