Представь себе письменный стол в полутемной каморке,
Где в чашках расставлена сухость кофейных останков,
А в ворохе смятых салфеток проложены норки
Мышами, на вкус познающими прелести «танка».
Пизанская башня окурков вчера докренилась
И пала, собою украсив нетронутость пыли…
Представил? А в воздухе спертость разлита, и гнилость…
Вот там, дорогой, мы с тобою написаны были.
Писатель, жестоко страдающий холециститом,
Всклокоченный, нервный, на нас сублимировал злобу
И связывал в узел — талантливо и неизбито,
Страдая от боли в боку, тошноты и озноба…
Ты знаешь, о чем я мечтаю? Чтоб как-нибудь кофе
Закончился в банке (подальше бы спрятать «беретту»),
А может быть высохла водка в заляпанном штофе,
И он бы на улицу выполз, сощурясь от света.
А там его теплая вдовушка, вдруг, да отловит,
Почистит, понежит, а может случиться — оженит!
И темною ночью, прижавшись к больному и злому,
Нашепчет на ушко счастливое нам продолженье.
Стеклянная Галка
Писатель, представь, был не ангелом и не героем.
Он в воздухе спертом свою сублимировал злобу,
поскольку он с юности самой страдал геморроем,
боялся обедать, чтоб не потревожить утробу.
Он нас сочинял на желудок голодный урчащий,
курил сигареты и чашки не мыл после кофе.
Садиться не мог и поэтому вечно стоящий
на этой противной своей медицинской Голгофе
что может сказать он о нас — злой, измученный, пьяный,
хотя и талантливый? Нервен, небрит и всклокочен —
он, как пародист, замечает в нас только изъяны,
он односторонен, ворчлив, раздражен и неточен.
И вот я мечтаю, что кончатся кофе и водка,
и он геморройной походкой — с авоськой за ними,
подхватит его на углу разбитная молодка,
оженит, подлечит и даст ему новое имя.
Тогда он продолжит нас в новом счастливом романе
и сам будет счастлив, забудет дурное и злое.
А мы будем счастливы — он занимается нами,
что все-таки лучше, чем мерзкий удел геморроя.
